Текст книги "Газета Завтра 875 (34 2010)"
Автор книги: "Завтра" Газета
Жанр:
Публицистика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)
Андрей Бычков АВАНГАРД КАК НОНКОНФОРМИЗМ
Не так много сегодня художественных произведений (как, впрочем, и всегда), которые можно в полном смысле слова назвать свободными. Еще меньше, конечно, и авторов – как писателей, так и поэтов. Суверенность, стоящая за гранью признания, нынче не в моде. На дворе мода на современность. И оттого так много рабов современности. И так мало метафизики. А та, которая еще остается, увы, скорее хочет подчинить нас болезненно честолюбивому диктату своего и только своего прошлого, заставить танцевать от своей печки, а не от истины бытия.
Но где же свободные духом? Нет свободных духом. Почти не осталось. Зато «свободных словом» хоть пруд пруди. Все у нас сегодня кого-то или что-то обличают, все вопят о несправедливости, ругают власть, все с головой ушли в социальщину и все у нас нынче нонконформисты. Куда ни глянь, теперь каждый благородный писака протестует. Один всё с совком борется – не доборется, другой справа наседает, да так, что аж шкафчик трещит, третий путинщину с медвединщиной бичует (вот уж смельчак, так смельчак), четвертый Карла Маркса от грязи отмывает… И все как на подбор – нонконформисты. Как-никак, а нонконформизм ныне бойкий продукт, ходовой товарец. Протест, впрочем, всегда хорошо продавался, о чем неплохо были осведомлены еще гниды отечественного концептуализма вкупе с русофобами всех мастей. А между тем стоило бы и впрямь задуматься, что такое нонконформизм в литературе и искусстве. И не путать это понятие с необходимостью и безусловностью социального протеста. Между тем стоило бы поискать метафизику того, другого протеста, который против самой социальности, навязываемой нам сегодня в качестве последней и абсолютной реальности. Не к малеванию цветов и птичек, конечно же, мы призываем, имеющий уши, да услышит! Мы хотим акцентировать давно забытую мысль, что социум – далеко еще не истина в последней инстанции. И если и меняется он, то по совсем другим причинам, а не как следствие появления правильного и необходимого на данный исторический момент художественного произведения.
Но, увы, у нас «на Руси» литература – государство в государстве, у нас свой президент, своя мафия и своя милиция. И хоть литература и отчуждена (слава богу) от «средств производства реальности», а все же по каким-то таинственным зеркальным законам их воспроизводит. Внешне всё вроде бы благородно наоборот: всё, что в реальности за власть, в литературе – против; всё, что реально душит жизнь и обворовывает ее, в литературе опять же обличается. Но если вскрыть «машинку управления реальностью» и «машинку управления литературой», то мы увидим один и тот же механизм. Оказывается, и у нас, в литературе, свои министерства, только называются они экспертными советами премий, своя Дума с кучей депутатов-воров-в-законе, называющихся издателями и редакторами, своя торговая инфраструктура – бесконечные реализаторы, оптовики – со своим мещанским, задающим тон вкусом, и, конечно же, свои продажные СМИ с подмахивающими рецензентами. Одним словом – своя коррупция. И немного чести для художника выступать на стороне этого «государства в государстве» против пороков самого государства как в прошлом, так и в настоящем. Государство, собственно, всегда тайно только того и хочет, тем и снимает свою вину, такой и только такой хочет видеть оно свою «отображенную социальность» – с обличенными пороками. Вспомним, какой была официальная литература в советский период, посмотрим, какова она сегодня. Немного надо ума, чтобы понять, что литература и там, и там, в советском обществе и в постсоветском – детище Системы. И там и там она лишь отмывает символический социальный капитал. Отпускает грехи или, выражаясь психоаналитически, возвращает вытесненное. То есть, опять же, решает профанную задачу экономии.
И разве не должен чураться сегодня свободный художник всей этой мафии, делящей литературную власть и капитал, нажитые посредством эксплуатации социальных проблем? Разве его призвание по-прежнему не в поиске высших несоциальных смыслов бытия? Разве его миссия по-прежнему не в прокладывании пути от известного к неизвестному? Но такая работа сегодня невозможна без риска остаться незапятнанным.
Увы, все нынче озабочено белым на белом, все занято поиском света «истины и добра» справа ли, слева, и так мало той подлинной черноты, что все еще осмеливается язвить сердце так жаждущего власти социального абсолюта. Надменно покоится он в своих торжественных покоях, где старый человек и его социальный бог все по-прежнему выясняют отношения и тянут назад, а не к другому. Увы, никто не хочет менять правил игры, рисковать и пересекать границы, проговаривать действительно актуальное и потому недозволенное. Ибо Система на страже. Через своих социальных агентов (рецензенты, издатели, редактора) она дозирует дозволенное, уравновешивает правое и левое, кривое и прямое. Но ведь Система и не была бы Системой, если бы она не редактировала протест и не находила бы для него свою форму, удобную и приемлемую социально. А ведь форма эта (напомню, мы говорим о художественных произведениях) должна бы изначально тяготеть к другому. Должна бы существовать сама по себе, стоять на своих и только на своих основаниях, искать свои и только свои правила, и сегодня (что становится все более и более явным) – искать в негативном. В нарушении как этики сложившейся социальной нормы, так и в первую очередь эстетики «литературного государства». И не здесь ли истоки того, что надо бы определить как нонконформизм? Определить и очистить от всей этой скорлупы вторичного, что нам навязывается как всего лишь социальный протест. Надо взломать эти вторичности, чтобы освободить само сакральное ядро протеста. Спросить другими словами, спросить на взыскующем языке, в другой, запрещенной социумом тональности.
И именно так сегодня и спрашивает авангард, пусть пока и в поиске средств (но зато ему и достаются в наследство и традиция, и постмодернизм). И именно так авангард сегодня завоевывает другое определение нонконформизма. Именно он сегодня способен прямо и недвусмысленно разрушить сложившиеся правила игры. И обществу сегодня, как бы парадоксально это ни прозвучало, и нужна именно такая, отрицающая самые его основания, литература. Нам нужна метафора этой страшной черной дыры, в которую нас с нарастающей и нарастающей скоростью засасывает современность, чей социальный вес продавливает сам себя так, что человек забывает, что он прежде всего – суверен.
Так вперед же! Не оглядываться назад, не искать и взыскивать телоса метафизики, обновления ее старинных категорий, не с понятий начинать и не со средств, не с поисков метода – нового или хорошо забытого старого. Но с чувства – отвращения ли, презрения, с безумных и противоречивых метаний, с пересечения границ, с риска, с разрушения всех правил этой затянувшейся игры. И если социальность все больше обнажается сейчас как последнее проклятие человека, то художник тем более должен действовать, исходя из смысла не какой-то другой грядущей позитивной социальности (ее никогда не было и не будет!), а своей, укорененной в сейчас, суверенности и самости.
Так и только так литература может породить и передать обществу сакральный импульс, свободный и от религиозно-метафизических догм, и от оков «литературного государства». Как говорил еще Арто, искусство (и литература) – это не подражание жизни, а сама жизнь, следование её трансцендентному принципу.
Владимир Архангельский АПОСТРОФ
Дмитрий Добродеев. «Большая SVOBODA Ивана Д.» – М.: Ad Marginem, 2010, 352 с.
"Иван чувствует, что размеренная советская жизнь подходит к концу. Идёт к приятелю в Банный переулок, сидит у него на кухне, пьёт чай. Тот с гордостью демонстрирует микроволновку – одну из первых в Москве. На Иване из Будапешта – чёрная литая дублёнка. Она привлекает внимание, её щупают. Сие значит: скоро такие же будут у всех крутых пацанов. Заходят люди, говорят о чём-то очень практическом: продать-перепродать. А раньше здесь говорили о философии и Розанове. Теперь на устах сплошные кооперативы.
Иван выходит на улицу, идёт к Колхозной площади, и ему впервые становится страшно. Он чувствует, что на этих улицах, в этих подворотнях запахло криминалом. Ему страшно за свою жизнь, он хочет поскорее выбраться из странно изменившейся Москвы.
Локомотив истории, куда пыхтишь ты на всех парах и что ждёт там, за поворотом?.."
Набрал в яндексе название романа Дмитрия Добродеева и получил уведомление «Быть может, вы искали „Большая svoboda Ивана Денисовича“? В самом деле, аналогии с повестью Солженицына можно усмотреть: „Большая свобода Ивана Д.“» исследует тип.
«Я думаю, что правды, документальной основы 90%. 10% – это творческий домысел, но который дополняет. Что касается героя, это, конечно же, не я, хотя мои личные переживания, наблюдения туда вошли. Это собирательный персонаж. Человек моего поколения. Человек семидесятник. Если раньше все эти эпопеи на Западе ассоциировались с шестидесятниками, с эмигрантами третьей волны, то я был одним из первых, кто в 1989-90-м годах, уже в период распада СССР, оказался на Западе. И это, конечно, совершенно другое мироощущение, совершенно другой взгляд, чем у предыдущей волны». (Из интервью автора «Эху Москвы»).
Дмитрий Добродеев, брат влиятельного телевизионщика Олега Добродеева, военный переводчик, в эмиграции оказался на излёте перестройки, в 1989 году. Более десяти лет проработал в отделе новостей радиостанции «Свобода». В литературе – с середины 70-х, повесть «Возвращение в Союз» была финалистом российского Букера.
Споры о художественной достоинствах и недостатках «Большой свободы Ивана Д.» не являются здесь первостепенными. Можно пофантазировать, как бы таким материалом распорядились Эдуард Лимонов, Юрий Поляков. Можно оспорить периодически возникающую мистическую линию, впрочем, у части советской интеллигенции – софт-оккультизм был в моде.
Главное, Дмитрий Добродеев предлагает историю, актуальную в контексте модной ностальгии по девяностым и рассуждениям на тему «Перестройка-2». И здесь принципиален не поиск возможных ответов, но сами вопросы.
«Большая svoboda Ивана Д.» – не пасквиль, не злая карикатура на радио «Либерти» или эмигрантские круги. Для этого всё-таки необходимо испытывать сильные чувства. А Иван Д. – потерянный человек, для которого личная боль эмиграции накладывается на необъяснимые трагические метаморфозы, происходящие с родной страной.
«Иван не любит советскую власть... Но это конец не только СССР, это конец исторической России. Русский народ вступает в новую эпоху голым, беззащитным, брошенным на произвол судьбы. Что предложат ему новые хозяева России. Ничего хорошего, Иван в этом уверен. Он не верил коммунистам, но знал, что им был нужен русский народ. А этим новым хозяевам уже никто не нужен».
Показательно, что некоторые персонажи из числа сбежавших регулярно повторяют – не мы предатели, а те, кто «сверху». В этом, конечно, есть момент самооправдания, но и интересное свидетельство, опыт восприятия тех событий. Как и ехидство немецких хозяев: «Всё время талдычите про перестройку и гласность, а где же третий лозунг – ускорение?»
«Большая свобода» – это своеобразная картография эмигрантского мира. Погрязшая в междоусобных разборках третья волна, запредельные ожидания и жестокие разочарования дезертиров из ЗГВ, «опытная пробирка» – радио «Свобода», где под колпаком ЦРУ одновременно обитают евреи-либералы, русские националисты и татарские сепаратисты.
С другой стороны, это опыт столкновения с иным миром: «Уже после месяца вещания Ивана раздражают слова „демократия“, „свобода“, „права человека“. Они звучат как заклинания, смысл которых давно утерян. И это напоминает ему советские мантры о солидарности трудящихся, о чести, долге и патриотизме».
«Нынешняя западная цивилизация – это громадная, сильная и вязкая, как паутина, система. Роль личности в ней незначительна. Пробить её невозможно, да и нужно ли?»
В отличие от солженицынского героя-праведника, Иван Д., по меткому выражению одного из персонажей книги, – «человек без свойств». Он децентрирован, напоминает проколотый шарик: "Ему всё время кажется, что его "Я" рассыпается. Ему необходимо прилагать усилия, чтобы помнить себя... В психологии это называется «деперсонализация». В качестве причины называются стресс, переутомление и нервные расстройства. Но Ивану кажется, что причина глубже. Причина, говорит Гурджиев, в том, что душа при жизни может покидать тело человека, и тогда он становится биороботом. Живым снаружи, мёртвым внутри". «Большая свобода» напоминает сновидение. Иван Д. постоянно уходит в сон, живёт снами, но и реальность вокруг сновидна, рациональных ключей к её пониманию герой не может подобрать.
«Россия: корабль идёт непонятным курсом. Пункт назначения неизвестен. И всё-таки, что значат эти странные имена? Клямкин, Селюнин, а также Травкин, Мурашов, Каспаров, Бурбулис. Во всём происходящем есть что-то иррациональное».
И ведь до сих пор непонятно.
Роман Нестеренко МУЗЫКА ВЕСНЫ
На переломанных кустах – клочья флагов.
На перебитых фонарях – обрывки петель.
На обесцвеченных глазах – мутные стекла.
На обмороженной земле – белые камни.
Кидай свой бисер перед вздернутым рылом.
Кидай пустые кошельки на дорогу.
Кидай монеты в полосатые кепки,
Свои песни – в распростертую пропасть.
Янка ДЯГИЛЕВА
В 1991 году свежеизданная энциклопедия «Кто есть кто в советском роке» заканчивалась статьёй о Яне Дягилевой: «Хочется травы, теплого ветра, солнышка, но ничего этого нет и никогда не будет – слова только воспоминания о том, что должно было бы быть, – такое же воспоминание, как детские песенки и дразнилки, которые Янка включает в трагический мир своих плачей и баллад. „Дом горит, козёл не видит“ – так говорят друг другу дети, приплясывая у костра. „Мы все козлы и заслуживаем жалости в равной мере. Гори, гори ясно, чтобы не погасло. Мы, как дебильные дети, приплясываем вокруг костра, в котором горит наш собственный дом...“ – совсем молодая сибирская девушка едва ли не яснее всех услышала и воспроизвела мелодии страха и близящегося конца, переполняющие нас».
Грустная история о том, как бунтарскую энергию рок-н-рольного фронта использовали для разрушения Союза, а потом вчерашних бунтарей либо приватизировали, либо выдавили из ротации в масс-медиа на обочину спроса и интереса – в индистудии и дальше, ещё ждёт своего художника.
Не народился ещё русский Макларен, чтобы снять местечковый The Great Rock’n’Roll Swindle («Величайшее Рок-н-ролльное Надувательство», культовый фильм Малькома Макларена), да и если бы народился – не уверен, что у него что-либо вышло, чай, не в Британии живём.
Британская империя закончилась в тот момент, когда высшими орденами Империи начали награждать клоунов, начиная с «Битлз».
Рок-н-ролл, несказочный медийный дракон, уничтоживший миллионы юных наивных душ призывом к анархической свободе, возглавивший и предавший бессмысленный экзистенциальный бунт – так необходимый режисёрам Нового Прекрасного Мира для слома «отжившей» морали, заполз в Россию, отравил нас тлетворным дыханием – и издох под руинами Империи. Беспалый клоун наградил клоунов с гитарами, и в этот момент рок-н-ролл умер.
Дракон умер, но подданные остались, и как это часто бывает в России, «вышло вовсе по-другому, вышло вовсе и не так...»
Туман безвременья, катакомбный период культуры, был гордо провозглашён последним юродивым, Игорем Летовым, в интервью журналу «Контркультра», и по большому счёту нас не интересует, хотя, надо заметить, что именно летовские «Сто лет одиночества», появившиеся почти сразу же после расстрела «Белого дома», положили начало странной трансформации:
Что бы ни случилось, всё к лучшему.
Срубленные головы стремительно умнеют.
Реки подо льдом кипят светло и зло,
Выбитые зубы ослепительно скрипят
О том, как хорошо смеётся тот, кто смеётся последним.
Апологетика абсолютных «свободы, равенства, братства», расширения границ сознания «веществами» и разрушения прочих границ, навязчивое веганство, педерастия и прочее вырождение остались в «формате» всяких «ихних» радио.
В душном же, безысходном андеграунде, куда перебрались все, не пришибленные постмодернизмом, неважно кто – рокеры, барды, даже рэп-исполнители, строчка за строчку, песенка за песенку, кристаллизуется новая правда, новая надмузыкальная идеология, родившаяся из русской катастрофы, тотального неприятия максимы «всё на продажу» и навязываемой либерально-политкорректной жвачки. Как обозначил Олег Медведев:
Но лучше задохнуться, чем вдыхать этот дым,
Лучше быть коричневым, чем голубым,
Пой, моя нелепая религия, пой!
Культ «всеобщей свободы» и пацифизма сменяется пониманием того, что мир – это война, и мы на этой войне находимся в наихудшем положении за всю свою историю.
Они пришли, как лавина, как чёрный поток.
Они нас просто смели и втоптали нас в грязь.
Все наши стяги и вымпелы вбиты в песок,
Они разрушили все, они убили всех нас...
«ОРГИЯ ПРАВЕДНИКОВ»
Слюнявая хиповская любовь перерождается в высшую форму – в готовность самопожертвования, и не только за други своя, но и за абстрактные, порой неясные идеалы:
И можно тихо сползти по горелой стерне.
И у реки, срезав лодку, пытаться бежать.
И быть единственным выжившим в этой войне,
Но я плюю им в лицо, я говорю себе: «Встать!»
«ОРГИЯ ПРАВЕДНИКОВ»
Готовность к битве и смерти – это единственная возможность остаться человеком, здесь и сейчас.
Угроза неясна, но ощутима, что это будет – гражданская война, хуннское вторжение, новый «Дранг нах остен», но уже упомянутый Олег Медведев в своём «Идиотском Марше» недвусмысленно требует:
Гитару брось, и бабу брось,
И, как жену, обнимай
Обледеневшую винтовку свою...
Тому же Медведеву принадлежит авторство пронзительных «Карлсонов», где архетипического Малыша защищают не армия, не мир взрослых, а неуклюжий сказочный герой (чей реальный прототип недавно установлен), так же, как мы, потерявший свою Родину, но, в отличие от нас, не смирившийся с этим:
Их огонек мигнул вдали и зачах,
Тропка потерялась в лесу.
Сказку убитую на крепких плечах
Хмурые Карлсоны несут.
Кнопку заело и пропеллер висит,
Как перебитое крыло.
Карлсон садится
в самолёт без шасси,
Солнце кроваво и светло.
Нет возвращения, как птице без ног –
Это неписаный закон,
Если в кабине самурайский клинок –
Как валидол под языком...
Так, строчка за строчкой, пишется музыка весны, русское Буси-до. Однако не стоит забывать, что мы всё-таки одной ногой стоим в Европе, и при всей явной безысходности ситуации, наша тысячелетняя история полна оптимистических трагедий. Суровую убеждённость в том, что всё перемелется – мука будет, а грядущий русский сверхчеловек всё равно выйдет победителем, демонстрирует культовая ростовская группа «Зазеркалье»:
Любил ты, человечек игры, танцы,
Покой и подлость рабскую любил.
Сентиментальным зонтиком мещанства
Солдатской совести химеру ты убил.
В такое время – все кругом собаки.
Из тысячи затылков лиц и спин,
Из мусора людского, из клоаки –
Хороший человек всегда один!
Он любит жизнь, он смерти не товарищ.
Солдат и друг, судьбы покорной сын.
Он прошагает сквозь кошмар пожарищ
И в Новый мир войдет как господин!
«ПЕСНЯ О ХОРОШЕМ ЧЕЛОВЕКЕ»
Брошенные в русскую почву молочные зубы дракона проросли и дали неожиданные всходы. Саморазрушение, свойственное рок-н-роллу, инверсивно оборачивается сознательной агрессией человека, загнанного в угол, но не собирающегося и не желающего сдаваться.
Через двадцать лет светлая, но бесплодная печаль Янки Дягилевой сменилась жёсткой расстановкой всех точек над "ё" в исполнении Ксении, солистки, пожалуй, наиболее некоммерческого и подпольного музыкального проекта современности – «Ансамбль Христа Спасителя и Мать-Сыра Земля»:
Когда всё начнётся, уже будет поздно.
Когда всё начнётся, твой мир запылает.
Когда всё начнётся, Иуда-Америка
Трахнет твой мир – и она это знает.
Рожай сыновей для войны
Во имя твоей обречённой страны,
Рожай сыновей для войны
Во имя твоей православной страны.
«РОЖАЙ СЫНОВЕЙ ДЛЯ ВОЙНЫ»
Чёткое осознание опасности и готовность к сопротивлению – это отправная точка любого действенного сопротивления, начало процессов самоорганизации и собирания, весны русской нации.
Интернет упростил всё. Полувеком раньше никакая музыкальная культура не могла бы подпольно влиять на идеологию, 30 лет назад это стало возможно сделать при поддержке масс-медиа, теперь же масс-медиа контролируют только тех, кто предрасположен к этому.
Тот же «Ансамбль Христа Спасителя и Мать-Сыра Земля», нагло существующий вопреки общественному вкусу и законодательству, приобрёл пугающую известность только благодаря Интернету.
А люди, восседающие в телевизоре и его окрестностях, совершенно не знают нынешние настроения активной и дееспособной части молодёжи. В 1986 году Виктор Цой требовал перемен, в 1996 году «Чёрный Лукич» предполагал, что «Будет весело и страшно..», Ксения же сегодня зловеще конкретна:
Когда мы придём – зарыдают иконы...
