Текст книги "Темнолесье (СИ)"

Автор книги: Жан Рене

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

ГЛАВА 7

Лобное место, где вершит закон король, или какой другой земной владыка, всегда вычурное, красивое. Казни, как представления бродячих актёров, декорациями красны. Эшафот чёрной тканью задрапирован, Глашатаи о совершённых преступлениях сообщают, на палаче колпак с прорезями, инструменты блестят, среди народа продавцы воды и сдобы снуют. Королевская казнь – это зрелище, которое не только создано в назидание, но и для развлечения.

Совсем другое дело – казнь ведьмы или колдуна. Сенельцы не ищут зрителей. Им безразлично, придут ли на казнь жители города или деревни. Будь их воля – прямо в лесу убивали бы тех, кто тёмное колдовство творит. Но для того, чтобы душа колдуна призраком в мир не вернулась, надо его тело кипятком мучить, да с ритуалом и заклятьями. Вот и получается, что проще колдуна туда везти, где можно эшафот построить с ведьминым троном и очагом. Говорят, что сенельцы долго спорили с правителями, силясь доказать, что не стоит убивать колдунов на людях. Но тут им пришлось уступить. Ведь каждый убитый колдун – доказательство того, что не дремлет власть, что она заодно со святошами. Колдунов простой народ не любит. Потому и привечает святош. Потому и верен тому правителю, что огнём и кипятком чёрную магию уничтожает.

Лобное место для казни Егеря и Деи сколотили из тех же досок, что на прошлый эшафот использовали. Добавили ещё, чтобы второй ведьмин трон возвести. Между тронами чашу бронзовую для очага поставили, и котёл над ней подвесили. Самый большой, какой в деревне нашёлся. Ни чёрной драпировки на эшафоте не было, ни продавцов в толпе. Сенельцы спешили побыстрее от колдуна да ведьмы избавиться, потому даже на помост приговорённых по приставленным доскам поднимали. Егерь сам взобрался, а Дею один из служек, здоровенный детина, на плече нёс. Радан не посмел святош ослушаться, что на казнь его призвали. Стоял в толпе, чувствуя дружеские похлопывания по спине. Всего сутки прошли с тех пор, как в деревню сенельцы и конники пленных привели, а уже кипела вода в котле, стояли наготове корноухие адепты Ордена, готовясь казнить служителей тёмных сил, уже затихла толпа, готовясь к зрелищу. В эти секунды припомнилось парню, как стоял он вот так на казни Горана. Тогда невеста лицом ему в грудь ткнулась, не желая видеть мучений убийцы. Теперь же она привязанная и почти сомлевшая на ведьмином троне сидит. Служки её всей одежды лишили. Белым пятном на эшафоте из грубо сколоченных досок тело её светится. Лицо разбитое распухло, глаза в щёлочки превращая. Волосы прекрасные свалялись, словно пряжа спутанная. Егерь получше выглядит. Смотрит с вызовом, время от времени честит святош словами непотребными. У обоих на шеях верёвки заговорённые.

Вдруг что-то в мире изменилось. Сначала движение пропало. Словно остановилось время, словно испугалось того, что случится. Антоне застыл, руки расставив. Ладонями в затылки приговорённых целится. Рот раскрыт. Только-только волшбу творил, слова шептал, что должны были жизнь в Дее и Егере удерживать, а теперь стоит, не шелохнётся. Ковши в руках служек паром исходят. Вот-вот на кожу невесты Радановой кипяток прольется. Стоят святоши, не шелохнутся. Народ тоже застыл. Ни звука голосов, ни шороха одежд, ни шума ветра. Радан головой вертит, пытается понять, кто с ума сошёл – мир вокруг или он сам. А ещё в душе надежда теплится, что Егерь решил себя колдовством спасти, а заодно и Дею. Но чего он ждёт тогда? Чего не разорвёт путы и не раскидает святош и воинов? Сидит, глаза вылупив.

Только так подумал Радан, сразу звуки и движение в мир вернулись. Кипяток на руки приговоренных хлынул, Антоне заклятья зашептал, а Дея завизжала. Через секунду к её голосу Егерь свой рёв добавил. Забились бедолаги на тронах, а святоши привычно ковш за ковшом черпают, и льют на врагов своих. Даже со своего места видит парень, как некогда белая кожа милой ярко-красной стала. Как рот в крике кривится. Звуки казни сердце рвут, но заткнуть уши сил нет. Пошевелиться сил нет. А к визгу Деи и крикам колдуна добавился хохот рыжей богини. Смеётся над Раданом, над надеждами его разбитыми, которые сама и внушила. Смех этот из парня клещами раскалёнными разум тащит. Болью в сердце, дрожью в коленях, криком великим отражается.

Вдруг хорошо Радану стало. Мысли потекли, словно маслом смазанные. Спокойствие на волнах разум его качает. Вокруг уже нет ни изб крестьянских, ни толпы жестокой, ни помоста, на котором милая в агонии бьётся.

Лес диковинный. Буки да дубы вокруг. Птицы в кронах песни весёлые поют. Благодать! И Дея тут. Стоит, к стволу спиной прижимается. Ни ран страшных, что кипяток на коже выжигает, ни лица в кровь разбитого. Красивая у него Дея. Всем на зависть! Улыбается, руки к нему тянет.

"Иду, милая! Иду…"

* * *

Толпа сначала от Радана отхлынула, когда он на неё с кулаками полез. Потом разобрались. Поняли, что в безумие впал. Быстро и споро скрутили, связали, словно зверя лесного, что в силки попался, да оттащили под стеночку. Позже разберутся. Сейчас на казнь поглядеть охота. Чай не каждый день в деревне развлечение такое случается, а тут подряд экзекуции идут.

Когда умерла ведьма, а колдун еще хрипел, душу на последних ниточках в теле удерживая, успокоился Радан. Глаза в небо синее устремил, улыбается счастливо улыбкой юродивого, слюну изо рта пускает. Мужики, с позволения лева Антоне, в сарай бедолагу заперли, как и в прошлый раз. Очнётся, тогда за синяки свои спросят. А нет – ещё один деревенский дурачок появится. Невелика обуза. Главное, что Егерь и его подружка сдохли. Можно жить спокойно, лесных тварей не опасаясь.

ГЛАВА 8

Агнешка мала еще. Кроха совсем. Даже за стол садясь. ручками подтягивается, о края стула опираясь. Не часто малышке в последнее время перепадает счастье поесть сытно. Когда с ней сестрица жила, всё по-другому было. Миленка в услужении у богатых крестьян работала. Полы мыла, огород полола и бельё стирала. Работящая была. Хозяева щедро Миленке платили. И задаривали её от щедрот своих.

Агнешка всегда в обновках ходила. Пусть ношенных-переношенных да застиранных до дыр, но сиротам не из чего выбирать. Любая новая тряпка в радость.

А теперь, когда Миленка в лес ушла, и этого лишилась малышка. Хорошо хоть, что на их лачужку старую никто глаз не положил. Никому не нужны ни лачужка, ни Агнешка. Только побираться оставалось. На словах жалели ее, да на деле только чёрствым хлебом да плесневелым сыром одаривали. Мала ещё, чтобы как Миленка до седьмого пота работать, да между делами похоть хозяйских сыночков тешить, подарки щедрые получая. Что взять с худышки шести лет от роду?

Была у Агнешки мечта. Тайная. Если кто узнает – задразнит до слёз. Не верила она, что Горан сестрицу снасильничал. Не верила, что убил жестоко. Даже на похороны не пошла. Убежала на околицу. В старом заброшенном доме пряталась, пока селяне невесть кого, на Миленку похожую, хоронили.

Ещё была у Агнешки тайна. Да такая, за которую святоши на ведьмин трон посадят, даже оправдаться не дадут.

* * *

– Иди отсюда, мразь! Хватит лыбиться!

Агнешка, что через забор во двор заглядывала, детским смехом привлечённая, голову в плечи от страха втянула, и бросилась вниз по улице. Сынок Бояна, зря что двенадцати лет от роду, ростом да статью иным мужикам не уступает. Все деревенские мальчишки его боятся. Кулаки тяжёлые у Здзислава, а нрав как у дикого зверя из тех, что в Темнолесье обитают.

Агнешка уже корит себя за то, что нос свой высунула, что рискнула полюбоваться на игры весёлые. Ребятишки ей вслед улюлюкают, свистят и слова непотребные выкрикивают. Боян в кузне работает. Некому на детвору прикрикнуть.

– Ведьма!

Полено пребольно в спину ударило. Агнешка ойкнула, да припустила вниз по улице, путаясь в подоле ушитого платья. Всю жизнь её и сестрицу селяне ненавидели. И было за что. Матушка Агнешки и Миленки на ведьмином троне жизнь свою закончила. Вдовицей она была. Жила с дочкой. Да грех на душу взяла. Связалась с колдуном, Агнешку от него нагуляла. Хотели в котле и новорождённую сварить, да главный из святош запретил. Молочная сестрица с трудом Агнешку вырастила. Кормилиц на коленях упрашивала, чтобы к груди дочь колдуна приложили. Девочка росла худенькой, но здоровой. Миленку мамкой считала. Вся деревня её ненавидела, а Миленку только терпела. Но Агнешке было всё равно. Ведь другой жизни кроха не видела. И только сейчас, когда одна осталась, поняла, каково это – быть изгоем.

Не выдержала. Слёзы из глаз брызнули от обиды. Когда до реки добежала, ревела уже в три ручья. Умыла личико, пошмыгала носиком-картошкой, и по берегу вверх по течению зашагала. Вот уж последние дома из виду скрылись. На том берегу Темнолесье к самой воде подступает. А Агнешке не страшно. Она людей боится. А Темнолесья – нет.

А еще ждёт Агнешку тайна. С полчаса вдоль реки шла. Куст знакомый она уже издали приметила. Сразу за ним валун большой, что круглые бока в речке моет. Агнешка привычно на него взобралась, уселась, поёжилась от брызг ледяных. Хоть и холодно крохе, хоть и платьишко насквозь водой пропиталось, но на душе спокойно. И минуты не прошло, как на той стороне между деревьев светлое пятно мелькнуло. Вышла на берег Миленка, улыбнулась ласково сестрице. Агнешка сидела, коленки обхватив, но, увидав Миленку, на ноги вскочила. Все печали позабылись. Уж в третий раз сестрица её сюда зовёт. Странно так зовёт. Голос Миленки в голове звучит. Поначалу боялась кроха. Не рисковала из деревни отлучаться, но потом решилась. И не пожалела нисколько. Сестрица всё в том же платье, в котором в лес ушла. Лицо румяное да весёлое. Правильно Агнешка не верила в её смерть. В первый раз совсем немного поговорили. Грустила Миленка по Агнешке, но к себе не подпускала, да и сама через реку не перебиралась. Только наказала никому об их встрече не говорить и отправила обратно в деревню, пока сенельцыне вернулись, что с солдатами в лес ходили, чтоб Горана поймать, обратно не вернулись.

Второй раз Миленка позвала сестрицу ночкой тёмной, сразу после казни колдуна. Кроха ни секунды не колебалась. Бежала всю дорогу. Хорошо, что луна светила ярко, а то бы споткнулась Агнешка, да ногу бы сломала. Миленка уже ждала её на берегу. Агнешка многое хотела рассказать сестрице, тараторила без умолку, на детвору, что прохода ей не даёт, жаловалась, про казнь колдуна рассказывала, домой вернуться просила. Миленка с улыбкой слушала, не перебивала. Понимала, что выговориться сестрице надо. Потом спросила:

«Агнешка, ты и правда хочешь, чтобы я вернулась к тебе?»

Девочка так закивала, что казалось, голова от тонкой шеи вот-вот отвалится.

Миленка улыбнулась довольная, потом сразу посерьёзнела.

«Тогда я тебе кое-что расскажу…»

Но рассказать ничего Миленка не успела. Заозиралась, будто прислушиваясь к чему. Теперь и Агнешка услышала. В стороне деревни какой-то зверь кричал.

«Чу…ха!»

Виновато улыбнулась Миленка, строго настрого приказала не сходить с тропинки и в деревню возвращаться, а сама за деревьями скрылась. Показалось Агнешке, что там, в чаще, её какой-то зверь дожидался. Но потом решила, что привиделось ей. Усталая обратно вернулась. Когда вверх по улице к лачужке своей семенила, увидела, как Радан, офицер королевский, в одних подштанниках да с палашом в руке в дом свой заходил. Странным это сиротке показалось, да не придала значения особенного. Ведь Миленка вернуться обещала! Душа Агнешки от радости пела, улыбка несколько дней личико озаряла. И казнь Деи и Егеря, и безумие Радана были ей безразличны. Какое ей дело до деревенских и городских, когда сестрица вернуться обещала?

И вот, на следующий день после казни, средь бела дня, позвала её Миленка. Кого другого после историй с Гораном хватились бы, да и вообще мамки за порог бы не пустили, но не Агнешку. Не было у неё мамки. Только Миленка, которая сейчас весело поверх струй речных на неё смотрела.

«Ну что? Хочешь, чтобы вернулась я?»

«Хочу! Конечно хочу!»

Агнешка кивает. Чуть с камня не упала, пританцовывая на радостях.

«Тогда слушай. В лес меня Горан завлёк, убить хотел. Да защитница нашлась! Фея добрая. Зовут её Стешка. Она чистые души от зла спасает! Вот и меня спасла!

«Спасибо ей! Огромное!!»

«А ты ей сама это спасибо скажи…»

Миленка обернулась, позвала. Из леса женщина показалась. Красы невиданной. Платье на ней красное. Ткань дорогая. Такой Агнешка даже на дворянках и купчихах не видела. Волосы рыжие словно облачко, губы – алые маки, улыбка ласковая, взгляд внимательный да добрый. Такой и должна быть фея настоящая. Агнешка от радости аж в ладошки захлопала.

«Спасибо, добрая фея!»

Стешка смотрела на детскую радость, как смотрит мать на шалости дочки. Агнешка не привыкла к такому взгляду. Только Миленка так на неё смотрела. А теперь не только сестрица ей защитой, но и могущественная фея. Словно мысли девочки прочитав, Миленка молвила:

«Стешка хочет в гости к тебе наведаться вместе со мной. Хочет наказать обидчиков, объяснить, что плохо сиротку обижать. Но, чтобы она прийти могла, ты пригласить её должна. Потому как феи все вежливые очень, и без приглашения никогда ни к кому в дом не приходят».

«Приглашаю!»

Агнешка боится, что вот так, без звуков фея её не услышит, потому кричит через поток, пытаясь заглушить шум речки, что на порогах бурлит и пенится.

– Приглашаю!!

Стешка улыбается, рукой машет.

«Я услышала, Агнешка! Я приду!»

Девочка пискнула радостно и, сестру послушавшись, вновь к деревне зашагала. Главное, ничем себя не выдать. Главное, чтобы никто не догадался – как ей хорошо, и не задразнил бы до слёз.

* * *

Когда худенькая девочка скрылась из виду, Стешка стёрла с лица улыбку. Грустно-грустно головой покачала. Фигура Миленки прозрачной стала, истончилась, да и развеялась как дым, а из лесу слуга богини хищную пасть высунул, к доносящимся с той стороны запахам принюхиваясь.

– Её не тронь! – строго приказала Стешка. – И другим передай!

Слуга огорчённо хрюкнул. В мечтах он уже рисовал себе, как валит на землю Агнешку. Представлял, как хрустят на зубах тонкие детские кости. Увидев его огорчённую морду, богиня заливисто засмеялась

– В деревне много детей. Порезвитесь и накушаетесь от пуза.

Слуга с сомнением посмотрел на хозяйку. Он и его собратья никогда не наедались до отвала. Голод постоянно мучил их племя.

ГЛАВА 9

Сны… разные они у всех. У кого светлые, у кого тёмные, у кого кошмары, у кого счастье безмерное. Молодым парням девки красивые снятся, ласки их горячие да кожа нежная. Девицам женихи снятся, красивые, статные, сильные. Старикам молодость их снится, малым детям игры, в которые не наигрались, да сласти разные.

Агнешке снилось небо. Синее-синее. Небо было непривычное. Не только над головой, но и по бокам. Земля была где-то далеко внизу. Кроха видела крыши деревеньки, в которой выросла, ленточку реки, что блестящей на солнце змеёй разлеглась до горизонта. Ещё Агнешка Темнолесье видела. Деревья сверху что зубья частого гребня выглядели. Поляны видит, зверей разных. Забавные и нестрашные.

А ещё Миленка на околице стоит. Ладонь козырьком ко лбу приложила, чтоб солнце глаза не слепило, и на Агнешку смотрит. А рядом женщина. Незнакомая. Но понимает кроха, что какое-то тёплое чувство к этой крестьянке испытывает. Догадывается. Шепчет:

«Мама…»

Та кивает, рукой машет.

Вдруг сердечко Агнешки удар пропустило. Звери диковинные к мамке с сестрицей подкрадываются. Никогда сиротка таких не видела. Головы как у кабанов, да пасти волчьи, зубами оскаленные. Сами больше телёнка. Почти с бычка-трёхлетка. Тело как у огромной обезьяны с картинок, которые купцы заезжие показывают. Но хвоста нет, а на пальцах когти медвежьи.

Крикнуть хочет, предупредить. Но язык словно к нёбу прирос. А в следующую секунду звери на мамку и Миленку бросились.

* * *

Закричала Агнешка, проснулась. Перед глазами всё еще картина кровавая. В лачужку свет лунный через крохотное оконце проникает, и возле кровати квадратное пятно рисует. На пятно это девочка посмотрела и вскрикнула. Чёрная тень накрыла его. На секунду. Не успела Агнешка глаза поднять и на окошко посмотреть, как исчез ночной гость. А потом дверь скрипнула. Сиротка всегда на ночь поленом дверь подпирала. Взять с неё было нечего, но просто так обидеть могли многие. Дверь с той стороны никто открыть не мог. Агнешка в комочек от страха сжалась. В дверном проёме фигура тёмная появилась. Шаг сделала, другой, в полоску света ступила.

Стешка…

«Фея!..»

Прыгнуло от счастья сердце крохи, но сразу сон вспомнился. Спросила:

«А Миленка где?»

С кроватки вскочила, подбежала, за спину фее заглядывает, всё надеется, что сестрица в лачужку войдёт, обнимет крепко, ласковых слов наговорит. А там, за порогом, никого. Ну, сначала Агнешке показалось, что никого. Потом она увидела…

Звери лесные были точно такие, как во сне. Только в свете лунном они еще страшнее выглядели. Сиротке даже показалось, что смрадное дыхание чует. Зубы скалят, горящими во тьме глазами кроху рассматривают. А Агнешке не страшно. Она не за себя боится. Она за Миленку переживает. А ещё, увидев зверей этих, она вдруг прозрела. Иным взглядом на Стешку посмотрела.

«Ты не фея?»

Богиня головой покачала. Взгляд у неё задумчивый и немного грустный. А Агнешка поняла, почему ей сон такой странный приснился. Поняла, что мамка да Миленка с того света во сне к ней приходили. Предупредить хотели.

* * *

А святошам тоже сны снятся. Святоши ведь тоже люди. Со своими надеждами, горестями и радостями. И сны у них такие же. Кому пытки и сваренные ведьмы и колдуны снятся, кому застолье да пирушка, кому девицы красные. Отцу Антоне снилось Темнолесье. Не вещий это был сон – воспоминание. Вспоминал, как под телами своих служек прятался. Кровь сенельцев ему одежду насквозь пропитала. Слышал, как последний вздох испускают, как звери страшные мёртвых да живых на части рвут, из-за добычи дерутся.

А ещё разговор ведьмы и Радана слышал. Недолго ведьма с офицером проговорила. Бежал под её смех и улюлюканье. Старик надеялся, что не найдут его среди мёртвых. Зря надеялся…

Ещё снилось ему, как на пузе ползал, ноги ведьме целовал да землёй голову посыпал. Жизнь вымаливал. А ведьма улыбалась весело, озорно на своих слуг поглядывала, словно говоря:

«Видите? Что я вам говорила?»

Звери только фыркали и вновь к трапезе своей кровавой возвращались.

Потом приснилось Антоне, как по лесу ходил, таланты свои, с детства привитые, использовал, чтобы Егеря найти. Звери поблизости были – следили, чтобы новый раб службу прилежно нёс. Чтобы всё, что хозяйка приказала, в точности выполнял. А старик и не думал предавать Стешку. Страх великий ему ведьма внушила. Такой, что поджилки тряслись и хотелось в ужасе под землю зарыться.

Всё выполнил в точности. Не тревожил Егеря в логове. Сразу с докладом к владычице побежал.

Напоследок приснилось старику, как Стешка последние указания давала, ещё толикой страха приправила магию свою.

«Жаль, что никто из святош не может меня в гости позвать. Ну, ничего. Главное, Егеря и невесту Радана извести. Ты иди, иди к дороге. Туда скоро отряд подойдёт. Я с гонца деревенского пылинки сдувала, чтобы до города добрался и даже ноготь на руке не обломал».

«Она не убьёт меня! Она поклялась! Богини не могут нарушить клятву!»

«ЧУ! ХА!»

* * *

Антоне проснулся в холодном поту. В комнате никого не было. Он ещё вечером отправил служек в общий дом, выделенный для простых адептов ордена. Он и лева Редо были одни в доме. Редо прибыл во главе отряда сенельцев, примкнувших к конникам в городе. Хоть он и принадлежал к иерархии, но саном был немного ниже, чем лева Антоне. Старик был не против, чтобы этот дородный угрюмый человек поселился с ним в одном доме. Ему было страшно, и он хотел, чтобы рядом был кто-нибудь из своих, не подозревающих о предательстве.

Звук, который его разбудил, донёсся из комнаты Редо. Старик спросонья не мог вспомнить, где он его слышал. Возможно потому, что воспоминания страшными да неприятными были.

«Чу! Ха…»

Святоша вздрогнул. Остатки сна мгновенно улетучились. Осторожно, на цыпочках он вышел в гостевую и, уже зная, что увидит, подошёл к распахнутой настежь двери, ведущей в комнату лева Редо.

Стешкин слуга довольно похрюкивал, то и дело ныряя мордой в огромную рану на брюхе святоши. Лева Антоне уже один раз видел, как поедают своих жертв твари Темнолесья. Зверь выедал внутренности, и только потом принимался за мясо с рук и ног. Тело толстяка дёргалось каждый раз, когда слуга выдирал из него очередную порцию кишок.

Взгляд красных глаз буквально ожёг старика. Он уже собрался броситься из комнаты, но зверь приветственно хрюкнул, узнав предателя, и вернулся к своей трапезе. На подгибающихся ногах старик вышел вон из комнаты, добрался до своей постели и рухнул на неё навзничь, рыдая от стыда и страха.