Текст книги "Муос"

Автор книги: Захар Петров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Обоз ждал около получаса. Как неведомый москвичам Серик проверяет Купчиху, все догадывались, но вслух об этом не говорили. Неожиданно ворота заскрежетали и поползли вверх. К ним вышел тот же дозорный и кивнул: заходите, мол, все нормально.

Когда обозники вошли на станцию, их со всех сторон окружили центровики. Солдат было человек пятьдесят – видимо, весь штатный вооруженный отряд Октябрьской. У всех в руках взведенные арбалеты, однако по равнодушным лицам и вялым движениям было видно, что это делается больше для порядка, на всякий случай. Видимо, Купчиха в достаточной мере доказала свою подлинность. Из стоявшей неподалеку сторожки вышли Купчиха и Серик – рыжий детина лет двадцати пяти.

Октябрьская выглядела чище и приличней, чем все виденные ими раньше станции. Жилища и другие помещения здесь тоже теснились в два-три этажа, но были собраны из однотипных металлических каркасов, между которыми крепились жестяные, фанерные или полотняные «стенки». Каркасы были ржавыми, а стенки дырявыми, но все-таки геометрическое построение октябрьских «кварталов» создавало иллюзию аккуратности, чистоты и относительного благополучия.

На Октябрьской было необычно для минских станций светло: длинный помост освещали аж шесть ламп. Геотермальная станция Центра давала возможность для такой расточительности.

Жители были одеты в комбинезоны из грубой ткани с нашивками, обозначавшими уровень значимости каждого – от первого до девятого. Облезлые, застиранные цифры определяли их положение в обществе. Первый уровень значимости (УЗ-1) имели только представители Ученого Совета (впрочем, на Октябрьской такие не жили), девятый уровень – мутанты-рабы и приравненные к ним, то есть те, кто не имел здесь никаких прав. Их на станции тоже не было – они не спускались из верхних помещений. Игорь заметил, что цифровые обозначения имелись и на жилищах Октябрьской, что, видимо, определяло степень их комфорта. От уровня значимости зависели размер пайка, качество жилья, объем прав и обязанностей.

Циничная цензовая система, принятая в Центре, впрочем, оказалась довольно функциональной. Кастовая раздробленность была эффективным средством против революций и позволяла хорошо управлять народом, а заманчивая возможность перейти в другой уровень значимости создавала известный стимул для продуктивной работы и получения хорошего образования – провозглашенных критериев, которые позволяли доказать свой УЗ. Хотя для последних двух уровней такие перспективы не открывались: переместиться дальше восьмого они не могли. Да и для других слоев основным способом продвижения являлись не трудовые успехи, а мзда инспекторам.

Жители прочих районов Муоса, кроме мутантов, ленточников и диггеров, для центровиков были заведомо УЗ-7, и лишь тот, кто закончил Университет Центра, имел уровень, присвоенный после выпускных экзаменов.

Все это шептала Светлана Радисту, пока они топтались под присмотром военных, обозначенных цифрами «6» и «5». Радист рассеянно спросил:

– А у тебя какой уровень?

– У меня – УЗ-3. Более высокого внешним не присваивают. Но для партизан эти уровни все равно ничего не значат…

Игорь внимательно посмотрел на Светлану. Он давно понял, что она очень умная и способная девушка. Видимо, это оценили и центровики, поэтому предложили ей учиться, а по результатам экзаменов присвоили такой высокий уровень.

– А зачем они учат партизан?

– Ну, во-первых, здесь могут учиться не только партизаны, но и нейтралы, светлые диггеры и прочие. Во-вторых, это совсем не бесплатно. За обучение одного специалиста партизаны – не смейся! – отдают по две свиньи в год. В-третьих, Центру нужны союзники, да и в торговле с нами они заинтересованы. Ведь мы поставляем сюда свинину, кожи, велосипедные механизмы, полотно из леса… Мы им нужны, поэтому они нас и обучают.

– А чего мы ждем сейчас?

– Тут свои тонкости. Главный администратор станции, как и я, имеет УЗ-3. Ему доложили о нашем появлении, но он точно посчитает ниже своего достоинства принять нас лично. Он поручил пообщаться с нами какому-нибудь помощнику из числа администраторов четвертого-пятого уровня. Тот, в свою очередь, тоже не спешит встретиться с нижайшими седьмого уровня, то есть с нами. Одновременно он демонстрирует свою занятость, а значит, высокую значимость. Думаю, мы протопчемся здесь не меньше часа, прежде чем нас пригласят для беседы.

Они прождали полтора часа, после чего к ним подошел мужичок с шестеркой на рубахе, который важно объявил:

– Вас приглашает администратор пятого уровня Аркадий Аркадьевич. Оставьте здесь оружие.

Светлана и Расанов ушли. Дехтер тоже хотел идти, но Светлана отговорила его, сказав, что из-за маски капитана у них могут возникнуть неприятности: администратор либо посчитает неснятую маску неуважением, либо, еще хуже, сочтет Дехтера мутантом или ущербным. Тогда его по местным законам должны арестовать, нарисовать на нем восьмерку или девятку (как повезет) и отправить в верхний лагерь. Дехтер, выругавшись и сверкнув глазами, остался.

«Послы» вернулись через несколько минут. Расанов недовольно бубнил что-то, а Светлана насмешливо на него поглядывала. Радист спросил:

– Что там?

– Да, как я и предполагала, Их Значимость не заинтересовался нами. Расанов распинался ему о цели нашего похода, спрашивал про приемник, а тот делал вид, что внимательно читает важную бумагу, даже глаз не поднял. Единственное, что мы от него услышали в конце: «Свободны». – Светлана передразнила администратора, изобразив презрительно-усталый тон.

– И что?

– Да тут всегда так. Мы с ним учились вместе, он знает, какой у меня УЗ, и завидует. Формально, если на мне не нарисована цифра, он не обязан соблюдать субординацию. Вот он и потешил себя, указал нам место. Хотел бы взять мзду, да боится: а вдруг у меня остались связи в Центре и я доложу. Его тогда, в лучшем случае, понизят до седьмого уровня, а в худшем – и девятый можно схлопотать.

– Ты ведь говорила, что на восьмом-девятом только мутанты.

– Кроме них еще инвалиды, больные, ущербные. Если кто-то совершит преступление, ему, к примеру, прилюдно отрежут язык или выколют глаз – вот вам и основание приравнять его к неполноценным, а значит, присвоить восьмой-девятый уровень. Да и УЗ-7 – это группа риска. Они ночуют внизу, но работа их, главным образом, связана с верхними помещениями или выходами на поверхность. А значит, они быстро теряют здоровье. Если УЗ-7 приболеет или не выполнит норму, ему могут запретить ночевку внизу – и тогда седьмой уровень уже ничем не отличается от восьмого-девятого. Администраторам все равно, будет это больной сорокалетний мужик или двенадцатилетняя девочка, случайно подвернувшая ногу.

Когда в верхних помещениях не хватает рабочих рук, устраиваются чистки. Составляют список «неподтвердивших свой уровень значимости» из числа неугодных и отдают его военным. А те идут по списку, выдергивают «шестых» и «седьмых» прямо из дома и тянут наверх, где передают мутантам-надсмотрщикам. Тут уж пощады ждать не приходится. Мутанты, которые, по определению, ограничены восьмым уровнем, ненавидят нормалов.

– Дикость какая-то…

– Эту дикость они называют научной упорядоченностью и оптимизацией. Партизаны не захотели мириться с этой системой и отошли от Центра. У нас голоднее, в верхних лагерях больше народу, жизнь короче, зато больше свободы.

– Почему же люди терпят все это?

– А куда им деваться? Лет пять назад на станции Институт Культуры шестые-седьмые уровни подняли бунт, а восьмые-девятые в верхних помещениях его поддержали. Свою станцию они объявили Незалежнай Камунай. [9]9
  Независимой Коммуной (бел.).


[Закрыть]Продержались две недели. Потом восстание подавили, и все население – от мала до велика, даже администраторов, которые его допустили, искалечили и распределили по верхним помещениям. А на Институт Культуры пустили переселенцев с других станций, бункеров и убежищ. После этого восстаний не было. Ну, случаются мелкие протесты, когда из семьи забирают родившегося ребенка с отклонениями или кого-нибудь приболевшего. Однако любое возмущение – и ты оказываешься на два-три уровня ниже. Приходится терпеть.

Радист взглянул на станцию другими глазами. Он увидел пронумерованных людей, которые что-то сосредоточенно делали или куда-то спешили. Никто ни с кем не общался, детские голоса были слышны редко. Правда, здесь, в отличие от партизанских станций, было достаточно много тридцати– и даже сорокалетних жителей. Но на всех лицах лежала печать какой-то загнанности, напряженности.

Вонючий полумрак партизанских лагерей с их шумной суетой и детским гомоном показался Кудрявцеву куда милее и жизнерадостнее, чем чистая и светлая упорядоченность Октябрьской.

* * *

На Октябрьской им даже не предложили остановиться передохнуть. Велодрезины переставили с рельсов Большого Прохода на рельсы Московской линии, и они медленно потащились в направлении Площади Независимости. В туннеле, под самым потолком, были закреплены помосты, на которых жили УЗ-7. Им не нашлось места на станции и приходилось ютиться здесь. Обоз, едва не задевая головами, проходил под этими подвесными жилищами, которые напоминали ящики со щелями, где можно было лежать или, в лучшем случае, скрючившись, сидеть. Сейчас в них сидели или ползали дети, угрюмо глядя сквозь щели на проходивший мимо обоз. Родители работали в верхних помещениях.

При подходе к Площади Независимости их встретил вялый дозор с шестерками на рукавах. Оказывается, Ученый Совет не тратился на охрану станций, где жили нижние уровни. Дозорные только сделали тесты «на ленточников» и махнули рукой: проходите.

Один из них, поздоровавшись с Купчихой, повел их на станцию. Эта станция, похожая на Октябрьскую, была еще больше, светлее, чище. Площадь Независимости являлась научным, экономическим, энергетическим и торговым центром всего Муоса. Жильцы с Октябрьской и Института Культуры стремились получить тут прописку. Пайки здесь выдавали посытнее, квалифицированной работы было больше, а значит, увеличивались шансы повысить свой УЗ или хотя бы выгодно выйти замуж или жениться.

Прямые переходы со станции вели в Университет Центра – бункер под руинами Белорусского университета, а также в единственную полноценную больницу Муоса и бункер термальной электростанции, обеспечивавшей электроэнергией большую часть метро. Тут же находились оружейные и швейные мастерские, а в запутанной системе хорошо охраняемых переходов были спрятаны научные лаборатории, кабинеты и жилища высших администраторов Центра. К «верхним помещениям» относился длинный подземный переход, некогда соединявший Площадь Независимости с одноименной станцией метро. Переход был расположен достаточно глубоко, поэтому уровень радиации здесь был не столь высок. Немудрено, что УЗ-8 и УЗ-9 с других станций мечтали попасть сюда.

По широкому переходу уновцы и ходоки прошли на Вокзал. Свое название это убежище получило от расположенного над ним здания Минского вокзала, железобетонные конструкции которого выдержали удар. В одном из помещений Вокзала располагался рынок. Когда-то здесь шла бойкая торговля прямо с велодрезин. Порой тут собиралось до десяти обозов. Сейчас же, кроме партизанской, стояла дрезина с Института Культуры и дрезина Центра, пришедшая с американским товаром, а также подтягивались с тележками ремесленники из ближайших мастерских.

Купчиха, зорко посматривая по сторонам, уже вовсю ругала чужой товар, пытаясь сбить цену. Она хватала арбалеты, брезгливо натягивала пружины, выискивала ржавчину или недовольно осматривала наконечники стрел, комментируя самым неожиданным образом.

Разочарованно махнув рукой, она пошла к дрезине, которую здесь называли «американской». Главным образом, тут продавались лампочки, провода и прочее электрооборудование. Вскоре уже можно было услышать, как Купчиха возмущается мутным стеклом и хлипкостью нити накаливания, а затем, тыркнув лампочку в специальное гнездо с подведенным электричеством, театрально кричит: «Это разве свет! В могиле светлее, чем от твоей лампочки!» Неожиданно она вернулась к торговцу арбалетами, который растерянно смотрел то на Купчиху, то на забракованный товар, и, положив ему ладонь на грудь, сказала: «Ну ладно, только ради твоих красивых синих глаз, куплю все эти железяки за две туши…»

Так продолжалось часа полтора. Купчиха буквально не давала открыть рот ни покупателям, ни продавцам, бракуя их товар и расхваливая свой. Хотя они видели ее не первый раз, перед таким напором устоять было трудно. Ее льстивые речи словно ослепляли всех и заставляли забыть о невыгодности сделки.

Одним словом, у нее был талант. Большую часть товара Купчиха обменяла уже в первый день торговли.

Их поселили в гостиницу – оказывается, в метрополии было и такое. Правда, гостиница подозрительно напоминала бывший общественный туалет, на что указывали полуобвалившаяся плитка на стенах и неаккуратно обрезанные канализационные и водопроводные трубы. Но размер заведения внушал невольное уважение к предшественникам, даже сортиры строившим с таким размахом.

Здесь тоже был сделан настил для второго уровня, а оба «этажа» разбиты деревянными перегородками на «номера». Номера оказались тесными, но зато перегородки и двери были оклеены бумагой, поэтому щелей и дыр практически не наблюдалось.

В гостинице они рассчитывали провести только одну ночь, но в силу сложившихся обстоятельств прожили здесь, томимые безделием, почти неделю. Радисту и Светлане с Майкой посчастливилось занять угловой номер второго этажа. Здесь почти весь пол покрывал шикарный матрас, сшитый из лесовой мешковины и набитый мелким песком. В стоимость номера входили даже одеяло и подушки, еще довоенные, из какого-то синтетического материала.

Поначалу уновцы грубо подшучивали над Радистом по поводу его отношений со Светланой, которая, кстати, была старше его почти на три года. Но Дехтер, как ни странно, этих шуток не одобрял. Поэтому, чтобы не раздражать командира, бойцы через некоторое время оставили парочку в покое.

Ходоков чужие отношения вообще не интересовали. В условиях скученности партизанских лагерей, когда интимная жизнь происходила чуть ли не на виду половины лагеря, к этому относились крайне просто. Радист первое время смущался и сердился на двусмысленности бойцов, но постепенно принял равнодушие Светланы как единственно возможную реакцию.

Оружие у ходоков и уновцев не отобрали, но на всякий случай выставили стражу из трех солдат УЗ-6 и не разрешали покидать гостиницу больше чем по трое. Когда наступала очередь Радиста и Светланы пошататься по станции, они брали с собой Майку и ходили смотреть местные достопримечательности, которых, впрочем, было немного.

Проходя по коридору, соединявшему станцию с одним из убежищ, они столкнулись со страшной процессией. Возглавлял ее офицер, за ним следовало шесть кошмарных голых существ. Они имели отвратительную кожу – толстую, морщинистую, слизистую, темно-серого цвета. У всех были какие-то отклонения: у двоих – большие, шире плеч, головы. У одного на лице – не меньше десятка глаз. Третий семенил на шести конечностях, как насекомое. Еще двое с какими-то уродствами тащили третьего – явно больного. По бокам шли солдаты, вооруженные копьями и арбалетами. Один из солдат наотмашь ударил древком копья существо, тащившее сотоварища:

– Живее, тварь!

От удара существо гортанно завыло. Из пасти у него потекли слюни.

Светлана, увидев процессию, быстро подняла Майку на руки и прижала ее лицом к плечу, чтоб та не смотрела. Радист, пораженный, застыл на месте. Офицер, проходя, грубо толкнул его пятерней, чуть не опрокинув на пол:

– Ну, чего пялишься?

Процессия прошла и скрылась за поворотом коридора. Радист все глядел ей вслед. Он многое увидел в Муосе, но это, пожалуй, было самым отвратительным. Светлана взяла его за руку и с болью в голосе сказала:

– Это морлоки…

Радист молчал. Только спустя некоторое время до него дошло, что Светлана что-то сказала.

– Кто?

– Морлоки. В одной из медицинских лабораторий Центра готовят людей, или, скорее, существ, которые смогут жить на поверхности. Для опытов используют УЗ-9, то есть мутантов или же к ним приравненных. У них это называется «селекция». Отбирают среди УЗ-9 тех, кто дольше других продержался в верхних помещениях. Их скрещивают друг с другом, а потомство, как правило, тоже мутантов, снова отправляют в верхние помещения. Сейчас уже выведено третье поколение морлоков. Кроме того, над ними ставят дополнительные опыты: облучают, меняют им кожу, вводят различные препараты.

– Но они ведь… люди?

– Здесь они УЗ-9.

– Это же фашизм!

– Руководство центра оправдывает такой эксперимент тем, что он служит интересам большинства. Ведь кто-то должен работать на поверхности…

Радист вспомнил свою мать и ее опыты, очень похожие на эти.

– Ну выведут они такую расу, которая не будет бояться радиации. Они же разбегутся по поверхности, размножатся, а потом вернутся в метро и уничтожат своих хозяев.

– А вот эта гипотетическая проблема решается в другой лаборатории. Там с помощью вмешательства в головной мозг мутантов пытаются лишить их воли и максимально подчинить сознание.

Радист снова с болью подумал о матери.

Свободное от прогулок время они валялись в номере, говорили обо всем на свете. Радист потом вспоминал эту неделю в гостинице-туалете как самое счастливое время в его жизни. Майку иногда забирала Купчиха, и они оставались со Светланой вдвоем.

* * *

Причиной их задержки в гостинице явилась дикая бюрократия центровиков. Светлана обратилась к одному из администраторов с просьбой организовать встречу уновцев с представителем Ученого совета для обсуждения важного вопроса. Администратор иронически скривился, велел подать заявку в письменном виде и ждать.

На следующий день их досконально обыскали, перерыли все личные вещи, заставили раздеться догола. Потом начались «собеседования», на которых у каждого нудно и и долго выяснялись причины их прихода и желания встретиться с представителями Ученого Совета. Пришлось рассказывать в подробностях все с самого начала. Если клерков и удивили обстоятельства появления уновцев в Минском метро, то виду они не подали – такие эмоции не подобали Их Значимостям. К вечеру был объявлен радостный вердикт: гости Центра имеют право на встречу с… администраторами четвертого уровня «для решения вопроса о возможности выполнения их просьбы».

На следующий день центровики, теперь уже четвертого уровня, снова выясняли все те же обстоятельства и задавали, как им казалось, каверзные вопросы.

Потом был медосмотр и возникла проблема с увечьем Дехтера – его уже хотели признать ущербным со всеми вытекающими отсюда последствиями. Разозленный спецназовец грозно спросил у лекаря, в чем его неполноценность. «У вас же один глаз», – равнодушно пожал плечами инспектор, привыкший всегда быть правым. В ответ на это Дехтер выхватил штык-нож и метнул его в таблицу для проверки зрения, а потом спросил у чиновника, какую букву он пробил. Щурясь, инспектор пытался что-то рассмотреть, но так и не ответил. «Му», – с издевкой констатировал командир. Инспектор пытался придраться еще к чему-то, но в конце концов нехотя согласился не выносить заключение об ущербности Дехтера, хотя предупредил, что в докладе сообщит Их Значимостям об имеющихся у уновского командира увечьях.

Следующий день москвичи провели у инспекторов третьего уровня. Те задавали более осмысленные и конкретные вопросы и даже что-то записывали.

Еще днем позже вызвали Светлану, Расанова и почему-то Радиста. Их повели, завязав глаза, коридорами в бункер, где находились кабинеты администраторов второго уровня. Администратор сообщил им, что проверку они прошли успешно и в принципе нет возражений против их встречи с Ученым Советом. Он вкратце объяснил правила поведения на приеме с Их Значимостями.

Ученый Совет возглавляли три высших чина, руководивших основными направлениями: аграрным, медицинским и технико-экономическим. Конечно, наука Центра имела сугубо прикладной характер и решала задачи выживания в жестких условиях Муоса. Совет принимал и важнейшие управленческие решения, хотя всеми текущими вопросами занимались администраторы различных уровней.

Располагался Совет в бывшем президентском бункере. Как сказала Светлана, он был заложен метров на сорок ниже основного Муоса.

В приемной их снова тщательно обыскали два спеца третьего уровня и передали помощникам-референтам – вышколенным офицерам в аккуратной форме, на которой красовались золотые нашивки в виде цифры «два».

К исходу дня все трое наконец попали в кабинет Ученого Совета. Когда-то это был личный кабинет Президента Республики Беларусь. Теперь за огромным президентским столом сидели нынешние правители. В центре восседал председатель Совета, ученый-аграрий Ежи Гроздинский – морщинистый старичок с длинными пушистыми волосами.

Гроздинский предложил гостям сесть. Они расположились в конце длинного стола, стоящего перпендикулярно президентскому. Помощники заранее предупредили их, что руки следует положить на стол ладонями вверх.

Председатель важно сказал:

– Говорите.

Расанов, уже в который раз, начал длинное повествование об обстоятельствах прибытия москвичей в Муос. Хотя члены Совета все это уже знали из докладов администраторов, докладчика ни разу не перебили. Когда он закончил рассказ, Гроздинский спросил:

– Чего же вы хотите от нас?

– Я вам объяснял, что мы выполняем приказ, – несколько раздраженно ответил Расанов, – в соответствии с которым должны установить инициаторов радиосигнала, наладить радиосвязь между Минском и Москвой и затем, по-возможности, оказать помощь в решении проблем Минского метро.

– Зачем вам все это? Зачем Москве нужна была эта экспедиция?

– Как зачем? Сам факт, что твое поселение – не единственное живое на этой планете, способствует повышению морального духа, дает надежду на будущее, является хорошей вестью, которые и у нас и у вас появляются редко. Кроме того, мы можем поделиться друг с другом ценнейшим опытом выживания, что однозначно будет способствовать укреплению экономики наших убежищ. Простой пример: вы могли бы предоставить нам семена, – при этих словах Гроздинский, не выдержав, хмыкнул, – и технологию выращивания нерадиоактивного картофеля и мы бы ее успешно применяли в Москве, где уровень радиации меньше, а средств индивидуальной защиты для выхода на поверхность – больше. В обмен вы бы получили грибницу и другие культуры, выведенные нашими селекционерами, что позволит вам производить значительную часть продовольствия без выхода на поверхность…

Расанов сделал правильный ход. Ученого-агрария явно заинтересовали новые возможности решения продовольственной проблемы. Не желая того, он выдал себя, машинально схватив и надев очки с толстыми линзами. Расанов продолжил:

– Ну и кроме того, мы прилетели не по своей инициативе. Мы ответили на ваш сигнал бедствия…

После паузы старик, сидевший по правую руку от Гроздинского произнес:

– Видите ли, я и мои коллеги трудимся в своих лабораториях день и ночь, начиная с Последней Мировой. В основном наши усилия направлены на то, чтобы найти возможность производить в Муосе простейшие вещи или продукты, которые до войны на поверхности производились без труда и в огромных количествах. Ресурсы, как вы понимаете, у нас очень ограничены, и поэтому приоритеты в разработках тщательно обсуждаются, прежде чем претворять их в жизнь. Со всей ответственностью могу вам заявить, что проект, о котором вы говорите, не был реализован в Центре и даже ни разу не обсуждался Ученым Советом. А благодаря тщательному контролю несанкционированные действия со стороны граждан Центра исключены. Единственное место в метро, где можно предположить наличие такой техники, как радиопередатчик, – это Америка.

Следующие вопросы хозяев кабинета были адресованы Радисту. Они сводились к тому, чтобы выяснить уровень его компетенции и возможностей создать радиопередатчик. Кудрявцев не очень уверенно ответил, что сможет. Расанов вступил, как всегда вовремя, и напомнил, что в случае неудачи они просто воспользуются радиопередатчиком мертвой сталкерши.

На этом аудиенция была закончена. Председатель сказал, что им сообщат об окончательном решении Совета.

* * *

Все были разочарованы. Особенно досадовал Расанов. Им придется делать еще один переход в какую-то непонятную Америку. Вернувшись в гостиницу, «послы» сообщили нерадостную новость Дехтеру и другим уновцам. Прозвучало предложение считать первую часть задания невыполнимой, возвращаться на Тракторный, где воспользоваться передатчиком мертвой сталкерши, после чего возвращаться в Москву. Всем им очень хотелось домой.

Но Дехтер пресек эти разговоры, сообщив, что они не исчерпали все возможности для выполнения приказа. Кое-кто искоса посмотрел на капитана, подозревая, что тот не хочет уходить из Муоса из-за Анки и своих обещаний партизанским командирам. Всем составом партизаны и москвичи собрались обсудить дальнейший план действий. Купчихе и ходокам надо было возвращаться на Тракторный, гнать велодрезины с товаром. Придется нанимать центровиков и нейтралов, так как боеспособных ходоков осталось восьмеро. А Светлана и уновцы отправятся дальше – в Америку.

Вечером в гостиницу пришел посыльный УЗ-5 и сообщил, что Светлану снова вызывают в бункер. Девушка отправилась с провожатым, причем на этот раз ей не завязывали глаза и не обыскивали.

В президентском кабинете находился один из членов Ученого Совета – доктор медицинских наук Владимир Буковский – невысокий старик лет семидесяти с седыми усами.

Увидев Светлану, он встал, подошел к ней, взял за почтительно приподнятые вверх-вперед ладони, улыбнулся и спросил:

– Думала, не узнал?

– Нет, Учитель, я так не думала. Я понимаю, что положение обязывает вас сдерживать эмоции.

– Ну, здравствуй, девочка, – он радушно обнял Светлану, крепко прижав к себе.

– Здравствуйте, Владимир Владимирович. Очень рада вас видеть, – искренне ответила Светлана.

– Ты изменилась. Повзрослела. Такой уверенный взгляд… Это сколько же… лет пять тебя не видел, с самого выпуска? Да ты садись, рассказывай!

– Что рассказывать, вы же все сами прекрасно знаете. Нехорошо у нас…

– Да, знаю, что нехорошо… А ты чем занимаешься?

– Я специалист по внешним связям Партизанской конфедерации. Осуществляю робкие попытки объединить Муос, – Светлана улыбнулась.

– Безнадежное дело. Слишком поздно. Муос развалился на куски, и склеить его шансов мало.

– Шансов будет еще меньше, если никто не станет пытаться это сделать. Вы про «землян» слышали?

– «Земляне»? Это смешно… Не думал, что ты веришь в эти сказки, которые центровики с уровнем ниже пятого рассказывают своим детям на ночь. Какие-то добрые волшебники, кочующие не то в неметрошном Муосе, не то на поверхности, придут и примирят все наши противоречия, решат наши проблемы…

– Нет, Учитель, не легенды. Я уверена, что они есть. И даст Бог, Муос объединится.

– Все так же веришь в Бога?

– Да.

– Не разочаровалась? Зачем твой бог допускает такие мучения? Зачем он создал мутантов, ленточников, змеев?

– Их создал не Бог. Их создали люди. И продолжают создавать…

– Света. Я тебя не просто поговорить позвал. Я к тебе с предложением. Оставайся в Центре. У тебя третий уровень. Пойдешь работать ко мне в лабораторию. С твоей головой не проблема получить второй. А потом, глядишь, заменишь меня, станешь членом Ученого Совета. У тебя есть все шансы стать даже Председателем. Я никому такого не предлагал. Ни до тебя, ни после у меня никогда не было такой талантливой ученицы. Когда ты была на последнем курсе Университета, я чувствовал, что на многие твои вопросы уже просто не могу ответить, а на некоторые ты сама отвечала лучше меня. Такой интеллект преступно губить, использовать для бессмысленных переговоров с одичавшими поселениями. Мне нужен преемник. У тебя впереди большое будущее, ты сможешь стать одним из самых влиятельных людей в Муосе. Я тебе помогу. У меня есть сын. Он не глуп, хотя до тебя ему далеко. Он офицер четвертого уровня, скоро получит третий. Поженитесь… Я давно уже об этом думаю. Только не говори, что ты не согласна…

Светлана помолчала несколько секунд и потом тихо, но твердо произнесла:

– Спасибо за предложение, Учитель, но вы же помните: мне уже предлагали остаться в Центре, сразу после выпуска. Я отказалась. Я должна быть там, на Партизанской. Ничего не поменялось, Учитель….

Буковский нервно встал:

– Не понимаю! Я не могу этого понять! Тебе сейчас двадцать лет, так? У вас же, кажется, в двадцать пять уходят наверх…

– В двадцать три.

– Тем более! Ты, молодая, умная и красивая, за пару лет заживо сгниешь, ковыряя картошку на поверхности. Зачем тебе это?

– Это судьба всех партизан. Я должна ее разделить. Но я надеюсь за оставшееся мне время что-то изменить, успеть многое сделать. Я считаю это своим призванием и долгом.

– Судьба партизан? Да каждый из твоих мурзатых друзей-партизан вырвал бы у другого из рук такой шанс! Хочешь объединять Муос? Объединяй его из Центра! Ведь это самое благополучное государство в Муосе.

– Только видимость благополучия. Да, у вас сейчас жизнь легче, больше еды, другой уровень медицины. Но я вижу, как Центр гниет изнутри. Ваша система воспитывает в людях цинизм и себялюбие. Ваша тотальная бюрократия делает государство нежизнеспособным, лишает его возможности противостоять новым опасностям, которые появились в Муосе. Вы отгородились от змеев, леса, Америки и, главное, ленточников, партизанскими поселениями и станциями нейтралов и за их спинами чувствуете себя в безопасности. Все это временно. Ленточники становятся все более агрессивными. Если падет Нейтральная, вы окажетесь лицом к лицу с врагом. Что вы будете делать тогда?

– Ты забыла, что у нас приличная армия. В лабораториях мы разрабатываем новое оружие. И, наконец, морлоки. Еще несколько лет – и мы создадим совершенных рабов, которые будут трудиться на поверхности, обеспечивая нас продовольствием, а потом смогут прямо с поверхности совершать набеги на другие станции.

– Ах, вот что, Учитель! Лучшие умы трудятся над проблемой по созданию морлоков? Вы ставите чудовищные опыты над людьми и чувствуете себя творцом? Я слышала, что для исследований сотрудники лаборатории по результатам тестов отбирают у матерей их детей и отправляют наверх, чтобы использовать для опытов. Это бесчеловечно! А вы еще хотите привлечь меня к вашей «научной работе»? Я в этом участвовать не буду!

Да, я через три года уйду в верхний лагерь. Но я жила, училась, трудилась, боролась, пыталась сделать жизнь лучше. И я не одна. Я знаю много хороших людей, которых вы назвали мурзатыми партизанами: Батура, Талаш, Анка… Я полюбила человека, который пришел в наш Муос издалека, рискуя собой. Учитель, поверьте, их экспедиция не имеет корыстных целей. Наверное, слышать это здесь, в Центре, странно?