Текст книги "Газета Завтра 843 (107 2010)"
Автор книги: "Завтра" Газета
Жанр:
Публицистика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)
ИЗ-ЗА ЖЕЛЕЗНОГО ЗАНАВЕСА
ИЗ-ЗА ЖЕЛЕЗНОГО ЗАНАВЕСА
Минюстом России признан утратившим силу приказ Министерства юстиции Российской Федерации от 08.06.2005 № 79 "Об утверждении Положения о порядке формирования и деятельности самодеятельных организаций осужденных в исправительном учреждении Федеральной службы исполнения наказаний» и утвержден новый приказ Минюста России, определяющий порядок формирования и деятельности самодеятельных организаций осужденных в исправительных учреждениях.
Новым приказом с 1 января 2010 г. в исправительных учреждениях упраздняются секции дисциплины и порядка, которые формировались из числа осужденных. Одной из задач названной секции являлось содействие администрации учреждения в соблюдении лицами, отбывающими наказание, правил внутреннего распорядка.
Приказом установлено правило, запрещающее членам самодеятельных организаций осуществлять командно-распорядительные и контрольные функции в отношении других осужденных.
Изменения направлены на недопущение передачи администрацией исправительного учреждения своих полномочий по надзору и контролю за осужденными лицам, отбывающим наказание, и предотвращение конфликтных ситуаций между осужденными.
***
Начиная с 1 января 2010 года, в России суд может приговорить людей, совершивших преступления легкой и средней тяжести, к домашнему аресту. Такая мера призвана декриминализировать общество, а также разгрузить тюрьмы и СИЗО. Домашний арест уже практикуется в ряде стран, среди них США, Израиль, Испания, Франция.
По подсчетам Федеральной службы исполнения наказаний, этот вид наказания будет назначаться примерно 113 тысячам осужденных ежегодно. Тюремную камеру на квартире могут «организовать» за клевету, оскорбление, кражу, мошенничество, присвоение или растрату. Суд также может применить домашний арест в качестве дополнительного в случаях, если человек совершил тяжкие и особо тяжкие преступления. К домашнему аресту не будут приговаривать военнослужащих, иностранцев и лиц без гражданства, а также – понятное дело – граждан без определенного места жительства.
При этом за нарушение режима домашний арест может трансформироваться в срок в колонии из расчета один день лишения свободы за два дня ограничения. А за хорошее поведение – наоборот – осужденный может получить разрешение уезжать на выходные, праздники и в отпуск.
Для контроля за осужденными будут использоваться продвинутые технические средства, перечень которых появится позже. Возможно, для надзора за «домашними» арестантами ФСИН будет использовать электронные браслеты.
***
29 декабря 2009 года на суде по мере пресечения, перед оглашением решения Никиту Тихонова вывели из зала заседания, и он, воспользовавшись случаем, заявил, что отказывается от признательных показаний (о том, что подозреваемые в убийстве адвоката Маркелова признали свою вину, ранее заявлял глава ФСБ Александр Бортников).
«Я дал признательные показания под давлением. Мою гражданскую жену угрожали поместить в пресс-хату – в таких условиях любой мужчина повел бы себя так же», – сказал Тихонов.
Продолжение импровизированной пресс-конференции состоялось, когда конвой доставил Тихонова обратно в зал суда.
Он заявил, что написал ходатайство в прокуратуру о проверке действий следствия. «Я был задержан не четвертого, а третьего числа, и не в квартире, а у метро». Кроме того, сказал Тихонов, при обыске дома «исчезли 17 тысяч евро, принадлежащие моей гражданской жене Хасис», и «появилось оружие».
Он еще раз заявил, что подписал признание под «психологическим давлением». К «неонацистским» и «праворадикальным» группировкам Тихонов, по его словам, не принадлежит.
Анастасия Белокурова ЗЕРКАЛО ДЛЯ ГЕРОЯ
Анастасия Белокурова
ЗЕРКАЛО ДЛЯ ГЕРОЯ
«Аватар» (США, 2009, режиссёр —Джеймс Кэмерон, в ролях – Сэм Уортингтон, Сигурни Уивер, Мишель Родригес, Зои Салдана, Джованни Рибизи, Стивен Лэнг, Лаз Алонсо, Уэс Стади, Дилип Рао).
– Время синего мира, – приглушённо и с почтительностью произнесла она.
– Что? – не понял Джон.
– Синий мир, – повторила она. – Слушай.
Она приложила палец к губам.
Роберт Маккаммон. «Синий мир».
В декабре, аккурат к зимнему солнцестоянию, на экраны кинотеатров вышел новый фильм Джеймса Кэмерона с ёмким и звучным названием «Аватар». Использование формата 3-D и анимационной технологии motion capture (с помощью которой в своё время был создан Горлум из «Властелина колец») гарантировали зрелище, какого ещё не знал кинематограф. После просмотра стало ясно одно – этому развлечению следует придумать новое название. Потому как понятию «старое доброе кино» через несколько лет гарантирована участь превратиться в антиквариат и экспонат домашнего видео. Тогда как на экранах будут царить совсем иные субстанции.
Кэмерон, написавший сценарий еще в 1995 году, утверждал, что в основу «Аватара» легли фантастические книжки, прочитанные им в детстве. В частности – «Джон Картер – марсианин» автора «Тарзана» Эдгара Райса Берроуза. Критики обнаружили параллели с рассказом Пола Андерсона «Зовите меня Джо» и с «Неукротимой планетой» Гарри Гаррисона. И с «Дюной» Дэвида Линча, снятой по мотивам одноимённого романа Фрэнка Герберта, римейк которой нам обещают показать уже в этом году. Поклонники отечественной фантастики тут же вспомнили о братьях Стругацких и планете Пандора, описанной ими в цикле романов «Мир полудня». А вскоре СМИ запестрели сообщениями, что 76-тилетний Борис Стругацкий собирается подавать на Кэмерона в суд за плагиат. Интересно, что еще во времена «Терминатора» подобные претензии к режиссёру предъявил выдающийся фантаст Харлан Эллисон. Дабы успокоить писателя, Кэмерон включил его имя в титры. Позже Борис Стругацкий выступил с заявлением, что вся история с обвинением в заимствованиях является рекламной выходкой бессовестных журналистов. "Фильма «Аватар» я не видел и ничего о нем не знаю, кроме того, что действие там происходит «на планете чудовищ Пандора. Все, якобы мои, сентенции по поводу этого фильма, приводимые в И-нете, являются чьей-то беспардонной выдумкой (цель которой мне не понятна). Да здравствует Интернет, кладезь достоверных сведений!» – так высказался на своём сайте именитый литератор.
Что же на самом деле происходит на загадочной планете в фильме Кэмерона, и какие сюрпризы хранит она для всего человечества?
Пандора. Гигантский заповедник в три раза больше нашей планеты, на котором к пущей радости землян обнаружен ценный минерал, стоящий больших денег. Пока выжатая до последней экологической капли Земля доживает свой век в распаде и упадке, на Пандору один за другим прибывают звездолёты колонистов. На одном из них – парализованный морской пехотинец Джейк Салли (Сэм Уортингтон), призванный занять место своего брата-учёного, случайно погибшего в уличной драке. К тому времени на Пандоре земная цивилизация представляет собой два противоборствующих лагеря – военных и учёных, главными носителями идей которых становятся одержимая наукой гуманистка доктор Грейс (Сигурни Уивер) и яростный поклонник напалма и мортиры полковник Куорич (Стивен Лэнг). Есть там и местное население – синекожие хвостатые аборигены под три метра росту с кошачьими глазами и дивной пластикой. Живут обитатели Пандоры в лесах, и племя их зовётся нави.
Доктор Грейс пытается изучить дивный народ. В лабораториях создаются аватары – генетические копии нави, управляемые сознанием человека. Пока тело землянина спокойно почивает в специальных контейнерах, его дух, заключённый в аватаре, живёт своей собственной жизнью. Так, инвалид Джейк периодически обретает ноги инопланетянина, а вместе с ними и его облик. И это, как выражается звёздный десант, «посильнее пяти литров текилы и удара по морде».
Тем временем главный по минералам корпоративный воротила Селфридж (Джованни Рибизи) обеспокоен тем, что нави проживают именно там, где покоятся залежи вожделенного ископаемого. И уходить никуда не собираются. Полковник Куорич предлагает карательную операцию под кодовым названием «Шок и трепет» (ау, политически грамотные!). Доктор Грейс не теряет надежды договориться с пандорцами. А Джейк в теле аватара случайно оказывается в джунглях, где от нападения лесных чудищ его спасает аборигенка Нейтри (Зои Салдана). Действуя поначалу как засланный казачок, Джейк постепенно постигает натурализм цивилизации нави. И проникается им настолько, что, как это нередко случается у «кротов», шлёт к чёрту устав и прочие земные законы.
Призрачные леса с диковинными созданиями. Исполинские деревья, тянущиеся к небу, в котором среди облаков зависают парящие в воздухе скалы. Флюоресцирующие в темноте цветы нереальной красоты. Синий мир, связующий всё живое в одном пульсирующем дыхании. Вселенная Пандоры кажется сном из океанских глубин, чья невероятная, несколько пугающая краса, как никогда раньше, имеет право называться неземной. Из какого источника черпалась фантазия о Пандоре, понятно. Более десяти лет после съёмок «Титаника» Кэмерон потратил на документальное кино о путешествиях на дно морское. А в фильме «Чужие из бездны» и вовсе предположил, что некоторые формы жизни подводного мира – это то «очевидное невероятное», с которым человечество может столкнуться в будущем на других планетах. Отсюда и невесомая грация синекожих существ и светящиеся нити медузоподобных священных деревьев, чьи семена, в изобилии летающие в пандорских чащах, вообще являются почти точной копией медузы Aurelia aurita.
В то же время, при всём восхитительном богатстве показанной флоры и фауны и – что не менее важно – при невероятном по техническому мастерству использовании новейших технологий, сюжет фильма прост, как младенец. Сама история планеты Земля диктует множество сюжетов о столкновении техногенной и «лесной» цивилизаций, войне «ковбойцев с индейцами», споре язычества и христианства. Уже не раз какой-нибудь очередной экранный Джейк Салли под воздействием навьих чар становился на сторону угнетённого народа и поднимал меч против своих. Противостояние Города и Леса наиболее совершенно отобразил Хаяо Миядзаки в своей самой жестокой сказке «Принцесса Мононоке», сюжет которой сопоставим со сценарием «Аватара» примерно как проза Рэймонда Чендлера с книжками Дарьи Донцовой. Но в случае «Аватара» «просто» – еще не означает «плохо». Финальная битва, когда против вооружённых до зубов землян, оснащённых сверхвертолётами будущего, выступает летящая на пёстрых драконах армия, в военном арсенале которой всего лишь луки, стрелы и копья, сотворена с тем необходимым героическим пафосом, от которого реально захватывает дух.
И всё же кажущаяся наивность сюжета вызвала споры в отношении «Аватара», разделила зрителей по разные стороны пандорских баррикад. Именно эта на первый взгляд совершенно бесхитростная позиция на поверку оказалась волшебным зеркалом, в котором каждый видит лишь собственное отражение.
Джейк заглянул в кошачьи зрачки Нейтри и увидел там новый мир. Политически озабоченный зритель посмотрел кино и обнаружил там антиамериканскую критику войны в Ираке. Религиозный человек, проштудировав словарь Даля и прочитав трактовку слова «нави», прочувствовал амбивалентность происходящего и зафиксировал в кэмероновском творении извечную борьбу людей и бесов. Последователь движения «Нью-эйдж» восторженно слился с пандорцами в мистическом экстазе. А кто-то просто пожелал увидеть в «Аватаре» красивую сказку.
Возможно, революция должна происходить именно так. Теперь, когда стало понятно, что воображение сценариста уже не ограничено техническими возможностями кинопроцесса, мы можем ожидать от будущего чего угодно. Но какие бы чудеса на виражах ни ждали нас за очередным поворотом, от этого будущего Кэмерон будет всегда стоять в стороне. Не потому, что он первый изменил лик кино окончательно и бесповоротно и совершил прорыв, сопоставимый с люмьеровским прибытием поезда на станцию Ла-Сьота. А потому, что для того чтобы соединить мышление 80-х с высокими технологиями и выдать такой большой «Покахонтас» с бюджетом в 237 млн. долларов требуется быть немного спятившим. Что по-своему куда симпатичнее скучливой псевдосерьёзности фантастического кинематографа последних лет. Теперь, как говаривал Артюр Рембо, любовь следует придумать заново.
Марина Алексинская НЕЗДЕШНИЙ СВЕТ
Марина Алексинская
НЕЗДЕШНИЙ СВЕТ
8 января 2010 года исполнилось 100 лет со дня рождения Галины Улановой – балерины, которую сравнивали со всем самым совершенным, что было в человеческом искусстве. Она была эталоном. Бестелесной, как эльф. Неземной, как облако. Еще при жизни Улановой установили памятники в Стокгольме, перед Королевской академией танца, и в Ленинграде, на Аллее Героев...
Был задыхающийся от жары, испарений асфальта и выхлопных газов июль 1996 года. Часть труппы Большого театра уехала на гастроли, другая – продолжала работать над «Лебединым озером». В один из дней я подошла к пятнадцатому подъезду театра, и в это время рядом со мной остановилась машина, вишневого цвета «жигули». Из машины вышла Уланова. Подтянутая, элегантная. Отрешенная от мира, людей; в плену своих утрат, фантазий, памяти. Такое впечатление, что она вся была облита тонким слоем прозрачного стекла. Уланова прошла в театр, и вслед за ней потянулся шлейф тревоги. «Как это страшно! – говорили мне шепотом старослужащие театра, глядя на Уланову, – оказаться одной… при всей ее гениальности, величии остаться в конце жизни совершенно одной и отчетливо понимать, что никакая слава, ничто никому не нужно»...
Я до сих пор помню, с какой испепеляющей ненавистью один вальяжный, либерально-просвещенный господин доказывал мне тот факт, что Уланова – не балерина, а вымысел, фантом, плод советской пропаганды. Он разъяснял мне, что в те тоталитарные «совковые» времена страна и балета не знала, а батрачила, не приходя в сознание, тогда как радио каждое утро начинало свое вещание с имени Улановой. Оно «долбило» Улановой все годы: то Уланова танцевала перед Риббентропом, то Уланова получила орден Героя Социалистического Труда, то Уланова удостоена ордена Ленина. Как будто кроме Улановой больше и не было никого!
Менялся в 90-е годы и сам Большой театр. Театр открещивался от державного стиля Григоровича и цеплялся за актуальные западные формы правления. Появление Улановой в стенах Большого лишь усугубляло пропасть, что разверзлась между вчера и сегодня. В театре уже властвовало новое поколение артистов. Мобильное, энергичное, неприкаянное. Новое поколение не понимало Уланову, она для него давно как пережила свою легенду, да и легенда уже мало кого привлекала. Уланова, в свою очередь, не принимала новое поколение. Она не понимала, как это можно не поздороваться при встрече? Как можно повернуться спиной при разговоре?
В тот день я прошла рядом с Улановой долгими коридорами-лабиринтами Большого театра, прошла среди лебедок и балок под главной сценой, сверху, похоже, разбирали декорации – такой грохот раздавался… Я задавала какие-то вопросы, Уланова отвечала через паузы молчания, и всякий раз я не была уверена, что, вообще-то, получу ответ. В моей голове кружили вихри воспоминаний. Мне хотелось рассказать Улановой, как девочкой я смотрела, как на снежную сказку, на черно-белые телевизионные записи фрагментов «Лебединого озера», и как Уланова-Одетта появлялась среди застывшего в позах кордебалета такая воздушная, такая ирреальная с неощутимыми подъемами и приземлениями.
Мне хотелось вспомнить с Улановой историю, которую я услышала от администратора театра Лахмана. Михаил Исаакович рассказывал мне как в день 60-летия Улановой, в ее квартиру на Котельнической набережной привезли из питомника кадку с кустом белой сирени. Дерево оказалось таким большим и раскидистым, что пришлось сносить дверь с петель, чтобы пронести его. И вот когда этот куст втащили, поставили в гостиную, и он чуть отогрелся после мороза, аромат белой сирени заполонил всю квартиру. Мне хотелось рассказать… однако все мои попытки признаться в восторге перед Улановой спотыкались о неуместность праздных слов. К тому же, я знала околотеатральные разговоры о ее одиночестве, которое называли «трагическим», ее беспомощности в быту... я лишь спросила, как ей Москва? Обычно ведь выходцы из Петербурга не жалуют Москву? Меня в холодный пот бросило от ответа. «Я не хотела уезжать из Ленинграда, – отстраненно произнесла Уланова. – Меня успокаивали, говорили, что и в Москве река есть. Но какой незначительной оказалась эта Москва-река в сравнении с Невой?! „Это что? Крюков канал?“ – спрашивала я себя. Так и осталась Москва для меня абсолютно чужим городом… Вы знаете, я не могу находиться в своей квартире… я называю ее тюрьмой».
Церемония вручения «Золотой маски» в 1997 году была похожа на отчаянную попытку вырваться из сумерек тюрьмы. Церемония проходила в театре Вахтангова, и Уланову пригласили для вручения ею премии Ульяне Лопаткиной. Однако прима Мариинского театра в Москву не приехала, и так получилось, что Уланова, передав «Маску» представителю Лопаткиной, со сцены не ушла. Зрительный зал был полон новоявленными «звездами», старлетками, журналистами, они лишь хмыкнули, глядя на одиноко стоящую Уланову, и продолжили свои «светские» разговоры. Уланова со сцены не уходила, и впервые за всю свою 87-летнюю жизнь публично заговорила о своей жизни. Она вспоминала свое детство, своих родителей – артистов балета императорского Мариинского театра, она рассказывала о том, что не хотела быть балериной, а мечтала стать моряком… и в зале понять не могли, что происходит? О чем она говорит? Кому? Зачем? Уланова вдруг оборвала на полуслове свой монолог, ушла за кулисы, прошла в театральный гардероб, и одинокая, исчезла в огнях чужой Москвы.
Немало лет прошло с тех пор. И сейчас, когда я читаю те или иные статьи о Галине Улановой, меня уж не смущает панибратско-снисходительное похлопывание медийных знатоков балета Улановой по плечу. Наоборот. В моем воображении все выше встает древнегреческая колонна из белого мрамора, увенчанная фигурой Улановой. Она в белой тунике Марии из балета «Бахчисарайский фонтан», и пластика её такова, что цитирует слова Улановой: «Я старалась печальной успокоенностью передать ощущение ее тихой неволи». Высокие морские волны набегают к колонне, но лишь крошево брызг, золотом сверкающих на солнце, едва ударяется о пьедестал. Желают того или нет, но в балетном табеле о рангах Уланова однажды и навсегда заняла свое отдельное положение. Говорят так: «Есть Павлова, Карсавина, Спесивцева – а есть Уланова. Есть Семенова, Дудинская, Лепешинская – а есть Уланова. Есть Плисецкая, Максимова, Бессмертнова – а есть Уланова»… Только тот человек, который познал печаль, может познать радость. Уланова – она не познала ни печали, ни радости. Она – зримое осуществление эфира с щедро разлитой в нем идеей красоты. «Искусство должно быть красивым, – говорила Уланова. – Музыка, стихи, ведь они должны звучать как-то… и красиво звучать». Такая природа Улановой – что бы она ни делала, выходило красиво.
Уланова пришла в ленинградский Кировский театр особенной. Был 1928 год. Искусство искало новые средства выражения, нащупывало язык нового стиля. Искусство формировало образ советского человека, культивировало пламенного героя революции, борца, человека с сильным, атлетического сложения телом в атмосфере юности, задора, энтузиазма. В балете в моду входил акробатический танец. В Кировский театр был специально приглашен педагог акробатики, и все, даже прима-балерина тех лет, балерина «из прошлого» Люком и ее партнер Шавров с увлечением учились кувыркаться, ходить колесом, вставать на руки. Уланова держалась в стороне. Она и внешне не попадала в ногу со временем. Высокий чистый лоб, безбровое лицо, узкие длинные глаза в обрамлении тонких полос голых безресничных век и небесная бесстрастность взора. Пожалуй, Уланова больше походила на мадонн Ван-Эйка, нежели на девушек с полотен Самохвалова. Её распределили на «старомодные» балеты. Партиями Улановой стали Одетта, Жизель, Сильфида, и она оказалась невероятно естественна в «сильфидном» существовании. Это стирало грань между сценой и зрительным залом, между действительностью и сказкой, между реальностью и вымыслом. Уланова словно и не танцевала. Она жила, дышала, но выглядела на сцене воплощением импрессионистической зыбкости и трепета, грез и мечты. И это трогало. «Уланова – это классика», – эти слова Сталина, равно как и слова Алексея Толстого: «Она обыкновенная богиня» – предопределили судьбу Улановой… Не так давно мне посчастливилось встретиться с знаковой фигурой питерского балета, балериной Аллой Осипенко. Она рассказывала, что в 1946 году увидела Уланову в «Жизели». Уланова танцевала с Сергеевым, и после спектакля Осипенко полчаса лежала на диванчике в аванложе и ревела, ревела, не могла остановиться. «Я не могу объяснить, что происходило тогда на сцене. Ни к жизни, ни к тому, что мы привычно называем балетом, это не имело ровно никакого отношения. Чудо? Я не знаю, как это определить».
Но Уланова – не только классика. Уланова – эмблема драматического балета. Первые и самые известные драмбалеты «Бахчисарайский фонтан» и «Ромео и Джульетта» были поставлены специально на Уланову. Они вошли в сокровищницу Терпсихоры, но ни одна другая балерина уже не смогла воссоздать их подлинной трагедийной красоты. Только Уланова «непостижимым образом сочетала разреженный воздух прокофьевских гармоний с боттичеллевской плотью своей Джульетты». Только Уланова наполняла расплывчатые контуры пластического рисунка Марии высоким напряжением пушкинской поэзии. Только Уланова, в финальной сцене смерти Марии, подобной смерти цветка, могла утверждать идеал нежности и чистоты, и этому идеалу верили, за ним шли. Когда я попросила Бориса Покровского сказать об Улановой, он сразу предостерег меня. «Вы только не называйте Уланову звездой! Не оскорбляйте искусства. Уланова – это явление, своего рода богатство. Ведь она не была танцоркой! Она была величайшей драматической актрисой. Когда Уланова—Джульетта бежала через всю сцену за ядом, то из-за оваций в зале оркестра не было слышно! Она ведь не танцевала. Она действительно бежала! И дала тот образ, который стремится к своему несчастью как к счастью».
Подобно тому, как руки композитора и пианиста Рахманинова загипнотизировали в свое время Нью-Йорк, так танец Улановой загипнотизировал Лондон. Это случилось в 1956 году, Большой театр впервые выехал на «большие» гастроли. Привезли «Лебединое озеро», «Бахчисарайский фонтан», «Жизель» и «Ромео и Джульетту». Это были «улановские» балеты, с коронной для балерины «воздушностью» главных партий. Но Улановой сорок шесть лет, и английская пресса не без сарказма отмечала её возраст, давно перешагнувший за пенсионный рубеж. Москва дала «Ромео и Джульетту», занавес опустился, и тишина объяла Ковент-Гарден. Тягучая, вязкая, вечная. Что это? Провал? Но зал взорвался овациями! Потом взволнованная публика переместилась к служебному подъезду и здесь ждала Уланову. Уланова вышла, её почти не было видно среди охапок цветов, села в автомобиль, и англичане под восторженные крики протащили автомобиль на руках. «Она способна согреть или заморозить сердце одним своим движением, жестом», – писала Daily Telegraph. Великобритания назвала русскую балерину «своей Джульеттой», а ее талант – конгениальным самому Шекспиру. Уланова вписалась в простор и архитектонику «островной» англосакской души.
В Москве теперь смотрели на Уланову как и вовсе на существо нездешнее. Она подъезжала к театру в сверкающем «линкольне» – подарок её поклонника Генри Форда – ухоженная, с иголочки одетая, но никому и в голову не могло придти обсудить, к примеру, её туфли, костюм или прическу. В общении Уланова была традиционно деликатна, доброжелательна и недосягаема, как Вифлеемская звезда. «Уланова завораживала нас, – делилась со мной своими впечатлениями балерина Раиса Стручкова. – Мы приходили на её спектакли и заранее договаривались, кто за каким движением будет следить. Хотели перенять технику. Но куда там! Её позы были не просто совершенны по красоте. Она выражала ими тот внутренний мир, которым жила в настоящую минуту. И это волновало, трогало. Мы смотрели на Уланову как на икону. Мы молились на неё». Уланову боготворили великие мужчины ее времени: Сергей Эйзенштейн, Сергей Прокофьев, Николай Охлопков, Иван Берсенев, Юрий Завадский, Вадим Рындин, Николай Мордвинов, Алексей Попов…
Уединенность Улановой – обратная сторона обрушившейся на нее славы. Вернее сказать так: слава, с ее пронизывающими, как рентген, лучами лишь высветила, обозначила, сделала зримой для миллионов странную уединенность Улановой. Рассказывая об отдыхе на Селигере, а это 30-е годы, подруга Улановой балерина Кировского театра Татьяна Вечеслова отметила в своей книге: «Галя часто забиралась на байдарке в отдаленные уголки озера, находила тихие заводи, окруженные лесом. Выезжала в широкий лес, восторгаясь простором, свежим ветром». Другая легенда ленинградского балета Алла Шелест рассказывала мне о своих встречах с Улановой в доме Качалова и Тиме. В Ленинграде еще была жива традиция открытого дома, салона, в котором собирались ученые, врачи, художники, артисты, все вместе обсуждали спектакли, вышедшую книгу, международные события. Так вот, говоря об Улановой, Шелест вспоминала: «Она всегда сидела в кресле, в углу комнаты, и никогда ни о чем не говорила. Она всегда держалась особняком». Ни в Кировском, ни в Большом театре никто не помнит, чтобы Уланова что-либо произносила на партийных или профсоюзных собраниях. «Она всегда вела очень потаенный образ жизни, была уединенной натурой», – слова оперной дивы Ирины Архиповой, проработавшей с Улановой в театре сорок лет…
Мне было лет одиннадцать-двенадцать. Я увидела по телевизору фрагмент: Уланова, втянув голову в плечи, чуть ссутулясь, вошла в полукруглую ложу Большого зала консерватории. Ведущий программы о чем-то спросил Уланову, и я навсегда запомнила ответ. Уланова надорванным как струна голосом произнесла, что не любит выходить в консерваторию, что здесь ей мешают слушать музыку свет, люди, что хочется уединенных переживаний. Вот эта малопонятная тогда фраза с «уединенными переживаниями» превратила Уланову для меня из существа воздушного в существо загадочное. «Жизнь моей души может принадлежать только мне, – услышала я от Улановой спустя четверть века. – Душа не может быть открытой. Во всяком случае, моя».
– Галина Сергеевна, вы всегда стремились к одиночеству? – не могла не спросить я.
– Зависело от того, кто был рядом (долгая пауза)… Раньше, когда в Петербурге еще не было трамваев, по дорогам ходили конки. На лошадей надевали шоры для того, чтобы ничто не отвлекало их. Вот в таких шорах я и проходила почти всю свою жизнь. Чтобы ничто не мешало работать, думать о своей профессии.
Уланова создала свой идеальный образ не только в балете, но и в жизни. Однако в родниковой чистоте его застыла нерастворенная капля тайны.
