Текст книги "МУОС. ЧИСТИЛИЩЕ"

Автор книги: Захар Петров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– А это он, товарищ капитан, не их, а её так гоняет. Он же до молодых девок слабой очень. – со смехом вмешался стоявший рядом старшина из пятёрки Зозона.

– У него жёны не старые, вроде как.

– Старые – не старые, но уже совсем не девочки. А тут такая свежесть в поле зрения появилась.

– Не твоё сраное дело, Фойер. Послезавтра ты дневальным будешь – вот и гоняй их, как знаешь. А я буду делать так, как надо. Развели тут детство, бля.

Солоп, злобно плюнув на пол, пошёл в столовую. Новобранцы пошли за ним.

После отбоя Вера еле влезла на свою кровать. Она, конечно, привыкла к аскетическому образу жизни диггеров, их длительным тренировкам, длинным переходам. Но диггерское восхождение к совершенству было постепенным, медленным и органичным. Путь диггера не разрушал организм; он совершался волевым усилием, но не нарушал гармонии.

У спецназа были другие цели. Солдат спецназа мог умереть в бою уже завтра и не имело смысла растягивать процесс создания воина на годы и даже месяцы. С утра до вечера спецназовец должен был тренироваться. В течении дня у него были приём пищи, небольшие перерывы, но главным отдыхом была смена занятий. Изнурительные и монотонные тренировки прекращались для спецназовца только на время выполнения операций. Поэтому воины особого отряда с нетерпением рвались в бой. И в этом не было и тени лукавства или какого-то патриотичного пафоса – естественное желание отдохнуть.

В одной из лабораторий центра для Особого Отряда изготавливали анаболики и допинг, в состав которого входил амфетамин. Употреблять эти добавки спецназовцев никто не заставлял, но без них выдержать нечеловеческие нагрузки было невозможно. Такая система обучения и тренировок изнашивала организм спецназовцев. Но это мало волновало, как командиров, так и самих воинов – основной причиной смертности в спецназе всё таки была гибель в бою, а не инсульт или истощение…

Худенький тюфяк на втором ярусе кровати показался для Веры толстой периной. Но, не смотря на усталость, не смотря на приятную мягкость постели, она не могла уснуть. Тесное, жаркое, затхлое помещение казармы, насквозь пропитанное запахом мужского пота и долго не стиранных портянок, разрываемое надрывным храпом и тревожным сопением спецназовцев, давило на неё. Её тянуло в свободу переходов и туннелей с их бодрящей сыростью и едва слышной палитрой звуков. Вера могла бы заставить себя заснуть и здесь, но решила не изменять многолетней привычке. Она соскользнула с кровати и вышла в туннель. Дневальный у входа едва повёл бровью, решив, что Вера идёт в туалет. Она отошла вглубь туннеля, на полосу препятствий и оказалась как раз между блоком и блокпостом входа в Урочище. Ей нестерпимо захотелось стать снова диггером. Раздевшись до гола и одев свою юбку, она улеглась на приятную прохладу бетона и почти сразу отключилась.

Сон диггера отличается от сна обычного человека. Спя, диггер не спит в прямом смысле слова. Он отключает сознание, но не органы чувств и рефлексы. И вот в сознание спящей Веры слух донёс звук приближающихся шагов. Что-то подсказало, что этих шагов надо опасаться и Вера проснулась. Она узнала его по походке и тяжёлому сопению. Она уже догадывалась, что будет дальше, и первая растерянность сменилась трезвой решимостью. «Это даже хорошо – подумала Вера, – с этим надо кончить раз и навсегда!».

Он нагнулся. Тяжёлая рука схватила Веру за бедро и потянулась выше. Не открывая глаз, Вера твёрдо сказала:

– Солоп, отвали.

– Чё ты сказала, засранка? От тебя не убудет.

Вера открыла глаза и, не двигаясь, сказала чуть громче:

– Солоп, ты будешь потом жалеть.

Но спецназовец уже стаскивал с себя штаны:

– Ты чё возомнила себе, сучка? На халяву ворвалась в команду мужиков и думаешь целкой здесь остаться? Хочешь жить – не ломайся. Вот что выбирай: будешь моей или общей. А пискнешь – голову откручу…

Распалившись, Солоп одной ручищей сжал Вере грудь, а вторую попытался засунуть ей под юбку.

В ту же секунду Вера выхватила из-под себя секачи и резанула ими. Солоп, который уже почти опирался на руки, от неожиданной боли завалился на пол. Вера едва увернулась от падения его массивного тела, вскочила с пола и забежала Солопу за спину. Солоп приподнялся, сел на корточки и не понимающе уставился на свои запястья, из которых хлестала кровь. Вера выхватила меч Солопа из заспинных ножен и бросила его перед ним. Отбрасывая ногой в сторону штаны Солопа, она громко закричала:

– Ты шёл меня насиловать с оружием, герой? Ну что ж, бери свой меч. Только у тебя мало времени – через пол-минуты тебя начнёт качать, через минуту ты упадёшь, через две – тебя не спасти. Хотя ещё не поздно позвать помощь и перевязать раны.

Но Солоп уже замахивался мечом. Слабеть он стал даже раньше, чем думала Вера, его удары были рассеяны и она легко их блокировала. Прежде, чем осевший на пол Солоп потерял сознание, к ним уже подбегали обитатели Урочища. Одни перевязывали вены Солопу, другие удивлённо вылупили на полуобнажённую Веру с окровавленными секачами в руках. Жёны Солопа пытались прикрыть его срамоту, натягивая ему штаны.

Зозон подошёл к Вере:

– Почему ты не сказала, что ты – диггер?

– У меня тут никто не о чём не спрашивал.

– Первый раз вижу, чтобы диггер уходил из бригад. Зачем тебе всё это?

– У меня есть причины. И я рождена не диггерами. Мои родители были гражданами Республики.

– Ладно, надеюсь, что твои причины – веские… За два дня ты нажила здесь себе врагов, – кивнул Зозон на смотрящего на неё из-под бровей Булыгу – спецназовца, которого она победила во время экзамена.

– Я никому зла не хотела.

– Да уж… Как тебя звать?

– Вера. Но диггеры называли меня Стрела.

– Стрела, так Стрела. Ты это … голой больше не ходи, здесь это не принято. И впредь спи в казарме: хочешь на полу, хочешь на стене, хоть на потолке, но в казарме. А, чтобы этого больше не повторилось (Зозон презрительно кивнул на Солопа, которого несли в сторону Октябрьской, в госпиталь) – я позабочусь. Придёт командир из Центра, я ему доложу, он вызовет следователя. Думаю, пару лет каторги на Поверхности для Cолопа обеспечены.

– Я бы этого не хотела.

– Мало ли, чего ты хотела. За сокрытие преступления – кара не намного легче, чем за его совершение.

Зозон доложил о ЧП командиру, но в результате снова оказался виноват. Командир кричал: «от этой бабы одни беды». Он отказался вызывать следователя, пообещав разрешить ситуацию по-другому. Как-то «случайно» оказалось, что Булыга и Солоп уже приняты в Чёрную Пятёрку – элитную группу спецназа. Зозон в сердцах высказался:

– Значит я, в Чёрную Пятёрку не подхожу; а неудачник, которого уложила на пол девчонка, и насильник, по которому плачет Поверхность, – это и есть элита спецназа?

– А это не тебе решать, Зозон.

Вера не боялась преследования со стороны Солопа и Булыги. Но их неожиданный уход её порадовал. В отличии от Зозона, она совсем не желала прихода следователя и разборок по поводу недвусмысленного нападения сержанта.

Как бы там ни было, но отношение к первой женщине-спецназовцке начало меняться. Не последнюю роль в этом сыграли её успехи на вступительном экзамене и в схватке с Солопом. Спецназовцы видели благожелательное к ней отношение Зозона, пожалуй, самого авторитетного ветерана в отряде.

Но больше всего спецназовцев интриговало происхождение Веры. Диггеров они видели редко и только издалека. Никогда им не приходилось быть свидетелем боя диггера. Одни говорили, что диггеры – это лучшие воины Муоса. Другие сочиняли, что они гипнотизируют своих противников во время боя, а потом хладнокровно отрезают головы впавшим в ступор врагам. Третьи причисляли боевые заслуги бригад каким-то монстрам, которых они приручили и заставляют драться вместо себя. А многие считали их обычными трусами, которые умеют только вовремя убегать от более сильного врага или наваливаться гурьбой на одиноких путников. Теперь же перед ними был настоящий диггер. Они вблизи видели легендарное оружие диггеров – секачи; невзрачные с виду, но такие грозные в руках Веры. Их завораживала манера боя молодой спецназовки. И для того, чтобы вступить в спарринг с интересным противником, спецназовцы чуть ли не записывались в очередь.

Но уже в первых спаррингах Вера поняла, что её успех с Булыгой и Солопом, был скорее случайностью, помноженной на расслабленность и пренебрежительную самоуверенность этих солдат. Больше никто не пренебрегал её способностями. Если с макетами секачей она раз на раз сводила счёт побед и поражений к ничьей, то драться мечом она совершенно не умела. Из-за большой разности в весовых категориях ей сильно доставалось в рукопашном бою. Не могла она сравниться с опытными спецназовцами и в стрельбе из арбалетов. А метаемые ею ножи вообще редко попадали в мишень. Впрочем, у двух других новобранцев дела шли ещё хуже. И один из них уже через месяц подал рапорт о переводе его в армию, там где режим и нагрузки были полегче.

Зозон часто со стороны наблюдал за Верой. Ему нравился этот воин в женском обличье. Подкупала неженская целеустремлённость и терпеливость диггерши. Казалось, её в этом мире не интересовало ничего, кроме военной науки. С каким-то умиротворением он смотрел за манерой боя, быстрыми, но мягкими движениями девчонки. Когда он показывал ей особый замах мечом или связку ударов, она с младенческой преданностью слушала и смотрела на него, стараясь не упустить не одной детали. Он ловил себя на мысли, что объяснять и учить ему хочется только её, а вопросы и ошибки других воинов его просто раздражают.

С Верой Зозон спарринговал чаще, чем с другими. Во время схватки он всматривался в её живое лицо. Во время боёв: учебных и реальных, он пересмотрел сотни лиц. В одних читалась боязнь, граничащая с истерией; в других – уверенность опытного бойца, в третьих – ненависть. Лицо Веры выражало только живой интерес к бою. На нём не было боязни, когда соперник сильнее; не было ненависти и злости, когда он одерживал верх; не было жалости, когда своему противнику Вера делала очень больно. Только живой интерес: она анализировала бой, запоминала свои ошибки, чтобы их больше не повторять, и чужие, чтобы ими пользоваться. Пропустив болезненный удар, даже упав, даже получив нокдаун, лишь на мгновение по её лицу пробегала какая-то тень. Через секунду её взгляд становился ещё более сосредоточенным, а движения выверенными, как будто она не чувствовала боли.

Зозон был опытным бойцом, к тому же он был чуть ли не в два раза тяжелее Веры. Несколько раз её мускулистое, но лёгкое тело, отбрасывали мощные удары его кулаков и ног. Но эти микропобеды его не радовали, не доставляли, как раньше, удовлетворения, замешанного на чувстве неоспоримого превосходства над своими ученикамим. Он помимо своей воли вёл бой с Верой мягче, чем с другими, хотя старался гнать мысли о причине этого. А девушка быстро училась. Она всё ловчее уворачивалась от его ударов. Пользуясь большей подвижностью, она постоянно меняла линии атаки и исподтишка лупила его хлёсткими плетями своих ног, а иногда и набитыми костяшками рук. Она просто вынуждала его драться в полную силу. Как только он начинался злиться, мастерство опытного бойца брало верх над юной прытью – очередная подача отбрасывала Веру к стене туннеля или на пол, сбивая дыхание и мутя сознание. А вместо того, чтобы хладнокровно постебаться над ошибкой ученицы, он скрипел зубами и в который раз зарекался быть с ней по-легче.

Не смотря на напряжённый ритм обучения спецназовцев, у них вcё же оставалось свободное время: с момента окончания тренировок до отбоя у них было два часа, а в воскресенье – половина дня после обеда. И спецназовцы отрывались по полной: до отбоя им надо было успеть напиться в столовой дрянного спирта, захмелеть и начистить друг другу морды, вспомнив какую-нибудь старую замусоленную обиду. Конечно, таким утехам следовали не все, в основном – холостяки. Кто-то играл в карты, выигрывая, а потом снова проигрывая сбережения, которые в Урочище всё равно было не так уж легко потратить. Немногие уединялись в своих квартирах, проводя время с детьми и жёнами, правда такая трата времени здесь не была популярной. Кто-то читал книги; выслушивал и пересказывал последние новости Муоса; обсуждал последние и давние боевые операции, вспоминал погибших товарищей. Или просто пораньше ложился спать, чтобы отдохнуть перед следующим тяжёлым днём.

А Вера шла на полосу препятствий, к тренажёрам, макиварам и мишеням. Драгоценные часы она тратила на то, чтобы свести к нулю фору, данную природой её сослуживцам – мужчинам. К своим способностям она относилась критически. Ей постоянно казалось, что её победы случайны, а успехи ничтожны. Иногда ей даже думалось, что здесь она ничему не научилась, а то, чему научилась у диггеров, – забывает.

В один из первых вечеров Зозон услышал знакомый стук, который раздавался в неестественное для него время. У дневального, дежурившего на внутреннем посту, спросил:

– Кто там?

– Стрела. Чокнутая какая-то.

Дежурный для большей эмоциональной окраски данного Вере определения покрутил пальцем возле виска. Зозон нахмурился и вышел на полосу.

Уже не только стук, но и учащённое дыхание девушки было слышно за рядам тренажёров и барьерных стенок. Так и есть: Вера, как иступлённая, долбила руками в макивару. Снаряд не был рассчитан на такого легковесного бойца и сильно амортизировал. У Веры не получалось бить в унисон дребезжанию макивары. Зозон несколько минут наблюдал на это почти детское лицо с искусанными губами, всколоченными волосами и синими кругами под глазами. Хотел сказать пренебрежительно-заботливым отцовским тоном, чтобы она не занималась ерундой по ночам. Но вырвалось совсем другое:

– Не так бьёшь. Ты целишься в ближайшую тебе плоскость и кулак тормозит раньше, чем достигнет цели. Удар получается не такой быстрый и сильный. А ты должна бить так, как будто цель сантиметров на десять дальше, чем на самом деле.

Вера остановилась, смешно дунула на выбившийся из-под банданы клок волос, который лез в ей глаза, и широкими глазами смотрела на своего командира.

– Поняла? Нет? Слушай внимательно и головой вникай в то, что я тебе говорю! Хочешь бить в челюсть – пробивай до затылка; хочешь бить в живот – веди кулак до спины. Вот так! – вмонтированная в пол деревянная балка с накрученной на неё патлей заметно прогнулась от мощного удара командира.

У Веры не получалось. Она старалась повторить движение Зозона – никак! Зозон давно бы дал подзатыльника, поставил устно задачу, и пошёл бы в блок. Но в блок ему не хотелось, впрочем, как и всегда. И поэтому он терпеливо объяснял Вере, как нужно бить. Он ещё ничего не успел, как дневальный прокричал: «Отбой!». Впервые во внезапно потухших глазах бесстрашной девчонки он увидел не то растерянность не то просьбу. Но команда «Отбой!» в Урочище чтилась свято. Он строго скомандовал:

– Марш в казарму…– но потом почему-то добавил: – Завтра продолжим.

Уже бежавшая в блок Вера прокричала с детской радостью:

– Есть командир!

Зозон хмыкнул и поплёлся в свою квартиру.

Домашних дел у спецназовцев не было – всё это было заботой живших в Урочище женщин. Их жёны должны были не только готовить и обстирывать свои семьи, а также живших в казарме холостяков; воспитывать и учить детей. Они занимались ремонтом жилищ, одежд и обуви, уборкой всего урочища, подготовкой полосы препятствий, походами на Октябрьскую за покупками. В их обязанности входили чистка туалета, удержание груш во время отработки ударов спецназовцев, приведение в действие множества подвижных тренажёров и много-много неспецифичных для женщин обязанностей.

Были в Урочище две небольшие мастерские. Одна – по ремонту арбалетов и изготовлению стрел, вторая – швейная, где в основном готовили одежду для спецназовцев и армии. Работали в них, понятное дело, тоже только женщины. Но всё это было лишь приятными заботами по сравнению с тяжкой судьбой тысяч крестьянок других поселений Муоса, вынужденных трудиться в верхних помещениях, а то и подыматься на Поверхность. Женщины Урочища жили в сытости и безопасности, а это для Муоса было уже не мало.

Правда их приниженное положение в Урочище усугублялось ещё и тем, что мужья часто гибли, успев завещать их другим мужчинам, естественно без учёта их собственного мнения. И не одна женщина этого поселения не могла воспротивиться предсмертной воле погибшего мужа. Некоторые женщины переходили из рук в руки по нескольку раз. И это очень тяжело: только привыкнешь к своему суровому другу, только научишься его делить с другой женой или жёнами, только всё наладится, только вроде бы и привяжешься к нему и, может быть, даже начнёшь любить, а его уже несут в Урочище на руках. Только похоронили, и не успела наплакалась вдоволь, а к тебе тем же вечером заваливается друг мужа, которому ты завещана покойным. И хорошо если он проявит человечность, даст тебе время пообвыкнуться, смириться с неминуемым. Такое бывало редко. Обычно новый муж сразу же устанавливал свои порядки, ускоряя процесс запоминания пинками и подзатыльниками. В первую же ночь он потребует выполнения супружеского долга, не обращая внимания на то, что ты роняешь слёзы на постель, ещё хранящую запах покойного. А может быть и ещё хуже: он приведёт более молодую и красивую жену, а тебя будет просто ненавидеть, как будто ты виновата в этом диком обычае Урочища. Но и это можно перетерпеть: придёт утро, муж уйдёт. Есть ещё дети – они-то твои и остаются с тобой. А потом, глядишь, стерпится-слюбится… И история Урочища не знала не одной женщины, которая бы из него ушла по своей воле.

Зозон своих жён не любил, но и проблем им особых не доставлял. Когда погиб их прошлый муж, он не спешил в квартиру своего друга. Когда его промедление стало неприличным, пересилив себя, он открыл дверь квартиры. Обе женщины сидели рядом и с испуганной преданностью смотрели на него. Он был волен установить свои порядки: спать с обоими сразу, спать с ними по-очереди или выбрать одну, а вторую оставить в положении присутствующей. Но с лавки на нового папу смотрели ещё четыре пары глаз, и он просто не знал, как ему с этим быть. Отважный боец, которого не пугали не враги, не монстры, чуть не бросился бежать в свою родную и такую уютную казарму. Ещё раз поборов свою нерешительность, он забился в самый угол лежбища, отвернулся к стене, чем-то накрылся и сделал вид, что спит. Всё семейство, как по команде, затихло.

Так продолжалось и дальше: жёны жили сами по себе; дети, которые так и не стали ему своими, росли сами по себе. А он в течении дня до последнего находил себе какие-то дела, а когда надо было спать, не хотя шёл в квартиру и залазил в свой угол. Иногда одна из женщин, не выдерживая холодности своего странного мужа, прижималась к нему, робко его гладила. Иногда он отвечал на ласку, но делал всё «как на задании», без чувств, лишь потому, что так надо. Хотя чаще он просто не реагировал и бедная женщина, вздохнув, отворачивалась к детям. Так он и жил, ни кого не любя и ничего не желая.

Единственной мечтой его, пожалуй, была Чёрная Пятёрка. Он был уверен, что когда его всё таки возьмут в этот таинственный отряд, он себя там найдёт. Может быть, его там ждала быстрая погибель. Но смерти он не боялся, и уж конечно, такая смерть была бы красивым и ярким окончанием его пути. И всё же в Чёрную Пятёрку самого опытного бойца Особого Отряда не брали. Зозон мог уйти в следователи. Его не пугал их полумонашеский образ жизни. Но ничего увлекательного в их зазубривании параграфов и пафосном вынесении приговоров он не находил. Да и уход в следователи лишал его навсегда шанса попасть в Чёрную Пятёрку.

Нет, Зозон не считал себя несчастным или ущемлённым. Не смотря на полную опасностей работу, он давно потерял страх смерти и пребывал в состоянии отрешённости ко всему происходящему вокруг. Никто из живущих не был ему дорог и близок. И это не так уж плохо: тот, кому нечего терять, не будет страдать от потерь.

Но в его отношении к этой девчонке что-то было не так. Почему-то, когда она была рядом, у него подымалось настроение. Казалось, что брызги неисчерпаемой энергии, выплескивающаяся через край из этого юного существа, долетают до него. Он чувствовал себя моложе и жизнерадостнее.

Нравилась ли она ему, как женщина? Такие мысли он от себя гнал – ведь она ему в дочки годится. Да и не была Вера не красивой, не сексуальной. Её неправильные черты, угловатые формы, резкие движения, не по-женски развитые, худые и в то же время мускулистые руки и ноги, не делали её той, кто вызывает желание и восторженные взгляды мужчин.

Относился он к ней как к дочке? То же нет. На стрельбище, ставя ей правильный упор арбалета, он должен был (а может быть и хотел) к ней прикасаться. Это не вызывало у него желания – он бы посчитал такую слабость кощунственной. Но в такие секунды казалось, что он проникает в ауру этого создания, сотканную из её тепла и запаха; он как будто оказывался под мягким и ярким колпаком, заслоняющим от них двоих этот серый неприветливый мир с его злобными обитателями. И, что удивительно, колпак этот со временем стал расширяться и становиться прочнее. Через недели, лишь пребывание Веры в поле зрения, раздувало тучи в его душе.

Между тем, Вера становилась бойцом. Во многом благодаря стараниям самого Зозона. И это его не радовало. Это его даже пугало! Ещё никогда и никого он с такой силой не хотел брать на задание. Он с холодным почтением викинга относился к гибели в бою своих товарищей, и никогда это не принимал близко к сердцу. В конце-концов они все здесь были обречены: кто-то раньше, а кто-то позже. Но увидеть мёртвой этого маленького бойца?! Этого просто не могло быть – он должен этого допустить.

Истекал первый месяц пребывания Веры в отряде – именно на такой срок пятёрка, в которую входил новобранец, освобождалась от участия в операциях. За месяц старшие товарищи должны были более-менее обучить и притереться к новому бойцу. Конечно, новобранца могли послать в бой и на следующий день после прихода в отряд, если уж сильно понадобится. Но сейчас такой надобности не было. В Муосе было затишье: в Урочище отсутствовало максимум две-три пятёрки одновременно. Но даже затишье пугало Зозона – он-то знал, что за относительным спокойствием всегда наступают особенно тяжёлые времена. И скоро ему придётся вести Веру в бой.