Текст книги "Газета Завтра 205 (44 1997)"

Автор книги: "Завтра" Газета

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

ПОЭТ ВОЗМЕЗДИЯ

Сергей Куняев

В ПОСЛЕДНЕЕ ВРЕМЯ странным образом возникают в памяти строки совершенно забытого современными театрами и практически никем не читаемого Генрика Ибсена – слова Гильды из пьесы “Строитель Сольнес”: “Пожалуйста, вы ничего не забыли. Вам просто стыдно немножко. Таких вещей не забывают… Подайте мне мое королевство, строитель. Королевство на стол!”

Александр Блок, приведя эти слова в некрологе, посвященном великой Вере Федоровне Комиссаржевской, описал далее свои впечатления об игре актрисы: “Никогда не забуду того требовательного, капризного и повелительного голоса, которым Вера Федоровна произносила эти слова в роли Гильды (в “Сольнесе” Ибсена). Да разве это забывается?”

Забыть, оказывается, можно все. В том числе и то, что некогда давало возможность дышать, жить, находить устойчивые ориентиры. Давно ли мы отмечали столетие Александра Блока, мистически совпавшее с трехсотлетием Куликовской битвы, о которой поэт пророчески говорил, что она “принадлежит к тем историческим событиям, разгадка которых еще впереди”? Теперь о нем как-то не принято вспоминать в “светском обществе”, точь-в-точь, как в свое время в салоне мадам Гиппиус после “Двенадцати”.

А перечитать его стихи и прозу сейчас было бы очень и очень полезно для многих. Ради отрезвления. Очищения ума и души от всякого хлама. Приведения себя в Божий вид.

“Королевство на стол, строитель!” Это нетерпение, смешанное с наивным хамством, дорого обошлось нескольким поколениям русских людей в ХХ столетии. Самый, пожалуй, разительный пример – последний, когда теряют и голову, и всякое мало-мальски реальное представление о ценностях бытия при одном произнесении таких слов-пустышек, как “свобода” и “демократия”.

И здесь впору вспомнить еще одно, ключевое, слово в творческой жизни Александра Блока – “Возмездие”.

Оно неизбежно следует за каждым последующим: “Подайте мне мое королевство, строитель! Королевство на стол!”

Это слово еще не было произнесено Блоком вслух, когда неотступная мысль о возмездии, которому должно свершиться, полностью завладела им. Когда он раз и навсегда перестал быть “своим” в кругу бывших друзей, одаренных поэтов, рафинированных интеллигентов, предающихся “спорам о Христе”.

Мы забыли эти исполненные холодного ожесточения и страшной правды слова, которым некогда внимали. Похоже, сама жизнь властно заставляет их вспомнить.

“Редко, даже среди молодых, можно встретить человека, который не тоскует смертельно, прикрывая лицо свое до тошноты надоевшей гримасой изнеженности, утонченности, исключительного себялюбия. Иначе говоря, почти не видишь вокруг себя настоящих людей, хотя и веришь, что в каждом встречном есть запуганная душа, которая могла бы, если бы того хотела, стать очевидной для всех. Но люди не хотят становиться очевидными, все еще притворяются, что им есть что терять…”

Знакомая картина? Каждый скажет: да, ну и что? Жизнь ведь вроде уже плотно покрылась болотной буржуазной ряской, и наступил тот самый благословенный, давно чаемый з а с т о й, которого многие так страстно жаждали. “Революционеры кошелька”, бунтовавшие (на площади, на кухне или в курилке – неважно) во время относительного народного у с п о к о е н и я, жаждали “перемен”… Зато теперь уже не жаждут. Великий народ для них перестал быть великим. Литература как общенародное великое дело перестала быть таковым… Все прошлое для них м е р т в о. И только сами они упорно считают себя живыми.

И ни один из них не видит над собой ничего напоминающего “Мене, текел, фарес”.

“А на улице – ветер, проститутки мерзнут, люди голодают, их вешают а в стране – “реакция” а в России жить трудно, холодно, мерзко. Да хоть бы все эти болтуны влоск исхудали от своих исканий, никому на свете, кроме “утонченных натур”, ненужных, – ничего в России бы не убавилось и не прибавилось!”

Еще два десятка лет назад, перечитывая эти слова, мы разделяли гневный пафос поэта, отвлеченно пытаясь себе представить ту жуть, что он каждый Божий день видел за своим окном. Сейчас это – под окном каждого из нас. Но Блока мы открыть не торопимся. Не торопимся прочесть слова, после которых всякие “высокомудрые” рассуждения о “конце литературы” обращаются в пыль.

“Только о великом стоит думать, только большие задания должен ставить себе писатель ставить смело, не смущаясь своими личными малыми силами писатель ведь – звено бесконечной цепи от звена к звену надо передавать свои надежды, пусть несвершившиеся, свои замыслы, пусть недовершенные.”

Статья “Религиозные искания и народ” была написана в 1907 году. Впору ведь отметить девяностолетний юбилей (если будет позволено так выразиться) работы, исполненной грозных пророчеств, сбывшихся полностью, и в которые нам снова предстоит вчитаться. Как и в строки статьи “Стихия и культура”, написанной год спустя.

“Среди сотен тысяч происходит торопливое брожение, непрестанная смена направлений. настроений, боевых знамен. Над городами стоит гул, в котором не разобраться и опытному слуху такой гул, какой стоял над татарским станом в ночь перед Куликовской битвой, как говорит сказание. Скрипят бесчисленные телеги за Непрядвой, стоит людской вопль, а на туманной реке тревожно плещутся и кричат гуси и лебеди.

Среди десятка миллионов царствуют как будто сон и тишина. Но и над станом Дмитрия Донского стояла тишина однако заплакал воевода Боброк, припав ухом к земле: он услышал, как неутешно плачет вдовица, как мать бьется о стремя сына. Над русским станом полыхала далекая и зловещая зарница”.

И как продолжение пророчества о вечной битве русского и космополитического начал в России – от безграничных пределов государства до одной-единственной человеческой души, в которой проходит этот водораздел, – высокая музыка, идеальный образ вечного витязя, гибнущего и возрождающегося для нового боя:

Но узнаю тебя, начало

Высоких и мятежных дней!

Над вражьим станом, как бывало,

И плеск и трубы лебедей.

Не может сердце жить покоем,

Недаром тучи собрались.

Доспех тяжел, как перед боем.

Теперь твой час настал. – Молись!

И поистине символично название статьи того же 1908 года: “Стихия и культура”.

Мы переживаем страшный кризис. Мы еще не знаем в точности, каких нам ждать событий, но в сердце нашем уже отклонилась стрелка сейсмографа. Мы видим себя уже как бы на фоне зарева, на легком кружевном аэроплане, высоко над землей а под нами – громыхающая и огнедышащая гора, по которой за тучами пепла ползут, освобождаясь, ручьи раскаленной лавы”.

Каждое слово здесь для нас словно выжжено огнем. Катастрофа “Челленджера” была первым предупреждением, которому человек не пожелал внять. В ответ на это равнодушие последовал Чернобыль, “разгадка которого еще впереди”. Но даже это событие наши дражайшие соотечественники поспешили утопить в либеральных бреднях о “технике безопасности”, “ответственности государства” и “правах человека”… Тогда последовал Спитак как реакция самой земли на развязанную кровавую человеческую бойню.

Что еще нам нужно, чтобы опомниться?

Народное восстание Блок совершенно справедливо отождествил с природной стихией, против которой человек как был, так и остался бессилен. “Есть еще океан…” Эта дневниковая запись родилась при известии о крушении “Титаника”.

В дикой погоне за прибылью, в тщеславном стремлении перещеголять конкурентов, в жажде невиданного рекламного трюка, в бешенстве от собственного жира “цивилизованный человек” ХХ века поистине возомнил себя Богом… Расплата за подобное приходит незамедлительно. “Чудо кораблестроительной техники” ХХ столетия идет ко дну.

“Есть еще океан…”

Наши либералы много чего не могут простить Блоку. Гуманистическое сознание отказывается воспринимать неизбежность возмездия человеку за его необузданную гордыню. Анатолий Якобсон в своем “Конце трагедии” лишь сконцентрировал всю сумму либеральных претензий к великому поэту… Дальше следовало лишь мелкое тявканье по частным поводам.

Холодным и трагически-скорбным оставался Блок и в январе 1918 года, когда писал великую статью “Интеллигенция и революция”, великую поэму “Двенадцать” и великое стихотворение “Скифы”.

Холодным и трагическим голосом он объясняет ныне нам самоочевидные вещи, которые тогда оставались за семью печатями для его собратьев из интеллигентского стана.

“Горе тем, кто думает найти в революции исполнение только своих мечтаний, как бы высоки и благородны они ни были. Революция, как грозовой вихрь, как снежный буран, всегда несет новое и неожиданное она жестоко обманывает многих она легко калечит в своем водовороте достойного она часто выносит на сушу невредимыми недостойных но это ее частности, это не меняет ни общего направления потока, ни того грозного и оглушительного гула, который издает поток. Гул этот все равно всегда – о великом”.

А ведь большинство наших литературных современников, преимущественно столичная публика, отнюдь не старшего поколения, ведет себя подобно “русскому денди”, также изображенному Блоком.

Культурный переводчик, космополит и циник, либерал по натуре, он, глядя на портрет Сталина, вопил на всю улицу: “И этот идиот нами правит?”, чем распугал прохожих и приобрел репутацию “жутко смелого” человека. При раскопках могилы Гоголя умудрился украсть косточку из скелета и водрузить на свой письменный стол – “Бога нет, все дозволено!” А попав в узилище, по воспоминаниям Николая Заболоцкого, без всякого давления со стороны следователей увлеченно закладывал всех подряд.

А началось все – с откровений его перед Блоком.

“Я слишком образован, чтобы не понимать, что так дальше продолжаться не может и что буржуазия будет уничтожена. Но, если осуществится социализм, нам останется только умереть пока мы не имеем понятия о деньгах мы все обеспечены и совершенно не приспособлены к тому, чтобы добывать что-нибудь трудом. Все мы – наркоманы, опиисты женщины наши – нимфоманки. Нас – меньшинство, но мы пока распоряжаемся среди молодежи: мы высмеиваем тех, кто интересуется социализмом, работой, революцией. Мы живем только стихами… Ведь мы – пустые, совершено пустые”.

Теперь же духовные последователи этого “денди”, демонстрируя в издевательски убыстренном темпе народные демонстрации 30-х годов, комментируют их с дьявольскими ухмылочками, что опять-таки заставляет вспомнить строки Блока из поэмы “Возмездие”.

Все это может показаться

Смешным и устарелым нам,

Но, право, может только хам

Над русской жизнью издеваться.

Она всегда – меж двух огней,

Не всякий может стать героем,

И люди лучшие – не скроем -

Бессильны часто перед ней,

Так неожиданно сурова

И вечных перемен полна

Как вешняя река, она

Внезапно тронуться готова,

На льдины льдины громоздить

И на пути своем крушить

Виновных, как и невиновных,

И нечиновных, как чиновных…

Либералам страшно хочется, чтобы никакие подобные “приключения” с Россией больше никогда не происходили и чтобы никакой неожиданности ни своим согражданам, ни “мировому сообществу” она более не преподнесла. А если, дескать, народ будет тихо вымирать, это его личное дело…

Они забыли или очень захотели забыть, в какой стране они живут.

Александр Блок не забывал этого никогда.

МИФ О КУЛЬТУРЕ ПРОЛЕТКУЛЬТА

Никита Бондарев

ТЕМЫ, СВЯЗАННЫЕ С РОЛЬЮ КУЛЬТУРЫ в тоталитарном государстве, в частности, в Советском Союзе, сейчас достаточно популярны. Полотна соцреалистов извлекаются из запасников, выставляются на всеобщее обозрение, о них пишут объемистые труды и непритязательные студенческие работы. Этому не в последнюю очередь способствуют те же недавние борцы за свободу искусства, уставшие от пропаганды “пострадавших от режима” футуристов и авангардистов, перешедшие к поискам “чего-то особенного” в противоположном лагере.

Однако их подход к теме, да и их исторические изыски, зачастую очень предвзяты, свидетельством чему была, например, нашумевшая выставка “Москва – Берлин”. Советское искусство предстает в прочтении многих новейших исследователей как нечто беспощадное и уродливое, лишенное органичной связи с жизнью и исторических корней. Большая часть подобных определений очень мало соответствует истине, но чтобы понять это, необходимо обратиться к началу двадцатых, когда в боях рождалось не только новое государство, но и новое искусство, позднее получившее название соцреализм. Речь идет прежде всего о Пролеткульте (Организации Пролетарской Культуры), его взаимоотношениях с официальными органами Советского государства и объединениями футуристов.

Организация Пролетарской Культуры была создана за месяц до Октябрьской революции с целью поддержания “самодеятельности” пролетариата в различных областях культуры, причем на сугубо добровольных началах. В первые послереволюционные годы Пролеткульт являлся самой массовой общественной организацией Советской России. Тесно сотрудничая с Наркоматом просвещения, часто выполняя за Наркомпрос работу на местах, непосредственно с массами, Пролеткульт не был его частью, а являлся самостоятельной структурой. Но в 1921 году Пролеткульт был подвергнут жесткой критике, его руководство – разогнано, сама организация подчинена Наркомпросу, а в нашей историографии сформировалось совершенно определенное отношение к деятельности этой организации.

В ТЕЧЕНИЕ ДОЛГИХ ЛЕТ с Пролеткультом связывались все ошибки в области культурного строительства первых лет советской власти. Как в России, так и за рубежом, эта организация стала синонимом варварства, огульного отрицания всего, что не укладывается в узкие рамки культуры – прислужницы ограниченных классовых интересов. И если “извращение марксизма” и конфликт с Лениным в последнее время начинают подавать как позитивную черту и даже заслугу, то отрицание культурных ценностей по-прежнему вызывает реакцию безусловного отторжения. Обвинение в “варварстве” довлеет над Пролеткультом, оно так срослось с организацией пролетарской культуры, что у многих очень добросовестных современных исследователей русской культуры (И. Кондаков) не возникает сомнений в истинности этого определения, и в результате все, касающееся Пролеткульта, сводится к общим фразам, максимум к цитированию стихотворения “Мы” Владимира Кириллова. Вот небольшой отрывок из него, самый, на наш взгляд, показательный:

Мы во власти мятежного страстного хмеля,

Пусть кричат нам: “Вы палачи красоты!”

Во имя нашего завтра – сожжем Рафаэля,

Музеи разрушим, растопчем искусства цветы.

На основании этого стихотворения делаются нелицеприятные для Пролеткульта выводы. Однако критиковать всю его деятельность на основании единственного стихотворения – почти заведомая подтасовка. Ситуацию усугубляет то, что и Кириллов – далеко не самый типичный поэт-пролеткультовец, и стихотворение “Мы” не типично для Кириллова. Это его произведение отражает некий конкретный момент в мироощущении поэта, такое состояние было характерно для него не всегда и достаточно быстро прошло. В доказательство этого приведем образец “раннего”, дореволюционного творчества этого поэта:

Ни ласкового взора,

Ни отклика кругом,

Одна, одна услада —

Шарманка за окном.

И жизнь тоскливо длится,

Как ночи мрак глухой…

Эх, лучше бы разбиться

О камни головой.

Это настроение с приходом революции кардинально изменилось. До этого деклассированный, невостребованный как поэт и потому одержимый суицидальными идеями, Кириллов “пробуждается” с приходом революции, проникается идеями построения нового, справедливого государства, новой культуры, в которой он сам и подобные ему смогут занять подобающее место. Ничего удивительного, что в творческом пылу он, как и многие его коллеги, талантливые, но не получившие должного образования, смешивает понятия “культуры” и “идеологии”. “Мы” написано в 1919 году, а уже в 1920 осознавший свою ошибку и несколько “остывший” Кириллов пишет:

Он с нами, лучезарный Пушкин,

И Ломоносов, и Кольцов!

Мы видим, что умонастроение Кириллова чрезвычайно изменчиво, и судить по его стихотворению 1919 года нельзя даже о его собственном творчестве послереволюционных лет, не то что о позициях Пролеткульта в целом. Пролеткультовцы и особенно основатель и руководитель Пролеткульта А. А. Богданов крайне негативно отнеслись к стихотворению “Мы”, о чем умалчивают абсолютно все исследователи данной проблемы. Со временем Кириллов “осознает” свою ошибку, соглашаясь с Богдановым. Что наиболее важно, истинное лицо Владимира Кириллова и впрямь совсем не похоже на оскаленную маску агрессивного варвара, которую многие и по сию пору считают подлинным обликом Пролеткульта.

НО, НЕСМОТРЯ НА СВОЮ ЯРКОСТЬ, эпизод с “Мы” – это все-таки частный случай. В чем же заключалась официальная позиция Пролеткульта, разделяли или нет другие пролеткультовцы кирилловскую эйфорию, получили ли такие эмоции отражение в их программе, как они представляли себе судьбу “художественного наследства”?

Первый тезис Богданова о задачах пролетариата в области искусства звучит так: “Две грандиозные задачи стоят перед рабочим классом в сфере искусства. Первая – самостоятельное творчества: сознать себя и мир в стройных живых образах, организовать свои духовные силы в художественной сфере. Вторая – получение наследства: овладеть сокровищами искусства, которые созданы прошлым, сделать своим все великое и прекрасное в них, не подчиняясь отразившемуся в них духу буржуазного и феодального общества. Эта вторая задача не менее трудна, чем первая”.

Ленин же высказывался на эту тему в таком духе: “Надо уметь различать, что было в старой школе плохого и полезного нам, и надо уметь выбрать из нее то, что необходимо для коммунизма… Отрицая старую школу, мы поставили себе задачей взять из нее лишь то, что нам нужно для того, чтобы добиться настоящего коммунистического образования”.

Пренебрегая очевидным сходством тезисов Ленина и Богданова, авторитетный исследователь В. Горбунов пишет о разоблачении Лениным “мелкобуржуазных революционеров и анархистски настроенных “леваков”, ссылаясь на эту и схожие фразы вождя. Его коллега Л. Пинегина более последовательна, но даже довольно точно характеризуя позицию Пролеткульта как “смещение отрицания классического наследия с признанием его необходимости для становления новой культуры”, она упорно не желает видеть, что суть позиции Ленина состоит именно в этом же. В подтверждение этого сопоставим еще несколько цитат из Ленина и Богданова.

Программный документ Ленина на 1920-21 гг., целиком отразивший его взгляды на культурное наследие, это знаменитая “Резолюция о пролетарской культуре”. Вот ее основные тезисы.

Примат классовых интересов: “Вся постановка дела просвещения… должна быть проникнута духом классовой борьбы пролетариата за успешное осуществление целей его диктатуры, т. е. за свержение буржуазии, за устранение всякой эксплуатации человека человеком”.

Культурная гегемония пролетариата: “Поэтому пролетариат… должен принимать самое активное и самое главное участие во всем деле народного просвещения”.

Вернувшись все к той же статье Богданова “О художественном наследстве”, мы найдем там те же мысли, хотя и выраженные несколько по-другому:

Примат классовых интересов: “Рабочему классу необходимо найти, выработать и провести до конца точку зрения, высшую по отношению ко всей культуре прошлого, как точка зрения свободного мыслителя по отношению к миру религий. Тогда станет возможно овладеть этой культурой, не подчиняясь ей, – сделать ее орудием строительства новой жизни и оружием борьбы против самого же старого буржуазного общества”.

Культурная гегемония пролетариата: “Коллективно – трудовая точка зрения есть все – организационная. Иной и не может быть точка зрения рабочего класса, который организует внешнюю материю в продукт – в своем труде, себя самого в творческий и боевой коллектив – в своем сотрудничестве и классовой борьбе, свой опыт в классовое сознание – во всем быту и творчестве и которому история поручает миссию – стройно и целостно организовать всю жизнь всего человечества”.

Богданов несколько иначе выражает свои мысли, более пространно и с большим количеством всевозможных аллюзий, но суть позиции обоих, безусловно, тождественна: пролетариат должен стать в культуре ведущим, а не ведомым классом, путем осмысления “буржуазной” культуры через призму своих, пролетарских, целей и интересов, так, как это делал великий Маркс. Разница в том, что Ленин видит в культуре лишь одну из сторон пролетарской диктатуры, причем не самую главную, а Богданов признает за культурой первостепенное значение в формировании нового общества. Причем оба они исключают возможность существования “культуры ради культуры”.

Нужно отметить. что это не сходство между идеями двух личностей, а именно сходство двух программ: официальной, ленинской, и программы Пролеткульта. Подтверждение тому – сформулированные в протоколах заседаний Наркомпроса и Пролеткульта “основные принципы”.

“Пролетариат должен постичь все достижения предыдущей культуры, усвоить из нее все то, что носит на себе печать общечеловеческого”, – гласят датированные 1919 годом пролеткультовские тезисы. “Сохранение действительных ценностей искусства прошлого, критическое усвоение их пролетарскими массами”, – так формулирует свои задачи Наркомпрос, причем только в 1920 г.

Наркомпрос, по сути, воспроизводит более ранние тезисы участников Всероссийской конференции пролеткультов. И опять историки преподносят тезисы Наркомпроса – Луначарского-Ленина как удар по “нигилистическим тенденциям Пролеткульта”…

Но все процитированные выше документы, однако, носят чисто декларативный характер. Насколько эти заявления сообразуются с настроениями рядовых членов Пролеткульта? В наиболее общем виде их позицию сформулировал Ф. Калинин, один из учеников фракционной отзовистской “школы” на острове Капри, созданной Богдановым, Луначарским и Максимом Горьким. По его выражению, пролетариат в вопросах культуры “не должен идти левее здравого смысла”. В более развернутом виде это выразил П. Безсалько, которого комментаторы сочинений Богданова назвали “самым левым пролеткультовцем”: “Церкви и дворцы, если их не будут посещать – сами развалятся, без нашего участия. Костры из книг мы также устраивать не будем, но и хлам переиздавать не будем”. Ту же идею, но в более утонченной форме высказало объединение пролетарских поэтов “Кузница”: “Старую культуру надо не разрушать, а преодолевать для новых достижений”.

Так что же это было – попытки “безумных ниспровергателей культурного наследия” замаскировать свои взгляды, или их истинное лицо? Рассмотрим факты: если бы взгляды одиночек типа Кириллова оказывали влияние на “генеральную линию” Пролеткульта, то мы имели бы массу разрушенных музеев, сожженных произведений искусства, разгромленных библиотек. Однако в действительности все было совсем по-другому – к 1921 г. в стране открылось около двухсот новых музеев (до революции их было всего 30), полным ходом шла реставрация Кремля, ярославских храмов, иконы “Троица” Рублева, Горький основывает издательство “Всемирная литература”, планируя издать около полутора тысяч шедевров мировой литературы. Все это делается силами Наркомпроса, в котором до 1921 года основную роль, по признанию исследователей, играли пролеткультовцы.

Стоят на месте и Исаакиевский собор, и собор Василия Блаженного. Даже Медный всадник остался на старом месте, несмотря на обещание крайне левых пролеткультовцев ”убрать все царские монументы на площадях”, а за то, что был убран в подсобки Русского музея Александр III Паоло Трубецкого (“стоит комод, на комоде бегемот, на бегемоте идиот, на идиоте шапка”), деятелей “культурной революции” искусствоведы хвалят и по сей день…

Будем откровенные до конца: деятельность иных генсеков, особенно Хрущева, нанесла облику Москвы, Ленинграда и исторических частей других русских городов ущерб, не сравнимый с “перегибами” первых лет революции.

НАИБОЛЕЕ ЧЕТКО разница между “выжиданием – преодолением”, ведшим в большинстве случаев к осознанию ценности “культурного наследства”, и “безвозвратным уничтожением” проявилась в полемике пролеткультовцев и футуристов. Деятельность футуристов, или “будетлян”, как сами они любили себя называть, вызывала в то время у очень многих по меньшей мере недоумение. То, во что превратился их стараниями центр Питера, пугает даже сейчас, с эскизов и фотографий. Так, например, на Александровскую колонну был напялен огромный бесформенный каркас из пересекающихся геометрических фигур кричащих цветов, а вокруг нее поставлены гигантские ромбовидные красные фонари на подставках, светившиеся ночью. Марсово поле отдекорировали в принципиально ином стиле – примитивистском: вся территория была заставлена угрюмыми панно, изображающими не то жниц, не то плакальщиц. В центре был воздвигнут грандиозный обелиск, украшенный штандартами с изображением некой падающей массы (“Летящая слава”). Но больше всего досталось питерским мостам. Что изображено на флагах и транспарантах, “украсивших” мосты, – я просто затрудняюсь сказать, но размеры, как всегда, грандиозны. Все это выглядит тем более абсурдно, что надписи на большинстве плакатов и транспарантов совершенно неразборчивы, а подчас сознательно запутаны и больше напоминают хитроумные ребусы. Все это вызывает желание вместе с блоковской старушкой воскликнуть: “Сколько бы вышло портянок для ребят!”

Авторы этого необузданного агитационного абсурда – видные футуристы и авангардисты Н. И. Альтман, В. Д. Баранов-Россине, Д. П. Штенберг, И. А. Пуни, все они вошли в ставший культовым альбом “Неизвестный Русский Авангард”.

Это шокирующее оформление Петербурга и Москвы, которое И. Кондаков назвал “чем-то вроде всенародного “хеппенинга”, не могло не возмущать и современников. “Едва ли пролетариат доволен этим даром футуристов, и едва ли футуристическо-кубическую пачкотню он захочет… признать своим искусством. Нарисованный на плакате рабочий в кубе и квадрате с вихляющимся задом и с разваливающимся на квадраты позвоночником едва ли завоюет симпатию в широких трудовых массах”, – с плохо скрываемой злобой пишет об оформительских изысках футуристов П. Безсалько.

То, что выдающиеся памятники и городские ансамбли были не снесены ради создания “футуристическо-кубических” шедевров на их месте, а лишь задрапированы этой “заумной пачкотней” – лишь результат малого (сравнительно с Пролеткультом) влияния футуристов на Наркомпрос и лично на Луначарского. В период до конца 1920 года Луначарский находился под влиянием именно Богданова, так что удерживание футуристов “в рамках” можно назвать личной заслугой последнего.

О планах футуристов относительно памятников культуры красноречиво свидетельствуют строки раннего Маяковского:

Белогвардейца

найдите и к стенке.

А Рафаэля забыли?

Забыли Растрелли вы?

Время

пулями

по стенкам музеев тенькать…

А почему

не атакован Пушкин?

Эти стихи, впрочем, почти так же избиты, как “Мы” Кириллова, хотя преподносятся, как правило, как “полушутливые”. По счастью, существуют изречения других футуристов, рассеивающие этот ореол “полушутливости”. “Взорвать институт старых архитекторов и сжечь в крематории остатки греков, дабы побудить к новому, дабы чист был новоскованный образ нашего дня”, – писал Малевич, а “почти футурист” О. Брик, этот Азеф 20-х, был замечен во вдохновенном цитировании лозунгов основоположника футуризма Маринетти о “ежедневном плевании на алтарь искусства”.

До такой степени нигилизма не доходил даже “самый левый пролеткультовец” П. Безсалько. Он, кстати, рассказывает о признании Маяковского пролеткультовцам – “читаю Пушкина по ночам и оттого ругаю, что, быть может, сильно люблю”. Опираясь на эту фразу, Безсалько упрекает Маяковского в двуличности и неискренности, в “симуляции” радения за пролетарскую культуру. Эту игру, этот “бутафорский гром” он выделяет как основное качество всех футуристов. Убежденность в том, что футуристы только заигрывают с пролетариатом, разделялась всеми пролеткультовцами. “У нас разные социальные корни, разные цели”, – пишет Калинин.

Чтобы полнее показать бездну, разделявшую футуристов и Пролеткульт, дадим критику футуристов “справа”. Д. Мережковский, лично знавший многих из виднейших футуристов и сам не чуждый окрашенных декадансом инноваций в литературе и философии, так охарактеризовал суть футуризма: “Дикари пожирают своих престарелых родителей. Надругательство над прошлым, отрицание истории – сущность дикарства, сущность футуризма”.

Здесь поражают своей абсолютной точностью два тезиса: определение футуристов как дикарей (сразу вспоминаются “Обезьяний царь” Ремизов, символист и его “Обезьянья палата”, членами которой были многие видные футуристы) и указание на надругательство над прошлым как сущность футуризма.

Красные фонари на Александровской колонне, лысая баба с трубой на Марсовом поле, фронтоны Смольного, Зимнего, Русского музея, спрятанные за абстрактными полотнами кричащих цветов, проект выкрашивания Медного всадника в красный цвет в честь 1 Мая – все это может быть расценено исключительно как надругательство, утонченный вандализм. Это даже не “палачи красоты”, но исполнители завета Маринетти “ежедневно плевать на алтарь искусства”. Особо ретивые пролеткультовцы по необразованности и неопытности порывались разрушить старую культуру заодно с ненавистным “миром насилия”, толком не зная, что будут строить. Перлы футуристов – или породия “обезьянничанье”, или откровенное издевательство над культурой.

Наше счастье, что их уродливые фантазии, не в последнюю очередь – благодаря Пролеткульту, воплотились только в картоне и гипсе…

ИТАК, МОЖНО С УВЕРЕННОСТЬЮ СКАЗАТЬ, что “культурный нигилизм” и “культурный вандализм” Пролеткульта в целом – миф, базирующийся на отдельных, вырванных из контекста примерах. Мы также видим, что позиция Пролеткульта в отношении “художественного наследия” не является сектантской, как это было принято считать, а совпадает, за небольшими разночтениями, с ленинской. Причем, тезисы Ленина, в большей или меньшей степени, совпадают с идеями Богданова, высказанными несколько раньше. Реальная же опасность для русской культуры, по нашему голубому убеждению, исходила от так называемых футуристов, в своих нигилистических призывах заходивших столь же далеко, как пресловутый Кириллов. Причем если позиция Кириллова не одобрялась руководством Пролеткульта, то позиция того же Маяковского в свое время являлась отражением позиции руководства футуристов. Их критика пролеткультовцами и участие последних в Наркомпросе, однако, до некоторой степени ослабляли деструктивные порывы футуристов.

Ясно одно: мы можем расценивать деятельность Пролеткульта в области “культурного наследия” как позитивную и исторически необходимую, сыгравшую значительную роль в формировании советской культуры и обеспечении ее преемственности с культурой дореволюционной. А “звериный оскал” Пролеткульта – не более, чем миф.