![](/files/books/160/oblozhka-knigi-v-tot-god-ya-vyuchil-angliyskiy-169338.jpg)
Текст книги "В тот год я выучил английский"
Автор книги: Жан-Франсуа Дюваль
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 9 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
24
Храм Гроба Господня – старинная церковь, расположенная недалеко от рыночной площади, окруженная палисадником в железной ограде. Калитка стучала. Гравий заскрипел под нашими ногами, мы были окружены подстриженными круглыми темными кустами. И в то время как мы обошли кругом запертую церковь, тщетно пытаясь повернуть тяжелую витую ручку, в поисках неизвестно чего, ниши, укрытия, Барбара подобно маленькому зверьку нежно скользила лицом и телом по мне. Я чувствовал, как ее носик и губы движутся по моей щеке, поднимаются к векам и лбу, я отвечал ее прикосновениям, это было нежное давление: ее губы, рот, низ живота, грудь прижимались ко мне, ее волосы лились сквозь мои пальцы, и время принадлежало нам, его можно было удержать, обследовать, растянуть, продлить. Мы даже ни разу не поцеловались, точно зная, что все еще впереди. Это было лишь познание друг друга, нежность тайных ласк, рядом с которыми колокольня, неф, ризница ничего не значили: вся правда была в наших руках, у нас на губах. Никакой другой вечности, кроме остроты мгновений. Мы натолкнулись на деревянную скамейку, наполовину спрятанную кустами. С ее губ сорвался легкий шепот, когда моя рука, скользнув под ее блузку, высвободила грудь; она опустилась на мои колени, выгнула спину, грудь приподнялась, волосы рассыпались по скамейке, лицо смотрело в небо. Я провел ночь, лаская ее тело, заставляя твердеть ее соски, чувствуя вкус ее рта. «А ты знаешь, чем мы занимаемся? А ты меня любишь?» – сказала она, как говорили порой девушки того времени.
25
Барбара ждала нас, сидя одна за столиком в «Кеико» с чашкой чая с лимоном, она улыбнулась, увидев, как мы входим. Ее лицо омрачали едва различимые круги под глазами, как будто мазки туши. «Hello – Hi» [46]46
Привет-привет (англ.).
[Закрыть]. Мы поздоровались, словно ничего не произошло, как совершенно чужие люди, будто оба потеряли память. Между двумя девушками завязался разговор, как если бы меня там не было, который как будто не мог подождать, и его смысл мне было трудно понять, так как они говорили на своем языке. Даже когда Мэйбилин спросила: «Как вчера прошел день рождения Гарри? War es schon? [47]47
Это было здорово? (нем.).
[Закрыть] »– Барбара в двух словах рассказала о прошлом вечере. Считала ли она, что эта ночь была ошибкой, но может ли быть ошибкой нежность между двумя людьми? Обе были в таком радостном настроении, что это меня даже встревожило. Представляла ли Барбара, что все закончится чехардой, как в пьесах Мариво? Воспринимала ли она мое молчание как залог, как секрет между нами, который в то мгновение должен был ускользнуть от Мэйбилин.
26
Когда я был у себя в комнате, всегда слушал программу «Тор of the pops»на моем маленьком транзисторе, который семь лет назад мне купил отец в самом большом магазине нашего города; он прочел в газете, что тем утром там распродается около двухсот приборов по смехотворным ценам. С рассветом, поднявшись раньше обычного, папа и я, тогда он мне казался уже старым – ему было столько, сколько мне теперь, – присоединились к бунтующей около дверей «Большого Пассажа» толпе совсем незадолго до открытия. В 1961 году мини-транзистор – это была вещь! Далеко не у всех был портативный приемник. «Это прекрасная возможность», – постановил папа, и, так как количество было ограничено, пришлось крепко побороться. Отец расталкивал всех локтями, дрался руками, рассекал толпу, пока отнесенный волной, грубым потоком не добрался до прилавка, размахивая деньгами перед двумя потрясенными продавщицами, чтобы маленький мальчик, каким я был, зажал в руках маленькую серую прямоугольную коробку, откуда чуть позже, вернувшись домой, мы вытащили драгоценный транзистор с длинными и средними волнами, снабженный антенной. Я боялся, а вдруг она сломается на наших глазах, антенна, которая указывает неизвестно куда. Эта хрупкая вещица, казалось, связывает тонкой ниточкой наши жизни с теми годами. Все мне казалось хрупким. Вкус жизни. Поцелуй. Поцелуй, увиденный в кино – из множества киношных поцелуев он запомнился мне наиболее четко, – когда мы смотрели старые фильмы и по экрану кинотеатра «Вольтер» шел дождь, туда каждые четверг и субботу набивались толпы местных мальчишек. Из всех томных и стесняющих поцелуев, которыми обменивались на экране герой с героиней, этот потряс мое воображение и отпечатался в памяти. Этот поцелуй я больше никогда не видел, но надеялся, что он появится в одном из фильмов в киноклубе или на ночном сеансе. В тот момент, когда у подножия скалистого хребта, усеянного несколькими деревьями, герой, классический ковбой, целует в губы девушку, любовь всей его жизни, которую он отыскал после множества приключений, красотку из вестерна, как существуют красотки рок-н-ролла, брюнетку с роскошными темными волосами. Ее образ неотступно преследовал бедных мальчишек и стал нашей мечтой на долгие годы.
Они встретились, бесконечно целовались, это был один из самых чувственных поцелуев, какой только видел внезапно притихший, маленький кинозал. Вот оно – наивысшее вознаграждение. А затем прогремел выстрел, резкий револьверный выстрел незримого из-за дерева стрелка, неожиданный и непостижимый выстрел, возмутительный настолько, чтобы на него осмелиться, нужно было быть Богом. Ковбой медленно падает, его губы, за которыми мальчишки следят глазами, отрываются от губ красотки, он поворачивается кругом, и мы видим крупным планом его лицо. Предыдущий образ прерванного нежного поцелуя оставляет шок в наших детских глазах: когда два интимно сливающихся рта перестают быть одним целым, отклеиваются друг от друга, и неожиданно язык ковбоя, вытолкнутый из нежного ротика девушки, втягивается, болезненно западая внутрь. И мы все поняли, что такое смерть. Неуловимость момента будила в нас ожидание этих четвергов и суббот, когда до начала фильма в маленьком кинотеатре от нетерпения поднимался невыносимый свист, подобный я потом слышал в старом театре, который сегодня разрушен, на первых роковых концертах группы «Черные носки» или Джонни Холидея. Вместе с приятелем, у которого была пластинка Элвиса «King Creole»,мы подделали мое удостоверение личности, и я смог, хотя мне не было и пятнадцати, войти вместе с толпой и с бьющимся сердцем предъявить строгим охранникам документ, затем усесться в 8—9-м ряду, позади нас бушевала сумасшедшая компания, а наверху бурлила перевозбужденная галерка, и казалось, что вот-вот кто-то свалится вниз; самые агрессивные местные банды, одетые в черные рубашки, стекались со всех сторон. Еще до того, как концерт Джонни начался, гам, крики, свист достигли предела, этот гвалт был невыносим, как бесконечный оргазм, непрерывный поток звуков слышался со всех сторон, продолжался неправдоподобно долго. Позже я прочел в новелле «Бланш, или Забвение», как Арагон, который был на концерте Джонни, описал эту перевозбужденную толпу, грубую и молодую, пугающую и прекрасную, освободившуюся от оков и тяжести цивилизации, застрявшую в отвратительном мировом конфликте, породившем целое поколение, оно продлилось в период беби-бума, к нему принадлежал и я, и для нас рок-н-ролл становился настоящим знаменем. Когда Джонни, повторив жест Элвиса, появился на сцене буквально ниоткуда, ему не было еще и девятнадцати, в ореоле светлых волос, которым прожекторы придавали неземной вид, преображали и самого Джонни, и его голубой костюм, делали его богоподобным. Он выражал для молодежи все то желание жить, которое содержалось в музыке; мне казалось, что я уношусь далеко, мгновенно преображаюсь – появление «идолов» подобно вспышкам, и длились они не больше двадцати минут, но этого времени им хватало, чтобы возбудить зал звуками гитар и опасной барабанной дробью. Я полностью изменился, ощущал восторг, объединявший в этот вечер всех молодых людей в зале, он был самой чистой и самой сильной сущностью их жизни. Если бы впоследствии они смогли точно выделить эту огромную силу, какую вдохнул в их существование рок-н-ролл! Яд столь прекрасный, сколь и разрушительный, Дженис Джоплин, Джими Хендрикс, Джим Моррисон… Дьявольский эликсир, за него можно было отдать гораздо больше, чем просто душу.
27
Около полуночи, когда я был вместе с Симоном и Барбарой, на рыночной площади мы столкнулись с Гарри, который стоял в очереди перед передвижной палаткой, где продавались хотдоги. Я носом чувствовал смесь запахов, распространявшихся вокруг фургончика, мешанину из вареных безвкусных венских сосисок, раздавленных гамбургеров, жареного лука, взрывной горчицы. Когда мы приходили сюда поздно вечером, нам все же удавалось устроить пир. Последний обитатель рыночной площади суетился под едва освещенным навесом своего убежища, этот продавец, индиец, возможно сикх, был для нас ночным Робинзоном Крузо. Эта ночь, на наш взгляд, едва началась, и мы вытащили немного смущенного Гарри из очереди, чтобы увлечь его к Тэсс. Сначала Гарри не хотел идти, сказав, что он не знаком с этой леди, и это было правдой, и я почувствовал, что пытаюсь соединить параллельные линии. Его стеснение соразмерялось с внешностью, я никогда не встречал никого, кто бы так сильно выражал замешательство, как если бы Портос сначала держал все мировое смущение, а затем уронил его и разбил на тысячу кусочков и отправился с нами к Тэсс, которая жила совсем не близко.
Тэсс была подругой Майка, огромная, настолько жирная, что отказывалась выходить из дома, за исключением тех случаев, когда Майк брал ее под руку, чтобы дойти до Риджент-стрит, для нее это были самые прекрасные моменты в жизни. Два или три раза Майк брал меня к ней after hours [48]48
После занятий ( англ.).
[Закрыть], поздно вечером: Тэсс была из тех, у кого сидят до самого утра. Мебель в ее маленьком доме была современная, поражающая своей оригинальностью: светильники, столы, кресла, сокровища среди сокровищ; стул Корбюзье [49]49
Ле Корбюзье (настоящее имя Шарль Эдуард Жаннере-Гри) (1887–1965) – французский архитектор, представитель модернизма в архитектуре.
[Закрыть], когда на него садишься, кажется, обретаешь самого себя во всем проявлении и, возможно, в искусстве. Этим вечером там, к счастью, было полно народу, в том числе пара американцев с ребенком. «His name Jack Andy» [50]50
Его зовут Джек Энди (англ.).
[Закрыть], – представил Майк, которого я не видел тысячу лет. Его волосы снова потемнели, он напоминал Меркуцио, каким тот изображен в пьесе Шекспира, был слишком рано убит и как будто воскрес гораздо моложе и веселее. Он полулежал на диване, оттягивая струны старой гитары, полностью погруженный в музыку, пылавшую в нем. Джек Энди лепетал в своей колыбельке, Гарри сразу взял на себя роль няньки, и малыш ему улыбался. Симон и Барбара уселись вдвоем (как им это только удалось) на стуле Корбюзье. Тэсс снова и снова варила кофе: «Another сир of coffee, Chris?» [51]51
Еще одну чашку, Крис? (англ.).
[Закрыть] Явспоминаю название песни, которую Майк играл той ночью (он называл это по-английски numbers): «Listen to that number» [52]52
Послушай эту вещичку (англ.).
[Закрыть], – говорил он, когда находил что-нибудь, по-настоящему находил – это был его традиционный способ делать открытия. И так из его инструмента рождалась музыка, она появлялась в такт его пальцам, даже если он набросал ее накануне или как-то вечером, когда шел дождь и Майк сидел у себя в комнате: «What do you think? Pretty good, isn' it?» [53]53
Как тебе кажется? По-моему, неплохо? (англ.).
[Закрыть]Это была музыка, которую вы ощущали моментально, волнующая, тонкая, горькая, иногда резкая, какой сейчас не бывает. Она существовала только тем вечером, в той комнате в квартире Тэсс, в Кембридже, где сходились параллельные линии и где в 4 часа утра, уходя, пропитанный музыкой, нежностью, усталостью и дымом, я обнаруживал спящего в неудобном положении на последних ступеньках лестницы Гарри, а у его ног храпела собака.
28
На следующий день, вечером, Барбара описывала эту магическую ночь Мэйбилин, в ее голосе слышалось волнение, лицо было воодушевленным, тело дрожало, она вся возрождалась в воспоминаниях, я подумал: каждый раз, когда кто-то слышит игру Майка, в этом человеке что-то меняется, волнуется, словно под действием маленького рычага, как будто выбили клин и корабль поплыл по морской глади. Несколько нот Майка были способны изменить ход вещей, уничтожить все то, во что мы верили в музыке, дать понять, что все совсем не так, как кажется на первый взгляд. Каждый раз, беря в руки гитару, Майк переворачивал мир с ног на голову, и казалось, что человечество становится чувствительнее, восприимчивее, выходит новым и единым. Я видел, что жизнь Барбары уже не была прежней, она слушала Майка, и цвет реальности изменился по сравнению с тем субботним вечером у Тэсс – вот именно за это я восхищался Майком, его силой, появлявшейся в нем, как только в руках оказывалась гитара. Ритмы, рождавшиеся под его пальцами, будь это блюз или босанова [54]54
Стиль бразильской музыки, представляющий своеобразную смесь прохладного джаза с различными местными ритмами, среди которых – байау и, в первую очередь, самба.
[Закрыть], или его собственный, им самим придуманный стиль, которому требовалось дать название (ни у кого это уже и не получится, где Майк теперь?), эти ритмы моментально разбивали существование так, что мы сразу входили одновременно и в серьезный мир, и в поэтическую меланхолию. В каждой песне, как бы она ни была полна юным дыханием, слышалось предвестие. Вся жизнь была такой же равнодушной, глухой, как бессмысленный припев. В одной из песен бесконечных печалей появлялись старик – эдакий Иов – и ворон, которые разделяли одну пещеру. Отшельник делился с птицей взглядами на жизнь, радостями, страхами и опасениями, надеждами, и каждый раз припев ворона был неизменен. Старик спрашивал у птицы, был ли он, ворон, с ним счастлив, а тот отвечал: «Yes ту friend, yes ту friend» [55]55
Да, мой друг, да, мой друг (англ.).
[Закрыть]. Он спрашивал, не идет ли дождь, а тот отвечал: «Yes ту friend, yes ту friend».Но когда старик поднимал глаза, он видел, что на небе нет ни облачка. Когда среди ночи старик вскакивал, разбуженный треском костра, и в ужасе шептал ворону: «Скажи, что никогда меня не покинешь», птица успокаивала его: «Yes ту friend, yes ту friend».
29
Всякий раз, когда ждал Мэйбилин после занятий, а погода была дождливой, я говорил, хотя это и было невежливо, что ждал ее зонтик. Это скрывало мое желание идти рядом с ней, прятало чувство, что я готов на все, чтобы она об этом не догадалась.
Она смеялась и упрекала в эгоизме за то, что я пытался поменять тему, а когда я оправдывался, она твердила: «Да нет же, ты эгоист!» Я неплохо овладел искусством держать зонтик, когда начинало накрапывать, а мы направлялись по Стейшн-роуд к центру города, идти нужно было непременно рядом, по скользкому тротуару, обходя, обгоняя, огибая идущих рядом людей, не забывая поддерживать разговор, крутящийся вокруг зонтика. Я утверждал, что это слово кажется мне странным и более наглядным по-английски, так как английское слово umbrella [56]56
Зонт (англ.).
[Закрыть]допускает, что предмет можно использовать для того, чтобы создать тень, так как он должен обозначать вещь, которая защищает от солнца. В то время как французское слово, как суровое картезианство [57]57
Учение Декарта.
[Закрыть], объясняет, для чего существует данный предмет. Мэйбилин поддерживала противоположную точку зрения, но не помню какую именно. Umbrella– это было именно то слово, под которым мы укрывались, о котором спорили, открывали и закрывали вещь, бесконечно практичный инструмент. Во время вызываемых им дискуссий, правда не сразу, он давал выход чувствам, рассеивал, вытаскивал наружу, на время защищал нас. Сегодня я думаю, что жизнь и есть возможность со всей серьезностью обсуждать разницу между английским и французским вариантом слова «зонт», идя с кем-нибудь по улице, несмотря на начинающийся ливень.
30
Английский язык создавал особые отношения, он придумывал нас самих и наши отношения, их, возможно, могло и не быть, если бы не английский, со всеми нашими затруднениями, спотыканиями, неловкостью. Язык наполнен свойственным ему чувством юмора, склонен к абсурду и ко всем тем вещам, которые нам завещала английская литература, – до такой степени, что кажется по-настоящему я пришел второй раз в этот мир именно благодаря английскому языку.
31
У нас родилась важнейшая мысль, что мы только эскиз самих себя. Мне понравилось, как Мэйбилин произнесла это слово по-немецки, в тот момент, когда я пытался развить эту мысль, она заменила им французское выражение. Немецкое слово entwurf [58]58
Эскиз (нем.).
[Закрыть]казалось мне более выразительным, отражающим устремление, движение вперед, а французское слово произносится не столь динамично, нет той решимости, резкости, оно более робкое и изящное. «Of course, you’ve got to look for happiness and not just wait for it» [59]59
Естественно, ты надеешься на счастье и ждешь только этого (англ.).
[Закрыть], – заявила Мэйбилин. Ясным было только то, что сквозило в обоих языках, нужно постоянно совершенствоваться, дополнять образование, мы словно черновик, который нужно приводить в порядок, работать над ним каждую минуту, мы это поняли в тот момент, когда почти начали спорить: мы оба рассмеялись, и я начал рассказывать, что Майк – я ей очень часто говорил о Майке, так как она была с ним едва знакома, и боялся, что у нее не лучшее о нем впечатление: черный плащ, вставные зубы, крашеные волосы, – Майк, возможно, слишком далеко зашел в искусстве преображения себя. Ему было девятнадцать лет, он выглядел как художники или писатели после долгих блужданий наугад, когда чувствуют себя поглощенными рутиной и понимают, что могут отныне быть свободными и самостоятельными, устанавливать свои правила, и он исправлял песни группы «Битлз».
32
Чтобы быстрее попасть в центр, Мэйбилин проделывала один фокус, но он не всегда срабатывал. Когда она выходила от квартирной хозяйки, спускалась по ступенькам, открывала дверь и выходила на улицу, ее сосед, с которым у них совпадали графики, выводил из гаража свой автомобиль. Автобусная остановка находилась как раз напротив, на другой стороне улице, а Мэйбилин как бы случайно бросала: «Do you know what time next bus is?» [60]60
А вы не знаете, когда следующий автобус? (англ.).
[Закрыть]– при этом она прекрасно понимала, что он не оставит ее на пустой остановке, а тотчас пригласит сесть в машину: «Oh, you’re going downtown? Well, I can drop you off if you want…» [61]61
Вы едете в центр? Если хотите, я вас подброшу? (англ.).
[Закрыть]– это был ритуал, и всякий раз ему удавалось придать удивленное выражение. Но иногда она выходила слишком рано или уже поздно, а порой сосед имел столь сосредоточенный вид, был буквально погружен в себя, что она не осмеливалась его прервать или он сам говорил, словно извиняясь: «I’m sorry, I’m afraid I’m driving to Newmarket today…» [62]62
Извини, но я сегодня еду в Ньюмаркет… (англ.).
[Закрыть]И тогда она стояла в одиночестве, как взрослая, на остановке и ждала автобуса.
33
В 8 вечера, когда я снова с ней встретился в баре «Кенко», она переоделась – и сделала это для меня, а я подумал, что не привык к такому – она была вся в черном: черный свитер, черная юбка, и была невыносимо прекрасна, словно кошка, бегущая вечером по крышам между труб, пробуждая на ходу десятки дремлющих мифов. Когда я увидел ее, сразу возникло желание обнять, прижать к себе, но я не мог этого сделать, так как между нами ничего не было. Кем она была, как не простой сокурсницей? Разве мы были не просто друзья, которые любят болтать, возвращаясь с занятий? Этот черный наряд мгновенно сделал ее желанной, подчеркивал фигуру, словно зов, манящий заполнить эту пустоту. Единственным ярким красочным пятном был шелковый красно-белый шарф вокруг шеи, он выделялся на черном фоне, это было просто, но очень эффектно. Из репродуктора Билл Хейли тихо пел «Rock Around the Clock»,и я не мог поверить, что эта музыка, как и эта атмосфера, создана для меня.
Что касается меня, то я тоже сделал усилие. Как я ошибался насчет этого вечера, если надел галстук, зная, что на моем пиджаке с Карнаби-стрит не хватает пуговицы, а на ее месте сиротливо торчит нитка. Мэйбилин тут же заметила и сказала, смеясь: «Look at that» [63]63
Посмотри на это (англ.).
[Закрыть]. Затем, бог знает почему, мы больше не говорили по-английски, как будто в этот раз французский подходил лучше, давая каждому возможность замкнуться в себе. Скорее всего, как мне кажется, французский был новым подходом к нашим отношениям, мы хотели только попробовать. Она настояла, чтобы заплатить за кофе.
34
От ночного клуба «Фолк блю», куда я ее пригласил, у меня сохранилось только пара воспоминаний: обертки от жвачек и атмосфера, которая в те годы царила в этом английском клубе. Музыканты стекались из дальних кельтских краев, из Эдинбурга, Дублина, предместий Лондона. У них было только одно – две гитары, губная гармошка, бубен и голоса, точеные, как у Джоан Баэз [64]64
Баэз, Джоан Чендос (р. 1941) – американская певица и автор песен преимущественно в стилях фолк и кантри, политическая активистка.
[Закрыть], стонущие, как у Боба Дилана [65]65
Дилан, Боб (р. 1941) – американский автор-исполнитель песен, поэт, художник.
[Закрыть], сочные, как у Донована [66]66
Донован, Филипс Лейч (р. 1946) – шотландский музыкант, певец, автор песен и гитарист.
[Закрыть]. Они раздавались в священной тишине прокуренного и набитого до отказа зала; перемешанная толпа возбужденных тел, колеблющихся между двух миров, готовых взлететь, прижимавшихся друг к другу, сидящих на полу в различных позах – на корточках, коленях, с вытянутыми шеями – в этой невыносимой духоте. Мы понимали, что в этих перемешанных аккордах, в этой музыке дрожала сумасшедшая надежда, и я тут же вспомнил слова Майка: «Music can be а great weapon» [67]67
Музыка может быть великим оружием (англ.).
[Закрыть]Это слышалось в каждой песне, at each new number,поднималось неожиданным рассветом, так же как в последней строчке «Лесов» Торо [68]68
Торо, Генри Дэвид (1817–1862) – американский писатель, мыслитель, натуралист. В 1845–1847 гг. Торо жил в построенной им самим хижине на берегу Уолденского пруда, самостоятельно обеспечивая себя всем необходимым для жизни. Этот эксперимент по уединению от общества он описал в книге «Уолден, или Жизнь в лесу» (1854).
[Закрыть]. Эти голоса разрушали нашу веру в старый мир, они провозглашали настоящее и новое время. Мэйбилин и я пришли одними из последних, сели в глубине зала, прислонившись к стене. Мы были только осколками целого, мы включились в историю, творящуюся в музыке на наших глазах, и эта история была важнее нас самих. Перешагнув через переплетенные тела, мне удалось принести для нее из бара чинзано («Ты знаешь, что я люблю», – сказала она) и достать себе пива.
Внезапно время стало эластичным и тягучим. Я чувствовал бедро Мэйбилин рядом с моим, было жарко как в парной, эта жара пронизывала, сближала, делая нас почти одним целым. Мэйбилин сняла куртку, затем стянула свитер, и когда она запрокинула голову, я увидел, как ее грудь взволнованно приподнялась. У нее были открыты только плечи, но из-за тепла, исходившего от нее, от ее тела, из-за красоты, которую излучало ее раскрасневшееся лицо, она казалась гораздо более обнаженной, чем на самом деле, и я весело сказал: «Му god, you’re half naked!» [69]69
Ты почти что голая! (англ.).
[Закрыть]Она прислонилась плечом ко мне. Я не знал, сделала ли она это специально.
Иногда, в промежутке между песнями, пока зал аплодировал, Мэйбилин угощала меня жвачкой, которой у нее был целый запас, я вытаскивал ее из упаковки и уже пустую тут же возвращал Мэйбилин, как будто бы это была драгоценность, нуждающаяся отныне в бережном отношении. Вечеринка продолжалась, и тоненьких клочков бумаги (ее и моих) все больше и больше накапливалось между ее пальчиков, я отдал их ей на хранение, и я сказал со всей серьезностью, что это огромная ответственность. Она зажала их в кулачке, прижала к груди и, как часовой, играла в них под музыку, комкала, скатывала, складывала, мяла, расправляла, вертела в руках, разглаживала пальцами. Конечно же, это было ребячество.
Для меня было главным то, что она молча взяла все эти бесполезные пустые обертки, такие тоненькие, что могли порваться так же легко, как воздушный шар взлететь, но еще важнее, что она не отказывалась, была готова уступить. Согласие в мелочах.
«Не находишь, что, в какой-то степени, в этих обертках целый роман», – сказала она, и это было только наполовину шуткой.