Текст книги "Темнолесье (СИ)"

Автор книги: Жан Рене

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц)

Темнолесье
Жан Кристобаль

ГЛАВА 1

«Чу! Ха… Чу! Ха! Чу… ха…»

– Что это, Радан? Никак птица какая на болоте кричит? Странно как-то… Ни разу такого крика не слышала… Радан?

– А?

– Ты меня слышишь?

– Слышу, Дея. И это "чу… ха…" слышу. Может, зверь какой?

– Ты куда? Не ходи за порог! Не смей!

– Я к окну, глупенькая. Гляну, чего там. Спи, не волнуйся.

– Не могу. Птица эта странная.

– Да с чего ты взяла, что это…

– Радан? Радан, что с тобой? На тебе лица нет. Что там?

– Ничего. Спи…

– А вот и нет! Говори, что видел!

– Ничего. Показалось. Полнолуние шутки шутит.

"Чу! Ха…"

* * *

За месяц до…

Сенка приподняла подол, коснулась босой стопой воды. Брр… Ледяная совсем. Лето на дворе, лес птичьим гомоном полнится, а здесь, в Темнолесье, словно хоромы королевы снегов. Ни за какую награду не рискнула бы Сенка одна в такую глушь забрести. Но так то если б одной пришлось…

Девица обернулась, поискала взглядом Горана. Вот он, ее ненаглядный. Всем хорош Сенкин любимый. Высокий, косая сажень в плечах. Силушкой может с любым в селе потягаться. А красив-то как! Глаза голубые, что два омута. Утонуть можно, себя забыв. Да и утонула Сенка. Давно утонула, отдав всю себя суженому. Никого не слушала. Подруги шептали:

"Стыдоба какая! Неужто девка за парнем должна ручной собачонкой бегать? Где это видано?"

Только улыбалась Сенка. Улыбалась, да тайком от мамки бегала на свидания. Не могла не бегать.

– Поздно уже… Вернемся?

Сенка виновато посмотрела на Горана. Гигант улыбнулся. Спросил ласково:

– Устала, милая?

– Устала. Зачем мы здесь, Горан? Могли бы на старую мельницу сходить…

Парень поморщился, потом шагнул, приобнял милую.

– Глянь, красота какая.

Котёнком пригревшимся прильнула к нему Сенка. Разве что не замурлыкала.

– Красота…

Дубы ветвями высоко над головой сплелись. Шатёр зелёный от жаркого солнышка Темнолесье хранит. По подлеску тени странные бродят. То ли ветви ветер шевелит, то ли птицы в кронах с ветки на ветку перепархивают. Но гомона пичужек не слышно. Может, ко сну готовятся? Только журчанье прозрачных струй. Родник из-под корней пробивается, бурлит крошечными водоворотами и скачет по камням куда-то в сторону непролазного бурелома. Больше ни звука.

Нет, не скажет Сенка, что никакое Темнолесье не красивое. Не поведает, что могильным холодом веет от этого леса. И тишина эта странная… Подлесок весь дубы убили. Кривые ветки сухостоя словно пальцы невиданных чудищ. Вот-вот оживут и сомнут жалких людишек. Да и тишина эта…

Но пока рядом Горан, не боится ничего Сенка. Горан её от любой беды сбережёт.

Словно прочёл её мысли парень, повернул к себе лицом и в алые губы впился. Поцелуй крепкий-крепкий. Аж дух захватило у Сенки. Всё на свете позабыла. И лес этот, и тишину, и мамку… Неважно это. Важен только он, Горан. И руки его ласковые да сильные. Опустился он на колени перед зазнобушкой своей. Платье и исподнее у Сенки простое, домотканое. Пальцы парня медленно и осторожно краешек ткани приподняли. Словно от грубой земли самоцвет очищая. Ножки у Сенки стройные. Кожа белая, нежная словно шёлк. Девица все желания своего милого угадывает. Не первый раз он её ласкает. Придержала подол, а он поцелуями бёдра покрыл, раздвинул их немного, губами ложбинки коснулся. Жар сразу по низу её живота разлился, ноги ватные стали. А Горан уже поднялся, платья милой через голову стянул и припал губами к груди. Язык острые соски лижет, пальцы словно впервые по телу любимой скользят. Сладко стонет Сенка, выгибается, тает в руках любимого. Путаясь в завязках, снимает с Горана одежду, оглядывается беспомощно. Не лечь… Лесная подстилка колючая. Парень нависает над ней горой, крепко ягодицы сжимает. Сенка понимает без слов. Обвивает шею любимого, закидывает ноги на его бока, повисает в сильных руках, чувствуя, как его налитая силой и желанием плоть трётся о бёдра. Горан прижимает милую к стволу могучего дуба. Медленно входит в неё. Нежность! Как же он нежен с ней! Сердце бьется испуганной птичкой. В ритме любви стучит. Спина трётся о жёсткую кору, но боли нет. Есть только сладкая нега. Крик рвётся из груди Сенки. Горан стонет в наслаждении, ускоряет движения. Девица, не помня себя, вцепляется в руки любимого. На пике наслаждения она уже не жаждет нежности. Любовник вновь прочёл её мысли, до боли сжал ягодицы. Грубо, но всё равно нежно. Сам исходя радостным рыком, вторя стону любимой.

И снова мурлыкающим котёнком прижалась Сенка к милому. Тихо стоит, не смеет шелохнуться. Сумерки скоро. Тени ночные из-под корней острые языки показывают, словно редкие травинки на вкус пробуют. А ей всё равно. Горан рядом. И никого не надо.

– Хороша! Ой, хороша!

Взвизгнула девица. За милого своего спряталась и испуганно на пришелицу взглянула. Красивая, стройная. Одежда на ней богатая. Таких тканей Сенка отродясь не видела. Что благородная в такой глухомани делает? Почему так по-хозяйски на них смотрит. Да и взгляд этот… Вмиг страхи прежние вернулись.

– Что ж ты прячешься, милая? Покажись, не бойся.

Хоть голос и ласковый, да Сенка себя безродной собачонкой чувствует. Всё крепче пальцами в руки Горана вцепляется. Защиты ищет. А милый застыл, не шелохнётся. Шелестит платье. Вокруг Горана обходит пришелица. Языком довольно цокает.

– Хороша!

Страх и стыд девицу душат. Прижимается к Горану, трясётся вся.

«Сделай что-нибудь, милый! Скажи, чтоб уходила! Негоже ей меня словно птичку диковинную разглядывать!»

– Подержи её!

Не сразу поняла Сенка, что богачка любимому эти слова говорит. А Горан схватил за волосы милую свою. Крепко схватил, как овцу перед закланием. Ближе шагнула пришелица, споро грудь Сенке ощупала, живот погладила. Потом пальцы между её ног запустила. Грубо, больно. Вскрикнула девица, слёзы на глазах выступили. Забилась в руках Горана. Он поглядел на богачку, словно совета спрашивая, потом по лицу Сенку ударил. Ладонью. Со всей силы. Заскулила бедняжка. С обидой, горько заскулила.

А Горан хохотнул и спросил у пришелицы:

– Что, прямо здесь?

– А сил хватит? Ну, да ладно. Помогу.

Потом глянула на Сенку, слёзы проливающую. И показалось девице, будто лютый волк на неё смотрит. Глазищи рыжие, почти жёлтые. Красота богачки с этими глазами словно мириться не хочет. То обычными они становятся, а то злыми, охряными. Улыбнулась, как оскалилась, и руку на причинное место Горану положила. Покосилась туда Сенка, вздрогнула. Не может у мужика такой огромный быть… Или может? Сенка кроме Горана и не знала никого.

– Начинай!

Тут же наземь бросил её милый. Сучья, как иглы, кожу на коленках проткнули. А он навалился сзади, притянул Сенку.

– Больно, Горан! Больно!

А любимый словно и не слышит.

Пришелица подняла юбки, присела напротив. Сенка сквозь слёзы видит, как бесстыжая богачка сама себя ласкает. Пальцы мокрые её видит, видит, как глаза закатывает, как шепчет слова на непонятном языке. Всё громче, громче! Потом бросилась к Сенке, впилась ей в губы поцелуем. И сразу такая боль скрутила Сенку, какую она за всю свою недолгую жизнь ни разу не испытывала. Крик рвётся из груди, да богачка губ не отводит. Вцепилась, словно клещ. Хочет вырваться Сенка, да Горан держит её крепко. И кажется ей, что не любимый это, а зверь какой лесной. Словно медведь с ней забавляется, похоть свою ублажая. Как терпеть уж невмоготу стало, мир чёрной дымкой застлало. Сомлела девица.

– Скоро хватятся её. Мне уж в деревню нельзя. Оно того стоило?

– Дурак ты, Горан. Твоя сила только-только дозрела, но и перезреть может. Ещё немного, и поздно было бы. А девка хороша! Хороший окот будет!

– Не мало ли? Всего два щенка?

– Остальных по лесу отлавливать будешь. Мало ли дур, по грибы в глухомань забредающих.

– Поди старухи…

– А тебе меня, молодухи, мало?.. Ладно, я их своей силой призову, не скули. Глянь, очнулась зазноба твоя.

Сенка открыла глаза, глянула по сторонам. Уж темно в лесу, но поляна ярко-ярко луной освещена. Рядом стоят богачка давешняя и Горан. Разглядывают её. Горан без одежды… Вздрогнула девица, вспомнив всё. Глянула на себя. Тело её под лунным светом словно мраморное, и что-то не то с ним, а что, не поняла спервоначалу. А потом разглядела. И закричала раненной птицей. Живот огромный заколыхался, заходил ходуном, а богачка да Горан её за руки схватили. Сесть не пускают, а сами хохочут в голос.

Чувствует Сенка, как что-то в ней ворочается, наружу рвётся. Боль вернулась, да такая, что хоть волком вой. И завыла, бедняжка… Тоскливо. Поняла, что кончина близко…

ГЛАВА 2

«Радан! Радааан!»

Поле выжженное. За ним лес. Недалече, всего шагов сорок. Голос тонкий девичий его зовёт, соловьём заливается. Нежно, тоскливо зовёт.

«Радан…»

Сердце к родимушке рвётся, спасу нет. Там она, любимая, на опушке его дожидается, слезу горькую роняя. Только поле перебежать. Перебежать, и в объятьях крепких закружить, зацеловать.

«Я здесь, милая! Не плачь, глупенькая! Не смей плакать!»

«Радан!»

Пепел ноги босые жжёт, дым горло когтями острыми дерёт. Шаг… Ещё… Десять… двадцать…

Увидела.

«Милый!»

Как же она хороша! Волосы рыжие фатой диковинной по спине и плечам рассыпаны, руки белые к Радану тянет, зовёт.

«Сейчас, любимая, сейчас…»

Как же звали зазнобушку? Лоб морщит молодец. Шаг замедляет.

«Радан?»

Странно… Всё никак лица не разглядеть. Груди налитые. Внизу живота треугольником пушок рыжий, ноженьки стройные. Складная да ладная фигурка. А лица не разглядеть. И имени не вспомнить.

«Милый…»

Стонет от ласк милая, обнимает его ногами и стонет…

«Вся твоя, без остатка, вся твоя!»

«Радан!»

Тряхнул головой парень, наваждение отгоняя, глянул, ахнул…

Не птица, не зверь, не человек. Странная тварь пасть клыкастую разевает. Шипит нечеловечьим голосом.

«Радан! Раданшшш…»

Глаза жёлтые саму душу жгут огнём немилосердным, когти в нетерпении землю роют.

«Шшш… Раданшшш… Чу… Ха…»

Крик из груди рвётся, мир в осколки разбивая. Поле сгоревшее – вдребезги, лес – вдребезги. В охряных глазах – досада. И мудрость…

«Радан»

– Радан, милый, просыпайся! Нарочный от сенейцев пришёл.

Светлица уже солнцем залита. Дея над ним склонилась, за плечо теребит. Волосы русые в косу убраны, глаза карие озорно смотрят.

– Соня. Утро уже! Уж и не знала – будить, нет. Стонал, да не просыпался. Гонец вон от святош пришёл.

Улыбнулась виновато. Щёки слегка розовые, словно яблоневый цвет. Ах, Дея!

Притянул, поцеловал крепко. На ноги вскочил. Сенейцы ждать не любят.

Служивый люд, от солдат до маршалов, споро одеваться привык. Да и не нужно быть при полном параде, когда к святошам идёшь. Чай не чиновники высокого ранга и не королевские вассалы. У ордена, конечно, власти поболее, чем у земных владык. Но сенейцам все эти плюмажи да эполеты, что волку капуста. Далеки они от суетной жизни.

Простое походное одеяние лейтенанта, привычный палаш на поясе – вот и весь парад.

* * *

Деревня шумом с раннего утра полнится. Коров на выпас гонят, от дома старосты стук топоров слышен, девицы с полными корзинами к реке спешат. Стирать будут, пока солнце припекать не стало. Благодать!

Возле забора служка с ноги на ногу переминается. Налысо обритый, всё лицо в ритуальных шрамах, вместо ушей – огрызки. Уши послушникам еще в детстве отрезают, в орден посвящая. В который раз сенейцев Радан видит, всё привыкнуть к их виду не может. В городах этой братии не встретишь. Нечего им там делать. Только на казни иногда являются, да и то, если какую ведьму вблизи города поймают. Да редко такое бывает. Чёрная магия силой Темнолесья питается. Нельзя ведьмам и колдунам от своих дубрав отдаляться. Творят зло далеко от больших городов и столицы. А куда зверь – туда и охотник. Вот и ходят по лесам да дальним селениям безухие. Словно корноухие волкодавы, что от зверья отары стерегут. Радан же всегда в охранении при городах служил, вот и не успел насмотреться на святош.

– Господин Антоне к себе просит, лева Радан. Велел передать, что дело срочное.

Радан кивнул и вперёд служки зашагал к дому старосты. Выйдя на крошечную площадь, ахнул в удивлении. Споро святоши работают. Эшафот готов уже. И помост, и очаг, и ведьмин трон. Солдаты Радана только вчера Горана изловили, а уж сегодня казнь назначена. Но негоже лейтенанту в дела сенейцев вникать. У него своя служба, у них своя. Хоть не любил их методов Радан, но в этот раз своими руками бы колдуна заколол. Того, что обманом невесту в лес завлёк, смерти лютой предав. А потом еще пять молодых девиц сгубил.

Радан вспомнил, как неделю назад последнюю жертву видел. Милинка её звали. Красивая. Личико колдун не тронул, а вот лоно всё словно ножом изрезал.

То, что Горан колдун, святоши сразу поняли. Они ещё после пропажи Сенки и Горана в деревне безвылазно сидели. На силу магическую надеялись. Тогда-то и одна из девиц, что чуть в лапы колдуна не попала, про Горана рассказала. Не сгинул жених Сенкин. Колдуном оказался. Днём святоши лес обшаривали, возвращаясь под вечер несолоно хлебавши. А через пять дней колдун прямо из деревни чарами жертву призвал. Господин Антоне говорил Радану, что такое мог сделать только очень сильный колдун. И не просто сильный, а Егерь Темнолесья. Только повелитель ведьм и колдунов мог охранные заклятия обойти. Когда, кроме Сенки, ещё четверых девиц Горан уволок, Антоне в столицу депешу отправил. Вот так лейтенант и его отряд и попали в деревню. Но и они бы Горана изловить не смогли, если бы Дея не предложила себя как приманку. Долго умолял её Радан, да куда там.

Сенейцы всей компанией морок наводили, чтобы Горан отряд не заметил. Не смог похоть свою колдун сдержать, когда красавица Дея сама в его угодья пожаловала. Солдаты вмиг его скрутили. Он и дотронуться до Радановой невесты не успел. А Антоне всё языком цокал. Не понимал, почему сенейцы так легко Егеря одолели. Почему-почему? Молодцы потому что. Все молодцы, и святоши и гренадеры. Одно жалко – не смогли хорошенечко отпинать убийцу. Сенейцы его для пыток берегли.

* * *

Господин Антоне Радану при первой встрече безобидным и жалким показался. Лысый тщедушный. Стрелки усов грустно к полу провисли. Глаза бесцветные. Ни злобы в них, ни доброты. Ничего. Голос старческий надтреснутый. И такой же бесцветный. Но стоило старику первые слова молвить, как у смелого королевского служаки нехорошо ёкнуло сердце. Нет, лева Антоне не говорил с ним повелительно. Даже наоборот, заботливо, словно с нерадивым сыном, которого следует наставлять и поучать. Но сила в словах была такая, что про немощь сенейца Радан вмиг позабыл. Сама смерть с ним говорила. Лютая, безжалостная. Наслышан был воин королевский, как сенейцы, с высочайшего дозволения правителей, целые деревни огню предавали. Те, где своих колдунов да ведьм покрывали. Ни один земной владыка слова поперёк не мог сказать. Все боялись тварей Темнолесья и помнили смутные времена, когда спасу от них не было. Орден – благо. Орден – спаситель. А сгорит сотня-другая крестьян безродных, так поди новых бабы нарожают. Невелика потеря.

Вот и сейчас робел молодец, порог переступая. А когда увидел одного из своих пехотинцев, в цепи закованного, так и совсем с лица спал.

– Доброе утро, лева Радан. Как почивали? Не разбудил ли вас служка?

Воин на лицо улыбку напустил. Молвил:

– Что вы, что вы, лева Антоне! Быть полезным ордену – честь для меня.

Усмехнулся старец. На дрожащего как лист пехотинца указал.

– Узнаёшь?

Побледнел Радан. Беду почуял.

– Этот один из воинов, что Горана охраняли.

Подумал. Спросил, боясь ответ услышать:

– Неужели сбежал?..

– Нет, не сбежал…

Молчит сенеец, внимательно Радана разглядывает, словно страхом его пропитываясь. Не смеет воин слово молвить. Ждёт.

– Странные речи ведёт пехотинец твой. В первом часу криком всех перебудил. Говорит, что на крыше узилища тварь Темнолесья видел.

– Видел!

Глаза пехотинца огнём горят. Позабыл, что цепи на руках. Машет ими, что птица крыльями.

– Видел, лева Радан. Тело, словно у человека, да руки длиннее. Голый совсем. А голова у него кабанья. Страсть какая тварь жуткая. Жёлтыми глазищами на меня сверкнула, потом спрыгнула и в сторону леса рванула. Быстрая, что твоя молния.

Вздрогнул Радан. Вмиг ночные страхи припомнились. Как сквозь вату слышит слова сенейца:

– Не может ни одна тварь незамеченной в деревню войти. Сила наша их за милю чует. Колдун пленённый тебе, солдатик, глаза застил.

Слова ласковые, но за ними огонь пыточных, пальцы отрезанные, ноги перебитые. У святош свои методы, которыми наваждение с околдованных снимают. Запнулся бедолага. Понял, как язык его подвёл. Видать давно понял. Ещё когда не сдержался. Крикнул, тварь увидавши. Теперь от него сенейцы не отстанут.

Радан знает, что не врёт пехотинец. Слёзы его видит, штаны обмоченные видит. Да разве докажешь что святошам? На всё один ответ: «Дознание».

Себя проклиная, молвит:

– Не виновен мой воин. Точно знаю, что невиновен. Видать, что-то проглядели служки твои.

И бровью не ведёт старик. Только внимательно на Радана смотрит, словно решает – приказать в цепи заковать, или сначала выслушать. Затараторил воин, сам себе не веря:

– Видел я эту тварь, когда она к реке по улице сбежала. Даже думал, телёнок какой. Но потом голову свиную разглядел. Мельком видел, решил, что лунный свет шалит.

Страшно Радану. Старику стоит только пальцем шевельнуть, и магия ордена не то что его, весь отряд путами невидимыми свяжет.

Пожевал губами старик, подумал малость, потом мыслям своим кивнул и молвил:

– Прогуляемся, лева Радан?

Кивнул Радан. Тихо дух перевёл.

– Непременно, леве Антоне!

ГЛАВА 3

– Не бывает таких зверей!

Радан, пехотинец пленный и четыре сенейца над следом стоят. Святоши глазам не верят. Не верят, что колдовство их сбой дало. Когти у калитки след чёткий оставили. И лапы задние тоже. Словно человечьи босые ноги отпечатались, да раза в три больше обычных.

– Нет таких зверей в Темнолесье!

Служка оправдывается. Весь скукожился под взглядом господина. Старик укоризненно смотрит. По-отцовски. Да никого эта доброта не обманет. А Радану не жалко провинившегося, который ночную тварь проморгал. Он святош не любит.

– Не опоздайте на казнь, лева Радан.

Улыбнулся. От служивых отвернулся и вверх оп улице зашагал.

Цепи зазвенели, с рук пехотинца в пыль дорожную падая. Магия ордена… Провинившийся служка подобрал оковы и за хозяином засеменил, а Радан всем богам молился, судьбу благословляя. Обманул он Антоне. Не рассказал, что женщину рыжеволосую видел. У калитки стояла и в окно смотрела красавица. А потом своего зверя призвала. Того, что следы оставил. Постояла чуток и ушла к речке. Что удержало воина? Почему не обо всём святошам поведал? Он и сам не знал…

* * *

В который раз Радан стати Горана поразился. Староста говорил, что на селе сильней парня не было. И то верно. Гигантский детина. Там, в Темнолесье, его пять солдат еле связали. Гордый. В плену у сенейцев всё посмеивался. Но сейчас, эшафот увидав, да трон ведьмин, побледнел. Видать, до последнего не верил, что могут его смерти предать. Да уж не убежать.

На шее верёвка заговорённая. Она всю магию высасывает, да и обычных сил лишает. Идёт, едва ноги волочит. Двое служек его под руки поддержали, когда на помост взбирался, споро прикрутили к трону. Деревянное кресло, где сидишь, ноги на двух досках вперёд себя вытянув. Руки в стороны расставлены, и их тоже дощечки поддерживают. Крепко накрепко к ним служки ноги-руки прикрутили, и только потом верёвку заговорённую с шеи сняли. Тут же прояснился взор у убийцы. Взглядом безумным толпу обвёл, словно выискивая кого, а сам шепчет чего-то. А чего – никто не знает.

Лева Антоне за его спиной встал, руки на голову колдуну наложил и заклятье нараспев произносит. Заклятье это не даст молодцу сомлеть раньше времени от пыток, да и подольше не умрёт, боль страшную испытывая.

Рядом чан с водой паром исходит. С утра под него поленья служки подкладывают. Для ведьминого трона много воды нужно.

Радан в толпе стоит, Дею обняв. Невеста в грудь ему носом тычется. Не желает видеть, как человека заживо варят. По кускам…

Сделал своё дело старший из святош, отступил на два шага, место для палачей освобождая. Те долго тянуть не стали. Зачерпнули первую бадью кипятка, на правую руку преступнику вылили. И ещё, и ещё. Вот тут голос подал Горан. Зарычал от боли. Сенейцы дело своё знают. Сварят для начала правую руку, потом левую, потом кипятком ноги обваривать будут, и под конец, если жив колдун останется, будут лить кипяток на причинное место. Эшафот паром исходит. Запах сладковатый над толпой плывёт, словно хозяйка какая недалече кухарит. Орёт, надрывается Горан. И в крике его Радану вдруг имя послышалось. Звал кого-то преступник. Тоскливо, с обидой.

«Аааа!! Сааааа!!! Стешкаааа!!!!»

Вздрогнул воин. Словно его кипятком окатили. Заозирался в страхе. Имя незнакомое. С чего бы? Дея почувствовала. Глаза на него подняла. Взгляд ловит.

– Что, Радан?

Молчит. Только крепче Дею к себе прижимает. Словно за последнее спасение за неё держится. Дух мясной все запахи перебил. Толпа беснуется, умирающего колдуна проклиная, а Радан спиной к эшафоту стоит и в сторону речки смотрит. Она внизу холма сверкает. И чудится молодцу, что на той стороне девица рыжая за казнью наблюдает.

«Стешкааааа!! Ссстешкаааа!!»

Сколько же силы в этом Горане! У кого другого давно сердце бы не выдержало. Или это святоша ему умереть не даёт? С него станется.

Когда крик в хрип предсмертный перешёл, спало наваждение с Радана. Головой тряхнул, остатки дури сбрасывая. Ни у кого такого острого глаза нет, чтобы на таком расстоянии девицу высмотреть. Да и не может никто оттуда казнь видеть. Далеко.

Обернулся молодец, посмотрел, как колдуна с трона снимают, как мясо варёное с костей слезает. Народ деревенский ликует. Так и надо супостату. А на сердце у Радана холодный лёд. Страшно ему. До мурашек на коже, до зубовного скрежета. Словно для него место святоши освобождают. Приобнял милую, шаг вниз по улице сделал.

– Лева Радан?

Воин и не заметил, как старик к ним подошёл.

– Лева Антоне?

– Мы можем поговорить, лева Радан?

Смутилась Дея, легонько пальцы Радана сжала, поддерживая, кивнула господину Антоне, и в одиночку поспешила к дому.

Старик пошевелил блеклыми губами, словно сказать что не решался, потом, вздохнув, молвил:

– Лет тридцать, как я Темнолесье вдоль и поперек исхаживаю. Много неразумных, злыми чарами одержимых, огнем и водой от людского стада отгоняю, но ещё не видал такого. Любой адепт ордена во сто крат сильнее темных тварей. А тут под самым носом мерзость какая-то бегает, да еще и целый месяц девок уберечь от напасти не можем.

– Егерь Темнолесья?

Радану и самому интересно.

– Егерь… – Старик снова губами беззвучно шевелит, думает. Отвечает со вздохом: – Да разве бы мы Егеря смогли так легко одолеть? Да и не осталось их поди. Всех поганой метлой на ведьмин трон согнали.

Радан невольно в сторону эшафота посмотрел. Служки и солдаты доски остатками воды из чана от жижи зловонной отмывают. Обгадился колдун перед смертью. Скоро разберут помост, а завтра на заре уйдут пришлые из деревни. Отряд Радана в столицу отправится, корноухие сенельцы – в леса на охоту за ведьмами и колдунами. Легко, не легко – какая разница. Главное, что дело сделали. Все живы-здоровы.

Словно мысли его прочитав, грустно головой качает старик.

– Будьте осторожней, лева Радан. Не нравится мне все это.

Радан кивнул, учтиво попрощался и вслед за невестой зашагал, на спине своей взгляд сенельца чувствуя.

* * *

Луна, луна… Что же ты делаешь с людьми, небесная странница? Почему сердце то в тоске-кручинушке заходится, а то к небесам взлететь просит? Жемчужной кисеей мир накрываешь. Кому сон крепкий, кому томление сладкое, кому грусть, кому ласки до утра.

Стоит Дея у окна. Тонкое льняное исподнее насквозь лунным светом пропитано. Волосы распущенные по плечам расплескались. Под рубахой до пят тело ладное угадывается. Радан шаг, другой к милой делает. Половица скрипнула. Облаком жемчужным кудри засверкали. Обернулась, улыбнулась ласково. Не нужны слова, милый! Всё Луна за нас сказала, всё ночь волшебная сотворила, намешала, головы вскружив.

Поднял на руки любимую. Как же красива Дея! Взглядом страстным обожгла, руками нежными шею обвила, поцелуем жарким в губы впилась. Лёгкая словно пушинка.

Осторожно, как драгоценность величайшую, к ложу понёс, уложил, рубаху на живот откинул. Беззащитная и желанная Дея. Губами приник к жаркому шёлку кожи, колени и бёдра поцелуями покрывая, пальцами лоно лаская. Сладко стонет Дея. Нежность волной к горлу Радана подкатывает. Осторожно на живот милую перевернул, до спины рубаху задрал. Ладони под живот просунул, притянул к себе. Выгнулась красавица, ягодицы жаром бёдра Радану обожгли. Когда плоть восставшая Деи коснулась, вздрогнула красавица, задрожала от страсти. Глубже… Глубже… Стон сладкий. Руки молодца груди милой сжали. Застыл на секунду, потом задвигался, любимую и себя ублажая. Тени по горнице свой танец танцуют. И только одна неподвижно застыла. Девица рыжая со двора в окно смотрит, ухмыляется.