![](/files/books/160/oblozhka-knigi-v-tot-god-ya-vyuchil-angliyskiy-169338.jpg)
Текст книги "В тот год я выучил английский"
Автор книги: Жан-Франсуа Дюваль
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
12
На следующее утро, еще до завтрака, миссис Смит отвела меня в сторонку и сказала: «Chris, you know you can’t bring girls in you room after midnight?» [22]22
Крис, ты же знаешь, что ты не можешь приводить девушек к себе за полночь? (англ.).
[Закрыть]За несколько минут до этого она сделала подобное замечание и Гарри – он сидел за кухонным столом, гладко выбритый, со свежим лицом, несмотря на выпитые накануне полбутылки виски, наливал себе кофе, жадно поглощая колбаски и яичницу, заверив миссис Смит, что подобное больше не повторится. «Harry made те excuses, you know, Chris» [23]23
Гарри передо мной извинился, ты понимаешь, Крис (англ.).
[Закрыть], – сказала миссис Смит. Я попытался что-то возразить: «Well you know, I’m sure we didn’t make any noise, we really didn’t… they stayed no more than half an hour…» [24]24
Понимаете ли, я уверен, что мы не шумели, мы действительно не… Они пробыли у нас не больше получаса (англ.).
[Закрыть]Миссис Смит перебила меня, повысив голос, сказала: «Promise те, Chris, that will never happen again [25]25
Пообещай мне, Крис, что это больше не повторится (англ.).
[Закрыть]. Если нет, то больше не смогу сдавать вам комнату». Последние слова были лишние. Ну и пусть. Я сказал, что иду собирать вещи. Она остановила меня на лестнице, но я сказал: «Я ухожу». Я почувствовал радость и что пора смываться.
13
После того как мы познакомились, отправились к «Дороти», в единственный ночной клуб, который, как нам казалось, способен существовать в этом городе. Гарри и Барбара шли впереди, а я и Мэйбилин чуть позади по узкому тротуару. На ней были голубые вельветовые джинсы в тонкий и частый рубчик, желтый, канареечного оттенка свитер, а вокруг шеи был повязан бело-голубой платок. Гребень держал копну каштановых волос, не давая им спадать на плечи, следовательно, распущенные, они должны доходить до пояса, а может быть, чуть выше. У нее были золотистые глаза и едва заметный след помады на губах. Она говорила по-французски с легким акцентом, но в любом случае мы сразу решили общаться на английском.
Для меня было очевидно, что рядом со мной идет умная девушка, о чем свидетельствовал высокий лоб, немножко выпуклый и блестящий. Мне очень нравился ее лоб, я его видел юным и ясным, способным размышлять. Я спрашивал себя, все ли подобные умные девушки такие, как та, что ждала «астин-мартин». Она мне сказала, что через несколько месяцев поступит в университет и начнет изучать право.
– Право!
Она стала молчаливее.
– Do you mean that I… [26]26
Ты считаешь, что я… (англ.).
[Закрыть] Яне должна? Это плохая идея?
– О нет! Это не так, только люди, изучающие юриспруденцию, кажутся мне непостижимыми.
Она что-то пробормотала на манер Дайен Китон в фильмах Вуди Аллена, которые выйдут гораздо позже, и я понял, что право – это только один из возможных вариантов, так как она не уверена, что это то самое, она сомневалась – ее также привлекали биология и естественные науки, философия – вот это уже интереснее.
После того как мы вышли от Дороти, они согласились пойти выпить последний стаканчик в комнату Гарри. Мы очень тихо повернули огромный ключ во входной двери и прокрались по лестнице, чтобы не разбудить мистера и миссис Смит, мне вспомнилось, как Эдди Кокрэн пел «Twenty flight Rock»,историю парня, который с бьющимся сердцем, на бешеной скорости карабкается на двадцатый этаж к девушке своей мечты, но когда он добирается до цели, слишком запыхавшись, чтобы продолжать: «Getting to the top, I’m too tired to rock» [27]27
Добираясь до вершины, я слишком устал, чтобы петь (англ.).
[Закрыть]. А теперь мы, четверо, говорили обо всем и ни о чем, сидя на узком ковре; в углу стоял одинокий стул, который и потревожить было как-то неудобно. Наш хозяин потягивал виски и, чтобы создать атмосферу, зажег свечу прямо на полу, а затем поставил для нас чай.
14
Мистер и миссис Джерман, мои новые хозяева, их вполне можно было назвать пожилыми и очень милыми. Мистер Джерман, вернувшийся с войны 1914 года, «I was eighteen at that time» [28]28
Мне было 18 в это время (англ.).
[Закрыть](возраст, когда это все началось), его ноги мерзли в окопах, он сражался при Вердене. Миссис Джерман любезно предлагала мне снова и снова кофе с молоком и печеньем. Я никогда раньше не встречал людей, участвовавших в войне четырнадцатого года, и думал, что таких людей уже не существует. Даже те, кто воевал в 1939—1945-м, остались где-то далеко, материалом для фильмов, которые я видел, когда мне было двенадцать, таких как «Цель – Бирма» и «Мост через реку Квай». Единственными отголосками войны четырнадцатого года были для меня книга «Дьявол во плоти» [29]29
Роман Реймона Радиге (1920).
[Закрыть]и фильм «На Западном фронте без перемен» по роману Ремарка, который я видел, когда мне было шестнадцать, однажды воскресным днем с одним приятелем, он отправился в кино ради Джеймса Дина, и больше его ничего не интересовало.
Я вышел из зала потрясенный: я никогда раньше не видел такого тяжелого фильма.
А здесь у меня перед глазами был мистер Джерман, «very very old man» [30]30
Очень-очень старый человек (англ.).
[Закрыть], я испытывал уважение к этому человеку, живой легенде, и я пообещал себе общаться с ним, несмотря на все трудности: в течение четырех лет он слышал взрывы пушек и теперь был глух.
15
Я не только сменил хозяйку с хозяином. Через пару дней, в понедельник, в девять утра, я отправился на ту же лекцию, что и Мэйбилин. Мы только начинали читать книгу Джозефа Конрада, а точнее, его новеллу «Юность». Мэйбилин сидела на скамейке как раз позади меня, на ней была темно-синяя юбка и светло-голубая блузка, вокруг шеи повязан бело-синий платок, волосы застегнуты заколкой. Когда я пришел, она ничуть не удивилась, я проскользнул на свободное место перед ней, сделал знак рукой и улыбнулся, как будто хотел сказать, что Джозеф Конрад с его «юностью» – это то, что нужно. Мистер Райт уже начал лекцию. Только Мэйбилин и я ловили солнечных зайчиков, которые сквозь витражное окно попадали на наши парты.
16
Мистер Райт был автором романа об автостопе и записок путешественника и не упускал случая это подчеркнуть – с видимым удовольствием, он собирался прочесть нам отдельные отрывки – лекция закончилась на первых трех страницах рассказа Конрада, этого автора я еще не знал, но чьи произведения, по словам мистера Райта, стали наконец-то широко известны. Впрочем, он это объяснил недостаточно хорошо.
– Well, I think Conrad… well, his style… is rather pompous, don’t you think? [31]31
Итак, Конрад… его стиль… скорее помпезный, не находите? (англ.).
[Закрыть]
Что касается меня, текст Конрада был мне абсолютно понятен: я читал жизнь, которую видел перед глазами, которую узнал позже, гораздо позже, даже не успев оценить, когда судьба сделала вид, что встала на мою сторону, и Кембридж ускользнул от меня. «Юность» рассказывала обо мне самом. Я никогда ни в одной книге не ощущал такого юношеского восторга перед жизнью. У Конрада с самого начала было море, оно значило куда больше, чем стиль, – он был зачарован Востоком, уверенный, что там его ждало что-то чудесное и непостижимое, исполнение неизвестно какой мечты. Литература ради красоты и необходимости была на втором месте. Конрад увлекал меня как ни один писатель в тот период.
А Мэйбилин? Я повернулся к ней, она еще дочитывала. Она мне позже сказала, что тоже была восхищена, как Сабина, этими простыми словами: The Far East! The Far East! [32]32
Дальний Восток! Дальний Восток! (англ.).
[Закрыть]Эти слова звучали гораздо лучше, чем на любом другом языке. The Far East! The Far Eastстал очень быстро для нас последней точкой, куда сошлись все наши устремления, символом веры в жизнь и в наше собственное существование. Каждый раз, когда нам приходилось отвечать на вызов жизни, что бы ни было, выражение The Far Eastрождалось на наших губах. Это было магическое средство и шутка, ключ и понимание, даже когда мы насмехались… The Far East!
17
Позади нас открывалась стеклянная дверь в сад, куда мы выходили во время перерыва. Мистер Райт там быстро организовывал маленький аперитив, откупоривая студентам пару бутылок южного белого вина, когда наступал полдень. После первого бокала Мэйбилин и я заговорили о французской литературе, о Жюльене Сореле, которого она обожала и который мне совсем не нравился, но и этот спор закончился шуткой, потому что она решила, что я немного похож на него. Ей нравились его воля и сила. Что касается меня, то я предпочитал его полную противоположность, Фредерика из романа «Воспитание чувств», который она не читала. Она также любила людей, способных «видеть вещи с точки зрения Сириуса», – это был не мой случай, и это отдаляло ее от меня, как неизвестную звезду. Как только занятия заканчивались, здание мгновенно пустело, все студенты разбегались, и, как бы ни был мал город, возможность случайной встречи была ничтожна. Все вечера можно было провести в одной или другой точке этого маленького театра, в путанице улочек и колледжей, проходя по небольшим мостам через Кэм, так ни разу не столкнувшись.
18
Когда мы шли пешком вдвоем вниз к центру города, я спросил Мэйбилин, устраивает ли ее наше общение. Она ответила, что все просто замечательно и разговаривать со мной очень легко. Я верил, что она не знает, каких усилий мне стоила эта легкость.
– Really you don’t know how hard… [33]33
Ты действительно не представляешь, как трудно… (англ.).
[Закрыть]– она начала смеяться, глаза искрились, и жуткий автомобильный гудок застал нас врасплох на пешеходном переходе. Когда мы наконец добрались до кафе «Купер Кеттл», хотя нам пришлось дважды возвращаться назад, так как пошли не той дорогой, я подумал, черт возьми, она готова следовать за мной повсюду, позволила вести, Мэйбилин мне так доверяла, как никто до этого.
Толкнув дверь «Купер Кеттл», мы увидели, что нет ни одного свободного столика, был час дня, и, продолжая наш разговор, мы поднялись по ступенькам, ведущим на второй этаж, в поисках места. Когда выяснилось, что и там все занято, мы снова спустились, словно не заметив, полностью погруженные, поглощенные нашими рассуждениями, которые нам казались самыми важными, мы оба были связаны продолжением диалога, говорили, что это не одно и то же и не надо путать, обсуждали связь слов и мыслей, опираясь на гипотезу о слепоглухонемых. Мы отодвинули стулья от только что освободившегося столика у окна с видом на Королевский колледж – вечное удивление от величественной ограды, предстающей перед глазами, – мы заказали два чая по-русски, потом это тоже станет ритуалом, подойдя к стойке, я и Мэйбилин выбрали одно или два пирожных – это место напоминало кондитерскую и всегда было набито студентами. Она ответила, что в день нашего знакомства я не показался язвительным, так как это было почти незаметно, Мэйбилин принимала все за чистую монету, верила в мою серьезность – You looked so sure [34]34
Ты выглядишь таким уверенным (англ.).
[Закрыть]– и, что бы я ни говорил, мне казалось, что я блистал остроумием, но Мэйбилин мой юмор не замечала, как будто его вообще не существовало.
19
Сэкай был всегда в костюме с галстуком, в белой рубашке, очень серьезный, невысокий, но плотный, значительный, цельный. Этот университетский приятель потряс меня, когда в девятнадцать лет самоуверенно и без сомнений утверждал, что, как только вернется в Японию, откроет свое собственное предприятие и оно будет носить его имя. Он не представлял, что жизнь может круто изменить его планы, и, когда об этом зашла речь, я признался, что не испытывал подобных амбиций, Сэкай посмотрел на меня свысока. Я уверен, что он сейчас преуспевает; мы всегда добиваемся целей, поставленных перед собой, по крайней мере подобных. Однажды я, он и Мэйбилин отправились кататься на лодке, одной из тех плоскодонок, которые по цене одного-двух фунтов предлагают у берега. Прокат лодок был в двух местах. Одно, «Анхор», заманивало пивнушкой, неприметно стоявшей на краю моста, поэтому, проходя мимо, ее было почти незаметно; с нижнего этажа и деревянной террасы открывался одинаковый вид на Кэм, маленький пиратский порт. Множество челноков образовывали некое подобие понтона, который причудливо колебался, когда одна из лодок отчаливала, словно аллигатор, покидающий своих сородичей, готовясь незаметно выйти в открытое море.
Тут и там на водной глади, словно досадные мазки на полотнах импрессионистов, отражались силуэты, они метались, делая легкие рискованные движения, приводя в неуверенное и фантастическое состояние, особенно когда думаешь, что красоте и спокойствию этих мест веками хватало их самих. Мы тоже, Сэкай и я, решили поиграть в мореходов, а Мэйбилин была у нас в роли пассажира.
Сэкай сразу решил быть главным. Капитан? Матрос? Юнга? Командующий? Это было не ясно. Стоя позади, он вытаскивал длинный шест, высоко поднимал его над водой, срывал тину, затем снова опускал и отталкивал лодку, он потел и тяжело дышал. В итоге он снял пиджак, закатал рукава белоснежной рубашки, которая мгновенно промокла от пота. Я много раз предлагал его сменить, но Сэкай и слышать ничего не хотел: «No way!» [35]35
Ни в коем случае (англ.).
[Закрыть]Растянувшись на дне лодки, я и Мэйбилин смотрели на эти мучения, единые в общем порыве сострадания, сильно сближенные представлением, которое нам навязал Сэкай. Уже несколько дней боги, это было очевидно, участвовали в моем существовании и заботились обо мне.
Сулейман прибыл из Саудовской Аравии. Мэйбилин была выше его на целую голову. У него было смуглое исхудавшее лицо с испорченной кожей. Они увязали в бесконечных спорах о правах Палестины – шестидневная война была еще на слуху [36]36
Война на Ближнем Востоке между Израилем, с одной стороны, и Египтом, Сирией, Иорданией, Ираком и Алжиром – с другой (5—10 июня 1967 г.).
[Закрыть]. И я прекрасно видел, что эта страсть к политике иногда уносила их от меня слишком далеко. Как-то днем Сулейман пригласил меня к себе: «Why don’t you come and have a drink at my place?» [37]37
Почему бы тебе не зайти ко мне пропустить по стаканчику? (англ.).
[Закрыть]Ему сдавала комнату молодая рыжеволосая девушка лет двадцати четырех, она была не замужем, но уже было пятеро ребятишек от разных мужчин. Она носила очень короткую даже по тем временам мини-юбку, чуть прикрывающую белый треугольник трусиков и бедра с ярко выраженными следами двух или трех синяков. Молодая женщина присоединилась к нам в гостиной пропустить по стаканчику, через пятнадцать минут после нашего прихода, мимоходом представив нам своего нового дружка – This is Jack [38]38
Это Джек (англ.).
[Закрыть], – это был тип лет двадцати семи, шесть лет из которых он провел в военно-морских силах Великобритании. Когда мы спросили, чем он занимается на данный момент, он ответил глазом не моргнув – burglar [39]39
Вор (англ.).
[Закрыть], взломщик. Воспользовавшись ситуацией, парень предложил нам фальшивое разрешение на работу и несколько таблеток ЛСД.
С Сулейманом даже культурный шок был смешным. У него глаза полезли из орбит от подобной глупости, и он спросил меня, действительно ли христиане верят в непорочное зачатие. Он говорил так, словно перед всем миром я лично нес ответственность за подобную несправедливость: «You really mean that she… the Virgin…» [40]40
Ты действительно считаешь, что она… Девственница? (англ.)
[Закрыть]Я дал понять, что не стоит рассчитывать на меня в роли защитника. Благодаря Сулейману, я осознал меру западного заблуждения.
В другой раз, после занятий, он предложил Мэйбилин присоединиться к нам, чтобы показать арабское гостеприимство, как он это называл: «You’ll see what Arabian hospitality is» [41]41
Ты поймешь, что такое аравийское гостеприимство (англ.).
[Закрыть]. На переменной плитке в его комнатушке он разогрел ленч и наполнил стаканы мартини, похожим на гранатовый сироп. Мы все время говорили о шестидневной войне. Сулейман углублялся в историю до времен Авеля и Каина, чтобы объяснить, что арабы и евреи – братья по крови. Он рассказывал о нефтяных богатствах его страны, воскрешал в памяти свой народ. Мэйбилин слушала с большим вниманием, я не отрываясь следил за изменениями ее лица. Она вытаскивала пальцами что-то из закусок: фрикадельки, соусы, финики, которые лежали на бумажных тарелках, расставленных прямо на паласе, где сидели и мы, я – по-турецки, Мэйбилин – поджав пятки под себя (на ней в тот день была черная юбка), а напротив нас, на корточках, сидел Сулейман. Я потягивал мартини из огромного стакана, восполняя пробелы политического образования, хотя в глубине души, должен признаться, бес ревности раздирал меня на части. В то время как эти двое все более распалялись, я вспоминал маленький парусник с деревянным корпусом, который мой отец однажды спустил на гладкую поверхность воды, но внезапно ветер надул парус, яхта неожиданно стала убегать вниз по реке, мне было три или четыре года, и я очень испугался, что она уплывет далеко и исчезнет навсегда. По словам отца, этот «великолепный парусник» принадлежал ему с детства, накануне он покрасил корпус в белый цвет и нарисовал тонкой кистью красную черту вдоль линии погружения, так как воскресным утром собирался отправиться в парк вместе с любимым сыном.
20
На следующий день я предложил Мэйбилин – это был первый раз, когда я пригласил ее, – пойти вечером в кино. У нее был смущенный вид. Сулейман только что пригласил ее на тот же фильм. В этот момент я чувствовал не то что укусы ревности, но ужасную тоску, пока не услышал окончание фразы: «But I said по» [42]42
Но я сказала, нет (англ.).
[Закрыть]. Проблема была в том, что если бы она мне сказала «да», то игра бы была нечестной по отношению к Сулейману. Я подумал, что такие девушки не встречаются на каждом углу.
21
Я был вынужден подождать пару дней, два или три, прежде чем осмелиться снова задать тот же вопрос.
– Проблема в том, – сказала она лукаво, – что как раз сегодня утром Сулейман…
Я ее резко прервал:
– Сегодня последний вечер и фильм закончится, завтра программа поменяется. It’s now or never [43]43
Теперь или никогда (англ.).
[Закрыть].
Она сказала «да».
22
Я почти не помню сам фильм, но только ее нежное присутствие рядом со мной. В тот день накрапывал дождь, Мэйбилин вышла в старом плаще, который мне не нравился, потому что ему вышел срок и его тусклость отдаляла ее от меня. Но когда Мэйбилин сняла плащ, чтобы устроиться в кресле рядом со мной, я заметил, что на ней светло-голубой свитер, она распустила волосы, рассыпавшиеся по плечам. Я тогда еще не знал, что люблю ее, а она всего лишь приняла мое приглашение. Фильм, который мы решили посмотреть, назывался «The Face» [44]44
Лицо (англ.).
[Закрыть]Ингмара Бергмана. Я зря копался в памяти, когда писал, но об этом фильме у меня нет четких воспоминаний. Возможно, я предпочитал украдкой смотреть на ее лицо, на нежные черты и профиль, освещенные светом, падавшим с экрана. Затем мы ходили на фильм «Молодые Афродиты» [45]45
Фильм Никоса Кундуроса (1963).
[Закрыть], шедевр греческого кинематографа, имени режиссера я не помню, так как он больше нигде не демонстрировался. Мне кажется, что лента была черно-белой. Я помню прозрачные воды Эгейского моря, скалистый пейзаж и юную полуодетую дикарку, бесконечно прекрасную в потоках морского воздуха, в тонком одеянии, напоминающем рыболовную сеть, сквозь петли которой проглядывали соски. Было ли это в расщелине скалы или в тени рыболовецкой хижины? Девочка застала мать, женщину лет 29–30, с блестящими, цвета меди, бедрами – кадр захватывал только их, как на картинах Модильяни, – сжимающими тело любовника, остававшегося для зрителей невидимым. Возбужденные ритмичные движения ее бедер сами собой говорили о сильном оргазме.
Все это время наши сердца учащенно бились, так как мы знали, что и она, маленькая девочка, видит то, что видим мы. Мэйбилин и я смотрели молча, затаив дыхание и, когда оказались на свежем воздухе, не обмолвились ни словом об этой сцене; но каждый из нас думал об этом, впечатление осталось с нами, в каждом ударе сердца.
23
Даже если он мне об этом рассказывал, я не знаю, как Гарри познакомился с Барбарой. Когда я снова возвращаюсь в то время, замечаю, что есть огромное количество подробностей, обстоятельств, драгоценных мгновений, стершихся из памяти, они пропали навсегда: каждый раз, когда я это осознаю, становится тяжело на душе; наши жизни, мы это недостаточно знаем, полны моментов, которые составляли, составляют и будут всегда составлять их ценность. Окончательное забвение этих минут не случайное упущение, а уничтожение. Когда какие-нибудь из этих растраченных минут чудом возвращаются во всем свете, это временное ослепление приносит боль: мы понимаем, что от нас все ускользнуло и продолжает бесконечно ускользать, что, возможно, все прошло и продолжает проходить мимо жизни и нас самих.
Как-то вечером был день рождения Гарри, Барбара сообщила нам об этом, нагрянув в «Кенко», и мы пошли поздравлять его на Ленсфилд-роуд. Он в это время бестактно принимал ванну, и мы решили подождать в «Критерионе», пабе в переулке около Грин-стрит, вечно набитом до отказу, из которого наружу лился волнующий свет и где в тот вечер были Симон, Мадлен, Марина, Доминика, вся команда собралась по поводу дня рождения Гарри, не было только Мэйбилин, я уже и сам не помню почему. Мы заказали шампанское, пиво, водку и алкогольные напитки на любой вкус, способные развеселить каждого. Когда Гарри появился, румяный, гладко выбритый, разодетый, великолепный и радостный, он чуть было не согнулся под потоком поздравлений. Я вспоминаю его: в этот момент он был так счастлив, готов биться об заклад, как никогда больше. У Барбары были глаза, как у тигрицы, но она делала удивленный вид, когда ей об этом говорили. Ей было семнадцать, у нее были длинные шелковистые каштановые волосы, она казалась самоуверенной, хотя, возможно, это была лишь видимость. Гарри, само собой, был Тельцом, и Доминика захотела узнать у каждого знак зодиака – подобными вещами делятся в этом возрасте, чтобы вызвать смех, мгновения юношеского откровения, когда никто не следит за тем, что говорит, желая, чтобы на несколько часов жизнь превратилась в веселье без угрызений совести.
Симон – Овен, Марина – Водолей, а Барбара объявила, что она Скорпион. И как уживались Скорпион и Весы?
После «Критериона» вся компания отправилась ужинать в индийский ресторан; около пятнадцати человек уселись вокруг длинного стола, покрытого испачканной скатертью, по которой катались несколько рисовых зернышек – кто-то уже успел нас опередить, но в нашем распоряжении был целый зал на втором этаже. Позднее мы с Барбарой шли по Риджент-стрит, как алмазы, разрезающие стекло. Мы слишком много выпили. Или, возможно, мы делали вид. Да, я думаю, что Барбара притворялась – и до сих пор, только поэтому, я полон к ней нежности, – Барбара знала, что порой стоит подхлестнуть жизнь, сыграть с ней шутку, обмануть реальность, так как только такой ценой готова отдать нам малую часть того, что должна. Она нам признательна за то, что она, жизнь, существует. Она благодарна, что мы все же питаем иллюзии. Время от времени, когда мы шли, девушка роняла голову мне на плечо, и на мгновение я зарывался лицом в ее волосы. Она поворачивалась ко мне и смеялась неизвестно чему. Ночь принадлежала нам, и это было так нежно, потому что мы не говорили ни слова. На рыночной площади не было ни одного такси, чтобы отвезти ее домой, но эти поиски «последнего ночного такси» составляли часть игры. С шуткой было покончено, и ночь становилась волшебной.