Текст книги "После развода. В плену твоего обмана (СИ)"

Автор книги: Зарина Цурик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 3 страниц)

Глава 7

Сумерки вползали в дом вместе с промозглой сыростью. Марина проснулась неестественно поздно – небо за окном уже окрасилось в тона уходящего дня. В комнате было зябко. Она долго не решалась высунуть руку из-под тяжелого шерстяного пледа, кутаясь в него и пытаясь сохранить остатки сна и тепла.

Наконец, преодолев лень, она встала. Босые ноги тут же обожгло холодом пола, и Марина невольно поморщилась. Накинув на плечи одеяло, она подошла к окну. Там, во дворе, Матвей рубил дрова. Удары топора раздавались глухо, размеренно, ритмично.

Марина несколько секунд заворожённо наблюдала за ним. В голове не укладывалось: как человек в здравом уме мог променять комфорт городской квартиры, блеск огней и привычный уют на это суровое отшельничество? Тяжёлый физический труд, холод, одиночество… Что заставило его сбежать?

«Его либо шантажируют, либо он от кого-то скрывается», – пронеслось у неё в голове.

Бесшумно, она проскользнула в его комнату. Сердце бешено колотилось. Она чувствовала себя неудачливой шпионкой, но любопытство и тревога были сильнее страха быть пойманной. Должно же быть хоть что-то, что объяснит этот абсурд.

Она начала с комода. Пальцы мелко дрожали, перебирая стопки вещей. Документы… Паспорт, бумаги на дом – вроде бы всё в порядке. Она открыла старый ноутбук, надеясь найти переписку или скрытые файлы, но рабочий стол встретил её девственной чистотой. Пусто.

От спешки она стала неуклюжей. Марина начала выдвигать ящики один за другим, и дерево жалобно скрипело под её напором. Листы бумаги выпадали из влажных от волнения рук и рассыпались по полу. Она торопливо собирала их, оглядываясь на окно и боясь, что стук топора прекратится.

– Нашла?

Марина вздрогнула так сильно, что едва не перевернула стопку бумаг. Матвей стоял в дверном проёме. Он вошёл совершенно бесшумно, и в его облике – в этой пыльной куртке, с покрасневшими от холода руками – не было ни капли угрозы. Только бесконечная, изматывающая усталость.

– Нет, – выдохнула она, выпрямляясь и чувствуя, как пылают её щёки. Вина и стыд жгли не хуже мороза.

– Посмотри в третьем ящике, – тихо произнёс он.

Марина замерла. Она уже мельком просматривала его, видела какие-то медицинские бланки, но не придала им значения. Она с подозрением выждала полминуты, глядя в его спокойные глаза, а затем, поддавшись необъяснимому порыву, снова наклонилась к комоду.

– Синяя папка, – подсказал он, не двигаясь с места.

Пальцы нащупали плотный пластик. Марина вытащила папку и раскрыла её. На неё смотрели сухие строчки отчётов, печати клиник и графики. Она вглядывалась в текст, но сознание отказывалось складывать буквы в слова. Термины казались непонятными шифрами: «аденокарцинома», «биопсия», «гистология», «КТ-признаки вторичного поражения»…

Буквы поплыли перед глазами. Холодный воздух в комнате вдруг стал густым и вязким, его не хватало. Она боялась поднять взгляд. Боялась спросить.

– У меня рак, – буднично, почти обыденно произнёс Матвей.

Он прошёл в комнату и сел на край кровати. Марина застыла со стопкой бумаг в руках. Она не шевелилась и не дышала. Матвей горько усмехнулся про себя – он уже видел такую реакцию. Шок. Оцепенение. Жалость.

Он сам так просидел добрый час в коридоре онкоцентра, глядя в стену и не веря, что это происходит с ним. Но сейчас эта немая сцена ударила по нему больнее, чем диагноз. Это молчание напоминало ему: с этого момента он больше не «просто Матвей». Он – смертник. Объект для сочувствия.

Марина внезапно шумно набрала в лёгкие воздух и… с размаху влепила ему звонкую пощёчину.

Матвей пошатнулся от удара. Этого он ожидал меньше всего. Сила, с которой она ударила, была ей совершенно не свойственна – в этот жест она вложила весь свой страх, весь гнев и всё неприятие этой страшной правды.

– А теперь мы с тобой поговорим, – отчеканила она. Её голос больше не дрожал.

Матвей коснулся горящей щеки. Он увидел в её глазах не жалость, а ярость. И, как ни странно, это одновременно задело его и принесло странное облегчение. Она не собиралась оплакивать его раньше времени.

Марина прошла мимо него, обдав холодом и запахом своих духов, которые в этом доме казались чем-то из другой жизни. Он покорно последовал за ней на кухню, чувствуя себя так, словно должен оправдываться, хотя виноват был лишь в собственной слабости.

– Я затоплю печь, – глухо сказал он, чтобы хоть чем-то занять руки и отсрочить неизбежное.

Марина лишь коротко кивнула, не глядя на него. Она тоже боялась начинать этот разговор.

Огонь в печи разгорелся быстро, словно сегодня печь решила проявить милосердие. Вскоре по дому поплыл аромат березовых дров и живого тепла. Марина сидела на диване, и её руки постоянно меняли положение: она то сжимала кулаки, то теребила край пледа, то поправляла волосы. Это была высшая степень её нервного напряжения.

Они сели на диван по разные стороны, разделенные пропастью в несколько метров и одной страшной папкой. Матвей мял пальцы, глядя на танцующие блики огня.

– Узнал два месяца назад, – начал он, и каждое слово давалось ему с трудом. – Сначала просто было плохо. Думал стресс, желудок… откладывал всё «на потом». А потом прижало так, что пошёл. И вот… Аденокарцинома поджелудочной железы. Третья стадия. Метастазы… кажется, в печени или лёгких, я уже не вникал.

Он попытался усмехнуться, чтобы голос звучал легче и бодрее.

– Я подумал: «Чёрт, теперь придётся бриться налысо». Глупо, правда? А потом мне объяснили цифры. В моём случае… выживаемость составляет шесть-восемь месяцев.

Марина судорожно закрыла лицо ладонями. Но Матвей продолжал, его прорвало.

– Предложили химию. Я снова подумал о тебе, не хотелось, чтобы ты видела меня лысым и слабым. Но оказалось, что всё ещё хуже. С химией я проживу, может, год. Если очень повезёт – полтора. Но только двадцать процентов пациентов реагируют на такое лечение. Побочные эффекты от этой дряни выжигают изнутри быстрее, чем сама болезнь. Я превращусь в овощ, прикованный к капельнице, и проведу в таком состоянии на полгода больше, чем если бы просто жил.

Он выдохнул, глядя ей прямо в глаза.

– Я отказался от лечения.

– Нет! – резко оборвала его Марина. – Ты не можешь так просто сдаться!

– Могу, – так же твёрдо ответил он. – Я не буду лечиться.

Марина вскочила, её начало трясти.

– Ты должен согласиться! Слышишь? Это лучше, чем просто сидеть здесь и ждать конца! Ты трус, раз сбежал сюда и бросил всех. Люди борются за каждый день, за каждую минуту ради своих близких! Полгода это огромный срок! – Она почти кричала, но это был крик отчаяния, попытка заглушить логику эмоциями. – Выход есть всегда! Нужно бороться!

Матвей поднял на неё тяжёлый, бесконечно спокойный взгляд. Тот самый взгляд человека, который уже переступил черту.

– Выход есть, Марина, – тихо произнёс он. – Но для меня он, увы, единственный. Смерть. И я хочу встретить её человеком, а не медицинским заключением в больничной палате.

– Нет! – Марина отпрянула, словно от удара. В её глазах вспыхнул отчаянный, яростный протест. – Нет, Матвей, это самый лёгкий путь. Если наша медицина бессильна, мы поедем в Германию, в Израиль, в Штаты… Куда угодно! Деньги это просто бумага, мы найдём любую сумму. Наука не стоит на месте, каждый день появляются новые протоколы, экспериментальное лечение, новые лекарства… Мы должны попробовать всё! Нельзя просто сидеть здесь и ждать конца, как будто ты уже сдался!

С каждым словом её голос становился всё выше, пока не сорвался. Из глаз хлынули слёзы, обжигая щёки, но она не вытирала их, не замечала их.

Матвей медленно поднялся. Его движения были осторожными, словно он боялся растратить остатки сил. Он встал прямо перед ней, но не коснулся, между ними всё ещё стояла невидимая стена длиной в два месяца лжи.

– Вот поэтому… – он на мгновение закрыл глаза. – Поэтому я и не хотел, чтобы ты знала.

– Почему «поэтому»⁈ – Марина всплеснула руками, её душила обида. – Потому что я люблю тебя? Потому что я готова ради тебя на все?

– Потому что ты пытаешься меня спасти, – одними губами прошептал он. – Потому что теперь для тебя рак это «мы». – Он едва заметно покачал головой. – Но нет, Марин. Это «я» болен. А ты здорова. И я не хочу, чтобы ты или кто-то ещё видел меня таким.

– Каким? – её голос дрожал.

– Я хочу, чтобы ты запомнила меня мужчиной. Здоровым, сильным, таким, каким ты хотела меня видеть. А не немощным телом, угасающим на простынях. Я просто хочу уйти раньше, от болезни или от того, что больше не в силах никого видеть. Для меня разница невелика, а вот для вас… – Он замолчал, подбирая слова, которые казались ему правильными, но на самом деле были лишь ширмой. – Не нужно, чтобы кто-то винил себя. Чтобы ты взвешивала каждое слово, боясь меня задеть.

Сердце Матвея разрывалось, но он заставлял себя говорить холодным, «автопилотным» тоном. Он понимал: с этого момента он перестал быть для Марины просто мужем. Теперь он – «тот, кто скоро умрёт». Тот, с кем нельзя быть настоящей, с кем нужно играть в фальшивый оптимизм, чьи капризы нужно терпеть, потому что «ему и так недолго осталось». Эта жалость была для него хуже самой смерти.

– Ты бросил меня… – Марина с ужасом смотрела на него, вспоминая последние недели. – Ты нанял ту актрису, чтобы она сыграла твою любовницу. Ты разыграл этот дешёвый спектакль, чтобы я тебя возненавидела? Ты спрятался здесь, в этой глуши, один… Ты правда думал, что мне станет легче, если я узнаю обо всём после твоих похорон?

– Да, – твёрдо ответил он, хотя в глубине души эта уверенность уже давно пошатнулась. – Потому что тогда ты успела бы остыть ко мне. Обида помогла бы тебе пережить потерю. Ты бы думала, что вселенная наказала меня за предательство. А теперь… теперь я обрек тебя на сострадание. На мучительное ожидание. Я этого не хотел.

– Но ты сказал Жанне! – Марина сорвалась на крик, и её плечи затряслись от рыданий. – Почему ей да, а мне нет? Почему, Матвей? Ты отобрал у нас время. Ты всё решил за меня! Это несправедливо… Это чертовски нечестно! Ты сдался, даже не начав бой!

Она стояла в шаге от него, но так и не решилась сократить дистанцию. Воздух между ними словно наэлектризовался.

– Жанне плевать, – глухо отозвался Матвей. – Она поплачет для приличия или за компанию с тобой, но её жизнь не остановится ни на секунду. А твоя да. Я слишком хорошо тебя знаю, Марина. Ты бы сгорела вместе со мной.

Их разговор превратился в сухой допрос: вопрос – ответ. Марина задыхалась от ярости. Она не хотела принимать эту реальность, не хотела верить, что человек, которого она считала несокрушимым, просто сложил оружие. Она хотела, чтобы он грыз землю, чтобы он цеплялся за каждый вдох ради неё. А он… он просто сбежал.

Матвей смотрел на неё и не знал, что делать. Два месяца назад, когда врач будничным тоном огласил ему приговор, Матвей не стал проходить через стадии принятия. Он не торговался с Богом, не впадал в депрессию. Он просто сразу шагнул в пустоту. Он боялся признаться даже самому себе, как сильно ему страшно.

Он прочитал сотни статей, посмотрел фильмы о больных и даже тайком ездил в онкологические центры, наблюдая за людьми через стекло. Он видел тех, кто проходил химиотерапию.

Один старик сказал ему: «Химиотерапия – это когда в твои вены заливают раскалённую лаву, и ты молишься, чтобы она поскорее выжгла тебя дотла». Он видел их тошноту, их серые лица и, что хуже всего, их надежду. Жалкая, измученная надежда, которая заставляла их месяцами страдать ради двух лишних недель бредового существования.

Матвей не хотел этой борьбы. Если цена выживания – превращение в овощ, он выбрал отступление. Он считал это милосердием, но в глубине души понимал, что он трус. Он бежал не от боли, а от единственного имени, которое шептал в ночном бреду. Марина.

Самым невыносимым для него была не смерть. А жалость в её глазах.

Он лгал всем. Просил родителей молчать. Он возводил баррикады из лжи, надеясь, что Марина его не найдёт, и в то же время – втайне, по-детски – мечтая, чтобы она всё-таки ворвалась в его убежище. Чтобы он наконец упал перед ней на колени и закричал: «Почему я⁈»

А теперь она здесь. Мечется по комнате, пытаясь решить уравнение, в котором изначально была заложена ошибка.

– Твои родители… они знают? – спросила Марина, пытаясь хоть на мгновение отвлечься от собственной боли.

– Да.

– О боже… Они, наверное, в ужасе. Бедные люди…

Матвей горько усмехнулся.

– В ужасе, Марин. В ужасе от того, что по документам наша квартира после развода досталась тебе. И взять с меня теперь… абсолютно нечего.

В этом мире, где родители оплакивали не сына, а упущенную выгоду, Марина была единственным живым, настоящим существом. Единственным человеком, чья любовь была для него и спасением, и самым тяжёлым наказанием.

Марина почувствовала, как мир у неё под ногами рушится. Слова застряли в горле вязким комом, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть. Все звуки померкли, остался лишь низкий гул в ушах, пульсирующий в такт бешено колотящемуся сердцу. Нет, не колотящемуся. Застывшему. Окаменевшему. Она чувствовала, как кровь стынет в жилах, превращаясь в вязкую смолу. Нет, она была к этому не готова. Никто не мог быть к такому готов. Всё это было неправильно. Чудовищно неправильно.

– Нет, Матвей, нет… – выдох на грани шёпота, – нужно ещё раз пройти обследование. В других больницах, у других врачей. Это может быть ошибка, – отчаянная надежда цеплялась за каждое слово, за каждый звук собственного голоса, лишь бы не дать чёрной бездне поглотить её. Это должна быть ошибка, просто обязана быть!

– Это не ошибка, – его голос был сухим. В нём не было ни злости, ни упрёка, только глухое, оглушающее смирение.

Марина подняла на него заплаканные, опухшие глаза и встретилась взглядом с его тёмными, глубокими, как сама ночь, глазами. В их глубине плясали тени, неведомые ей до сих пор. Ей было до жути стыдно за свою беспомощность, страшно от надвигающейся пустоты и странно от собственного ничтожества перед этим приговором. За то, что она ничего не могла сделать, абсолютно ничего.

Все её усилия, какой бы сильной ни была её любовь, какие бы чувства ни бушевали в ней, окажутся напрасными. Её любовь бесполезна, её чувства жалки и никому не нужны. Словно подхваченная мощным течением, она стремилась узнать всё в подробностях, каждую его эмоцию, каждое движение бровей, каждый оттенок чувств, которые бушевали и, как она знала, бушуют в нём до сих пор.

Теперь она знала правду. Но эта правда просто уничтожила её.

– Если прогноз на 6–8 месяцев, – начала Марина, с трудом подбирая слова, которые застревали у неё в горле, – а ты узнал обо всём два месяца назад, это значит, что… что… – она не смогла договорить. В горле пересохло.

Глаза Матвея потемнели, в них отразился весь холодный ужас обречённости, который он, похоже, уже успел принять. Он говорил медленно, с усилием, словно каждое слово отнимало у него последние силы.

– Последние месяцы будут похожи на ад. Вряд ли это можно будет назвать жизнью. Ещё 2–4 месяца, а потом я… – он запнулся и отвернулся, чтобы Марина не увидела, как дрогнули его губы. – Я буду уходить понемногу.

– Умоляю, Матвей, давай попробуем химиотерапию! Пожалуйста, вдруг поможет? – не оставляла попыток Марина, – Хотя бы один курс! Может, повезёт, и ты станешь тем человеком, который выживет! Ведь если не попробуешь, не узнаешь!

– Я не хочу пробовать…

– Но почему⁈ Это же бред, вот так всё бросить! – из её груди вырвался крик, смешанный с горечью и непониманием.

– Я хочу жить, Марин. А не выживать. Хочу быть как все, – он до крови прикусил губу, сдерживая рвущиеся наружу слезы. Марина заметила это, и ей стало еще больнее. Ее руки дрожали, сжимались в кулаки, но она не могла протянуть их к нему, не понимала как.

Марина вытерла слёзы тыльной стороной ладони, размазав их по горячим щекам. Слова не шли, и взгляды не шли. Ничего. Тупое «ничего» поселилось в её сердце. На самом деле это «ничего» было всем – концентратом всех чувств, которые слились воедино, настолько переполняя её, что не могли найти выхода, превратившись в бесцветную, безвкусную, но тяжёлую, давящую кашу. Кашу, у которой было одно название: «ничего».

И помочь в этом могло только время, которого предательски не хватало.

– Я хочу побыть одна, – она выделила каждое слово, словно обрывая невидимую нить между ними, и пошла в другую, свободную комнату. Ей было невыносимо говорить ему такое, но видеть его и переживать всё это вместе с ним было ещё невыносимее. Ей, как и ему, было легче справиться с надвигающимся ужасом в одиночку или думать, что справишься в одиночку.

Она скрылась за дверью и сползла по ней на холодный пол, тихо плача, уткнувшись в колени. Слёзы текли ручьём, обжигая кожу, но не принося облегчения. Матвей остался стоять посреди комнаты, засунув руки глубоко в карманы.

Ему хотелось броситься за ней, обнять её, сказать, что это неправда, что он будет бороться, что он её не бросит. Но он знал, что солжёт. И что эта ложь причинит ещё больше боли. Он лишь сильнее сжал кулаки в карманах, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

Горло сдавило спазмом. Он действительно причинил ей боль. Боль, которой он так старательно избегал с тех пор, как сам узнал приговор. Он никого и никогда не любил так сильно, как Марину. Почему мир оказался столь несправедлив, что именно их любви суждено было закончиться? И, увы, закончиться печально.

Почему-то сейчас ему вдруг вспомнилась осень. Эту осень он встретил без особого энтузиазма, не смотрел на листья, не любовался природой. Он не позволял лёгкой осенней тоске, этой сырости, завладеть собой. Тогда он ещё не знал, что это последняя осень в его жизни и другой ему просто не суждено увидеть.

Матвей посмотрел на дверь, за которой скрылась Марина. Эта их встреча, вчерашний поцелуй, сегодняшнее утро – всё это может стать последним. Его вдруг ударило осознание: всё это будет в последний раз. Всё, что он когда-либо делал, говорил, чувствовал, может стать в последний раз.

Он крепко зажмурился, но слеза всё равно выкатилась, обжигая щёку. В последний раз. В последний раз он видел её заплаканные глаза, в последний раз его сердце сжималось от её боли, в последний раз он чувствовал этот всепоглощающий страх. Чёрт, он действительно умирает, и ничего уже не поделаешь.

Они плакали: плакали в разных комнатах, плакали о разных сторонах одной и той же трагедии. Она оплакивала горькую несправедливость, его уход, их непрожитое будущее. Он оплакивал её слёзы, свою беспомощность, свою безжалостную судьбу. А потом плакать в одиночестве стало невыносимо.

Марина вышла из комнаты, в которой, казалось, за последние несколько часов высохли все её слёзы. Матвей сидел перед печью, вытянув ноги, и смотрел на разгоревшееся пламя в щели дверцы. Языки огня танцевали, отбрасывая причудливые тени на стены, словно пытаясь поглотить темноту. Марина молча подошла к нему.

Каждый шаг давался ей с трудом, словно она пробиралась сквозь толщу воды. Она остановилась за его спиной, не смея нарушить хрупкий покой, который, казалось, дарила Матвею огненная стихия. Из печи тянуло теплом – единственным источником уюта в этом разрывающемся на части мире. Тихонько, словно боясь спугнуть что-то хрупкое, она опустилась рядом. Уложила голову ему на бедро, чувствуя сквозь ткань его слабую дрожь. Он не отстранился. Не сказал ни слова. Лишь медленно, осторожно опустил ладонь на ее волосы, едва ощутимо поглаживая их.

– Мне страшно, – шепнула Марина. Её голос был хриплым и надломленным.

– Мне тоже, – так же тихо ответил Матвей, его голос звучал чуждо даже для него самого. – Очень страшно.

Матвей лёг на пол, закрыл глаза и почувствовал, как Марина придвинулась к нему, положила голову ему на грудь и прижалась всем телом.

Он приобнял её. Ему было физически тяжело: болезнь уже начала подтачивать его силы, кости ныли, любое положение тела казалось неудобным и сковывающим. Марина чувствовала его скованность, понимала, что ему нелегко, но не отстранялась. И он терпел.

Она знала, что спустя годы, когда всё закончится, она будет вспоминать именно этот момент. Не праздники, не подарки, а этот вечер на полу у печи. Невыносимую боль в каждой клеточке и это странное, горькое счастье – просто быть. Просто быть рядом, пока это «рядом» ещё существует.

Глава 8
Конец

Месяц спустя…

Время принято сравнивать с рекой. Говорят: «утекло», «унесло», «кануло в Лету». Но сколь обманчиво и льстиво это сравнение! Реку можно усмирить, её воды послушны воле человека: их заключают в гранитные берега, направляют в нужное русло, заставляют вращать тяжёлые жернова или замирать перед величественной плотиной.

В конце концов, реку можно осушить, оставив лишь безжизненное потрескавшееся дно.

Но время… Время – не вода.

Оно незримый, твёрдый, как алмаз, монолит, движущийся сквозь нас с неумолимостью небесного светила. Оно глухо к самым неистовым мольбам и слепо к самым горьким слезам.

В его ледяном спокойствии нет места сочувствию; оно не замедляет шаг, когда мы счастливы, и не ускоряет бег, когда мы изнемогаем от боли. Время – это единственный приговор, который обжалованию не подлежит.

Марина осознала это не сразу. Долгое время она пребывала в спасительном оцепенении, которое природа дарует душе, неспособной вместить в себя грядущую катастрофу. Но в тот вечер в тесной и душной московской квартире, её самообладание рухнуло.

Она плакала на груди у Жанны. Плакала долго, бессвязно, захлебываясь рыданиями, как обиженный ребёнок, который вдруг понял, что мир несправедлив.

Жанна, подставила своё крепкое, надёжное плечо. Она молчала, лишь мерно поглаживая Марину по волосам. Она была рядом, этого было достаточно.

Марина видела, как меняется Матвей, как черты его лица становятся острее, и в порыве отчаянного самоотречения пыталась не измениться сама.

Ей казалось, что если она заставит себя смотреть на него прежними глазами, если сохранит в своём сердце образ того, прежнего Матвея, то смерть отступит, смущённая такой непоколебимой верностью.

Но по ночам, когда город затихал, начинался настоящий ад. Марина замирала в темноте, прислушиваясь к его дыханию. Ей казалось, что каждый вдох дается ему с нечеловеческим усилием, и она в ужасе считала секунды до следующего выдоха.

Каждую ночь она мысленно хоронила его, измеряла шагами глубину своего будущего одиночества, а наутро просыпалась разбитой, с тяжелым сердцем, в котором не оставалось места для надежды, только для горькой преданности.

Матвей всё понимал. Ему нужно было говорить о своей смерти, не из жалости к себе, а из потребности осознать этот последний путь.

Боже, как много они говорили! Часами, днями, неделями. Матвею было необходимо облекать свой страх в слова, нащупывать грани небытия, находить новые смыслы в своём скором исчезновении. Марина слушала, чувствуя, как внутри неё что-то лопается от невыносимого напряжения. Его потребность в исповеди была бездонна, а её силы исчерпаемы.

Марине казалось, что она больше не вынесет этой словесной пытки. Ей хотелось кричать, зажимать уши, убежать, но она оставалась и слушала. Этот месяц был настоящим кипящим адом.

Москва стала невыносимой. Суета мегаполиса, этот вечный бег людей, не знающих о своей конечности, теперь казались им кощунством.

Они сорвались внезапно. Бросили всё: работу, незавершённые разговоры с друзьями, привычный уют. Решили ехать туда, где тишина глубже, а воздух острее, где природа своим величием примиряет человека с мыслью о вечности.

Крайний Север манил их своей суровой чистотой. Поезд на долгие дни стал их единственным домом, а мерный стук колёс – колыбельной, убаюкивающей их общую боль.

Там, среди бескрайних снегов и покрытых инеем сосен, смерть, казалось, замедлила свой шаг. Она всё ещё дышала Матвею в затылок, но здесь, в этом безмолвии, её дыхание не казалось таким ледяным. Тишина была целительной.

Матвею полюбился этот край. Он часто подолгу сидел у окна или на крыльце их маленького, затерянного в сугробах дома, устремив взор на звёзды. Марина не смела нарушать его уединение.

Она видела, как он созерцает красоту мира, словно прощаясь с ней, словно впитывая в себя сияние далёких миров, чтобы взять его с собой в тот последний путь. Вероятно, именно эти жемчужные снега и это бесконечное небо станут его последним воспоминанием перед тем, как окончательно сомкнутся тени.

Однажды вечером они возвращались домой по заснеженной дороге. Ноги утопали в глубоком рыхлом снегу, но темнота не могла поглотить эту ночь. Снег, этот великий отражатель, ловил каждый луч луны, каждый дрожащий свет звезды, разливая вокруг мягкое призрачное сияние, которое казалось отлитым из серебра и перламутра.

Они шли, держась за руки, но Марина чувствовала, что его ладонь уже не сжимает её руку с прежней силой. И снова, как в Москве, её охватил ужас – но не тот, прежний, а новый, более глубокий. Она боялась не только потери.

Её сердце разрывалось при мысли о той боли, которую ему ещё предстоит пережить. Как тяжело будет этому сильному духом человеку покидать свою земную оболочку! Она понимала, что потеряет его душу, его взгляд, его искру раньше, чем его тело. И потому она запечатлевала в своей памяти каждое его движение, каждый вздох, каждую морщинку у глаз.

Марина внезапно остановилась. Матвей сделал ещё два шага и обернулся, вопросительно приподняв бровь.

– Ты чего? – глухо спросил он, и его голос едва слышно разнёсся над равниной.

– Ничего… – Марина натянуто усмехнулась, стараясь скрыть дрожь в голосе. – Просто… залюбовалась тобой.

Она снова двинулась вперёд. Матвей не стал расспрашивать. Он давно научился не обращать внимания на её взгляды, полные невысказанной скорби.

Иногда его мучило чувство вины – он ненавидел себя за то, какую ношу взвалил на плечи этой женщины. Но Марина всегда напоминала ему: это был её собственный выбор. Она выбрала его всего, целиком, с его любовью и его близким концом.

Он сжал её пальцы так крепко, как только мог.

– Спасибо, что ты рядом, – выдохнул он.

– Спасибо, что не отталкиваешь меня, – ответила она.

Матвей понимал, что затишье временное. Скоро болезнь перейдет в последнюю стадию, и тогда его воля будет сломлена телесными страданиями. Ему хотелось бы задвинуть мысли о смерти на самый дальний план сознания, как хлам на чердак, но это было невозможно. Смерть была здесь, в каждой комнате, в каждом глотке чая. Он принял её или, по крайней мере, убедил себя в этом. Но он знал: истинное принятие проверяется не в минуты философствования, а тогда, когда с ног свалит острая, невыносимая боль.

Они остановились у самого порога дома. Звезды над ними сияли так ярко, что казалось, можно услышать их звон.

– Мариш, – начал он, глядя не на неё, а куда-то вверх, в самое сердце Млечного Пути. – Когда придёт время… когда я совсем ослабну… пообещай мне одно.

Она замерла, предчувствуя тяжесть его слов.

– Не ночуй у моей кровати. Не превращай мою смерть в алтарь, на котором ты сожжёшь остатки своих сил. Я хочу, чтобы ты продолжала жить. Чтобы ты видела солнце, а не мои мучения. Не позволяй угасанию заслонить от тебя жизнь.

Марина попыталась улыбнуться, но губы её не слушались.

– Ты же меня знаешь, Матвей… Я плохо держу слово. Особенно такое.

– Вот именно поэтому я и прошу, – он ласково провёл ладонью по её щеке. – Ты должна помнить меня живым, а не тем, в которого я превращусь.

Она подняла на него полные слёз глаза, которые в лунном свете казались ртутными каплями.

– Я не знаю… я просто не знаю, как буду без тебя. Мир станет пустым, Матвей. Огромным и совершенно пустым.

– Время придёт, и мы всё равно встретимся, – заговорил он негромко, и в его голосе прозвучала странная, почти торжественная уверенность. – Но ты не торопись. Слышишь? Не смей торопиться ко мне. Я терпеливый. Я подожду тебя там, сколько бы десятилетий ни прошло. У тебя будет много дней без меня, Мариш. И ты должна прожить их так, чтобы мне было что рассказать, когда мы снова увидимся. Мы ведь столько дней провели вместе… Разве это не стоит того, чтобы быть счастливой?

Он помолчал, собираясь с силами, чтобы сказать последнюю, самую важную правду.

– Наверное, это звучит опрометчиво и даже дерзко, говорить о вечном, когда мне осталось меньше полугода… Но я буду любить тебя до конца своих дней. И если там, за порогом, что-то есть, я буду любить тебя и там.

Марина прильнула к нему, обнимая так отчаянно, словно пыталась удержать его душу в земных пределах. Они долго стояли так. Два крошечных человеческих существа в океане снега и звёзд.

За их плечами была целая жизнь, полная ошибок, глупых слов, неоправданных обид и горьких падений. Они часто ошибались. Они ранили друг друга и самих себя, но сейчас всё это казалось мелким и несущественным. Важна была лишь эта искренность, этот свет, который они обрели перед лицом тьмы.

– Пойдём домой, Матвей, – наконец сказала она, беря его под локоть и чувствуя, как он зябко поводит плечами. – Давай, попробуем сегодня приготовить чизкейк? Помнишь, мы видели рецепт?

Он тихо рассмеялся: сухим, ломким смехом.

– Хм… знаешь, я ведь никогда в жизни не пробовал готовить чизкейк. Даже не знаю почему.

– Вот видишь, – она нежно сжала его локоть. – Кажется, самое время начать.

– Да, – согласился он, глядя на светящееся окно их дома. – Ты права. Самое время начать.

Они вошли в дом, и дверь захлопнулась, отрезав их от ледяного дыхания севера. Они многого не умели: не умели смиряться, не умели умирать без страха, не умели поворачивать время вспять. Но они умели любить в настоящем моменте – в том единственном «сейчас», которое у них осталось.

Все мы, лишь звёзды в ночном небе, и наш полёт недолог. Смерть неотвратима, а время неумолимо, но оно теряет свою власть над теми, кто научился ценить краткость мгновения.

Смысл бытия заключается не в продолжительности дней, а в той полноте чувств и чистоте намерений, с которыми мы проживаем каждый отпущенный нам час. Жить нужно сейчас, не откладывая любовь и нежность на призрачное «потом», ибо завтрашний день, может не наступить.

Мы тратим годы на суету, на обиды и на попытки обуздать время, которое нам не принадлежит. Но истинная мудрость…

Она не в том, чтобы избежать смерти, ибо это невозможно. Она в том, чтобы принять неизбежное с достоинством, не позволяя страху перед концом отравить красоту настоящего.

Нужно иметь отвагу жить именно сейчас. Смерть не страшна тому, кто сумел наполнить смыслом хотя бы одно мгновение. Ибо в этом мгновении, в этой искренней связи двух душ, и заключается та единственная вечность, которая доступна человеку на земле.

Ошибайтесь, падайте, но не прекращайте идти, пока свет луны отражается в ваших глазах. Ведь в конце концов, важно не то, сколько дней было в нашей жизни, а то, сколько жизни было в наших днях.