355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Юзеф Крашевский » Графиня Козель » Текст книги (страница 6)
Графиня Козель
  • Текст добавлен: 7 октября 2016, 00:16

Текст книги "Графиня Козель"


Автор книги: Юзеф Крашевский



сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Анна не дала ему продолжать.

– Довольно, граф, мне известно, что вы можете мне сказать, но я знаю, что делаю, и прошу вас, предоставьте мне самой заботу о моей судьбе. Ничто не поколеблет моего решения. Ответьте лишь, согласны ли вы на развод? Останемся мы друзьями или врагами? Да или нет?

Гойм снискал славу неисправимого развратника при дворе, где распущенность звалась галантностью; отношения его с женой были донельзя плохи, любовь к ней остыла давно, но когда он осознал, что теряет ее, сожаление, ревность, гнев довели его чуть ли не до умопомрачения. Как всегда, будучи в гневе, Гойм стал раздирать на себе одежду, теребить парик, метаться по кабинету, опрокидывая стулья, и биться головой о стены. Он ломал пальцы, подбегал к окну, бессмысленно поглядев на улицу, снова с яростью обрушивался на графиню, с невозмутимо презрительной усмешкой ждавшую его ответа, и тут же внезапно обрывал свою речь. Опрокинув стол, он стал бросать себе под ноги кипы бумаг, топтать их. У него был вид обезумевшего человека, который не знает что творит. И все это, очевидно, было рассчитано на то, чтобы напугать Анну, но его яростный гнев не произвел на нее никакого впечатления. Иронически поглядывая на мужа, она молча отступала к двери и ждала. Так и не дождавшись ответа, она спокойно сказала:

– Я вижу, вам трудно сразу решить, что вы предпочитаете, мир или войну. Даю вам время на размышление… Но должна предупредить вас: вражда со мной и с королем может оказаться для вас небезопасной – от вас зависит, будете ли вы в милости или в опале.

И Анна вышла, не дожидаясь ответа.

Гойм продолжал в безнадежном отчаянии метаться по комнате, и это продолжалось бы еще долго, но тут вошел Вицтум, и Гойм немного пришел в себя.

– Что с тобой, Гойм? – воскликнул Вицтум. – Что случилось?

– Что случилось? Вам лучше знать, ведь это вы, возлюбленные друзья мои, приготовили мне столь приятный сюрприз. Анна бросает меня, потому что она понадобилась королю. Зачем же тогда она стала моей женой? Зачем подарила несколько лет счастья, чтобы потом изменить, осрамить перед людьми, выставить на посмешище…

Вицтум ждал, пока вспышка гнева утихнет.

– Послушай, Гойм, – сказал он, – я прекрасно понимаю, что тебе, быть может, жаль расстаться с прелестной Анной, но ведь сердце ее никогда тебе не принадлежало, а сам ты так распутничал, что трудно поверить, будто ты боготворил ее. Все дело в самолюбии. Жена бросает тебя, а не ты ее. Честь тут ни при чем. Будем благоразумны, я пришел с поручением от короля.

Гойм нахмурился, отпрянул и замолк.

– Что приказывает мне его величество король? – насмешливо буркнул он.

– Он требует твоего согласия на развод с женой и обещает свою милость и признательность, – продолжал Вицтум, – в противном случае, – мне жаль тебя, дорогой Гойм, но я должен предупредить, – последствия могут быть самые плачевные. Выбирай, с королем бороться невозможно. Малейшая неприятность, причиненная графине, будет считаться оскорблением его величества.

– Зачем королю понадобилось мое разрешение? – взорвался Гойм. – Ведь в его власти сделать все, что он захочет. Консистор подчинен ему, а не мне. Я ничего не значу. Отнимают самое дорогое, что у меня есть, и еще ждут моей благодарности.

Вицтум усмехнулся:

– То, что король просит твоего согласия, свидетельство его благосклонности. Это должно понимать как желание оставить тебя на твоем посту.

– Потому что я ему нужен, – промолвил Гойм.

Вицтум присел на диван.

– Дорогой граф, решай, когда я уйду, будет поздно.

Гойм опять принялся бегать по комнате, опрокидывая все, что попадалось на пути, потом истерически захохотал и рухнул на стул.

– Гойм, король ждет ответа, – напомнил Вицтум.

– Ответ и так ясен, – сказал Гойм. – Не издевательство ли, сперва сорвать с человека одежду, а потом, грозя ему палкой, спрашивать, можно ли взять ее себе? Так вот, дорогой зять, передай его величеству, что я премного благодарен ему за то, что он освободил меня от такой обузы, как моя жена, что я согласен на все; что я рад, счастлив и целую его королевские персты. Ведь это немалая честь – принести в дар королю плод, который ты сам уже надкусил… ха, ха!

– Может, выпьешь холодной воды? – прошептал Вицтум, берясь за шляпу.

Он сочувственно пожал Гойму руку.

– Поверь, – добавил Вицтум вполголоса, – ты благодаря жене еще в лучшем положении, чем другие в таких случаях. Я скажу королю, что ты согласен. Успокойся и перестань горевать.

Вицтуму вспомнился, видно, случай из собственной жизни: жену его, сестру Гойма, король в свое время тоже удостоил, ненадолго, правда, своей благосклонности.

Август ждал ответа Гойма у себя в замке, но, потеряв терпение, приказал отнести себя в дом Гойма, где сразу же прошел в апартаменты Анны. Вицтум собрался было уже ехать в замок, когда ему сказали, что король ждет его здесь. По виду и улыбке своего фаворита король понял, что Гойм упорствовать не будет. Прелестная Анна, волнуясь, подбежала к послу.

– Вы оказались счастливее меня, граф?

– Счастливей вас никто быть не может, – ответил, кланяясь, Вицтум, – но я был терпеливее, дал Гойму излить свое негодование, а потом он на все согласился.

Черные глаза Анны засияли радостью, она чуть не кинулась Вицтуму на шею.

– Вы принесли мне свободу и счастье, граф, не знаю, как отблагодарить вас.

На столике стояла золотая табакерка, Анна схватила ее и протянула Вицтуму. Но подошедший к ним король увидел это и резко вырвал табакерку из рук Вицтума. В табакерку был вправлен миниатюрный портрет Анны, сделанный несколько лет тому назад.

– Прошу прощения, – воскликнул король, – но это слишком много для тебя, Вицтум, по королевскому праву я конфискую табакерку, а взамен дарю тебе двадцать тысяч талеров: этот портрет никому, кроме меня, принадлежать не может.

Анна бросилась королю на шею.

На другой день в консистории граф и графиня Гойм заявили о разводе через своих уполномоченных; королевский указ ускорил обнародование решения консистории, и оно через два дня висело уже на всех площадях, зданиях и в публичных местах, как того хотела Анна. В тот же день графиня переехала из дома мужа в приготовленный для нее особняк неподалеку от замка, с которым его соединила спешно, за несколько часов, сооруженная крытая галерея. Слух об этом событии разнесся с быстротой молнии по всему городу. Анна Гойм сразу отказалась от имени мужа и стала называть себя госпожой Козель – так называлось поместье ее родных в Гольштинии. Август клятвенно обещал ей выхлопотать у императора Иосифа графский титул, а вместо дома, где она временно поселилась, воздвигнуть за несколько месяцев дворец из «Тысячи и одной ночи».

Ни одна из фавориток не сумела так овладеть помыслами и сердцем Августа. Никто не пробуждал еще в нем такой страсти, как Анна Козель. Король почти не выходил от нее, он исчез для других, позабыл обо всем на свете.

Княгиня Тешен, с которой Август до последнего времени был преувеличенно нежен, сразу же узнала обо всем. Развод Анны Гойм, ее переезд поближе к замку не оставляли сомнений, что царствованию княгини Тешен пришел конец. Впрочем, отставка ее не повлекла за собой опалы, она лишилась только возможности видеться с королем и всяких надежд на будущее. Августу приходилось считаться с княгиней Тешен хотя бы из-за ее влияния на кардинала Радзеевского; ссориться с кардиналом королю было невыгодно. Шпионам, которым Вицтум по приказу короля поручил следить за княгиней, ничего о ее намерениях узнать не удалось. Пытались выведать что-нибудь через баронессу Глазенапп, ненавидевшую сестру, надеялись, что княгиня в приступе скорби обмолвится о своих тайных замыслах, но Тешен молчала и плакала. Никто не знал, останется ли она в Дрездене, поселится ли в Хойерсверде или решит вернуться в Польшу. В доме никаких приготовлений к отъезду заметно не было, жизнь текла обычным порядком, только двор княгини, ранее блестящий и многочисленный, заметно поредел. Тех, кто остался верен Урсуле, обвиняли в шпионстве, так что окружавшие ее люди больше помалкивали, и вечера протекали в тоске и одиночестве. Только князь Людвиг Вюртембергский чаще и дольше стал бывать у княгини.

Придворные интриги, способствовавшие низвержению княгини Тешен и возвышению Анны, сосредоточились теперь на другом.

Фюрстенберг, ближайший друг и наперсник короля, вынужден был уступить место Вицтуму, выполнявшему роль услужливого посредника. Двор Августа II разделился на два скрыто враждующих лагеря. Добрый король не мог допустить, чтобы приближенные его жили в согласии и мире. Это пугало его, и потому он всячески старался посеять вражду между ними. Август натравливал их друг на друга, обласкивая всех по очереди и одновременно давая им понять, что они друг другу враги. Вид искаженных от ненависти, исподлобья глядящих лиц доставлял ему удовольствие. Люди доносили друг на друга, и Августу были известны даже малейшие злоупотребления. Стратегия короля зиждилась на раздувании неприязни, на непримиримой вражде придворных.

Главный сокольничий граф Фридрих Вицтум фон Экштед, зять Гойма и посредник в интриге с Анной Козель, происходил из старинного рода, вышедшего из Тюрингии и состоявшего с давних пор на службе при саксонском дворе. В то время ему было около тридцати лет, при дворе он служил еще пажом и с детства дружил с Августом. Вицтум сопровождал его в путешествии по Европе, где на их долю выпало немало интересных приключений, а после низвержения государственного канцлера Бейхлинга в 1703 году был назначен главным сокольничим – придворная должность, которую занимал брат Бейхлинга до того, как самого его заключили в Кенигштейн.

Король любил Вицтума больше других, быть может, потому, что его нечего было опасаться: особым умом и предприимчивостью Вицтум не отличался, он был человек обходительный, вежливый, мягкий, услужливый, в общем, отличный придворный и красавец мужчина. Незаменим был Вицтум в любимых королем рыцарских забавах, он отменно ездил верхом, стрелял, превосходил всех в метании копья в кольцо на скаку, а игрок был такой страстный, что играл бы и день и ночь напролет. Он был всегда весел, остроумен, шутил мило и незлобно. Мы уже говорили о том, что саксонское дворянство упорно, хотя и с осторожностью, сохраняя должное почтение к королю, отстаивало свои привилегии. Вицтум был при дворе тайным и ловким защитником дворянства. Расположение, которым дарил Вицтума король, особенно во время пирушек, за чаркой вина, позволяло ему как бы шутя ввернуть иногда словечко в защиту дворянства. В другие дела Вицтум не вмешивался, от интриг стоял в стороне, честолюбием не отличался, верой и правдой служил королю.

Говоря о Вицтуме, нельзя не упомянуть о его жене, сестре Гойма, одной из искуснейших интриганок при дворе, которым женщины управляли в такой же, если не в большей степени, чем мужчины. Графиня Вицтум была в то время еще свежа и хороша, высокого роста, как большинство саксонских красавиц из аристократических родов, с синими глазами, прекрасным цветом лица и чуть вздернутым носиком; она была смешлива, порой даже излишне, ее пронзительный смех узнавали издалека. Графиня Вицтум забавлялась двором, как игрушкой, шпионила из любви к искусству, подслушивала, разносила сплетни, расставляла западни, играла людьми, разжигала страсти, затевала склоки и ссоры, мирила и при всем том отменно управляла домом, мужем, хозяйством и делами; не будь ее, в доме часто не хватало бы денег. Карты были для нее не меньшей страстью, чем для Вицтума, но играла она осторожно, и ей везло. Честолюбива графиня была за двоих.

Вицтумы не принадлежали к самым влиятельным фаворитам короля, тем, через чьи руки проходили все государственные дела, они стояли как бы в стороне и по своему положению, казалось, были ниже Флемминга, Фюрстенберга, Пфлюга и других; но они так же посвящены были в сокровеннейшие тайны, влияли на мнение короля и могли стать опасными врагами.

Вицтум был послушным орудием в руках жены. В начале царствования Анны Козель у Вицтумов установились с ней дружеские отношения, позволявшие надеяться, что у них будут общие интересы и что они смогут оказывать на нее влияние. Но уже через несколько дней после переезда Анны Козель в дом возле замка двор понял, что новая королева ничем не напоминает скорую на слезы и обмороки княгиню Тешен. Для всех начиналась новая жизнь. Гордая красавица была объявлена второй женой короля и сразу повела себя, как королева. Август стал покорнейшим ее воздыхателем. Прелестная женщина, которую случай приблизил к трону, была в упоении от счастья.

Зима обещала невиданные празднества.

8

При дворе Августа II не ощущалось недостатка в фиглярах, единственной обязанностью которых было рассеивать грусть короля и прогонять скуку.

Каждое утро из Старого города, что сейчас, как ни странно, зовется Новым, выезжал верхом в шутовском наряде знакомый всем – от уличных мальчишек до министров – королевский шут и фигляр Иосиф Фрелих, носивший титул придворного его королевского величества актера-скомороха. Август, будучи как-то в хорошем расположении духа, приказал даже отлить в его честь медаль с надписью «Semper Fröhlich hunquam Traurig».[14]14
  Всегда весел, никогда печален (игра слов латинских и немецких).


[Закрыть]
Фрелих так навострился смеяться по обязанности, что смеялся с утра до ночи и всех кругом заражал своим смехом. Уже один его вид, когда он в своем потешном костюме выходил из дома, называвшегося Шутовским (Narrenhaus), и направлялся в замок служить королю, способен был рассмешить самого мрачного человека.

Фрелих был маленького роста, круглый, румяный, носил что-то вроде гансвурстовского[15]15
  Гансвурстовский – шутовской (Hanswurts – шут, комическая фигура немецкого театра XVI–XVIII вв.).


[Закрыть]
фрака, таких разноцветных фраков у него по милости короля было девяносто девять. На голове у него высился огромный остроконечный, украшенный перьями колпак, а сзади был привешен большой, в форме камергерского ключа серебряный кубок унций на шестьдесят – подарок короля. Принимая иногда участие в ночных пиршествах, Фрелих обязан был пить из своего «камергерского ключа».

Чтобы однообразные шутки Фрелиха не приедались, с ним в паре обычно выступал некий камер-курьер, барон Шмидель, изображавший для контраста меланхолика. Шмидель и Фрелих, как Гераклит и Демокрит, вели бесконечные споры, забавлявшие Августа и его двор. Когда оба главных шута, исчерпав запас шуток и выдумок, выбивались из сил, их сменяли второстепенные шуты, Заумаген и Лепперт из Лейпцига. Но если даже добавить к этому великана Коянуса, двенадцать пар карлов, во главе со знаменитым Ганте и Траммом, мавров, альбиносов – это будет далеко не полный перечень слуг, призванных потешать короля в тесном кругу его приближенных.

Знаменитый острослов Киан играл здесь тоже немалую роль, мы видели в начале книги, как ценил его король. Фрелих, несмотря на свое скоморошество, был человек рассудительный и вполне порядочный. Он сколачивал понемногу состояние, жил экономно, втихомолку посмеивался над теми, кто громко смеялся над ним и оставался целым и невредимым, варясь в котле королевского двора.

Спозаранку, еще до рассвета, отправлялся Фрелих во фраке и колпаке в замок и возвращался домой, где его ждала домоправительница, обычно очень поздно.

В дом шута редко кто стучался, ибо он сам был там гостем. И потому странным показалось госпоже Лотте, старой деве, прислуживавшей Фрелиху, когда в один осенний день, чуть ли не на рассвете, в дверь постучались. Придворный скоморох насторожился: вероятно, загулявшему до утра королю взбрело в голову послать за ним, а он еще не одет, и лошадь не подана. Лотта, увидев через застекленную дверь придворную ливрею, пришла к тому же выводу. На пороге стоял молодой человек высокого роста. Смерив его взглядом с ног до головы, Лотта спросила, что ему угодно.

– Я хотел бы поговорить с господином Фрелихом, – ответил молодой человек.

– Вы от короля?

Ответа не последовало.

Тайные посланцы случались от короля, поэтому Лотта не решилась отказать незнакомцу и впустила его наверх, где Фрелих надевал перед зеркалом свой шутовской наряд.

Шут тоже был удивлен неожиданным появлением молодого человека: кто он, гость или посланец? Фрелих обернулся к нему и, войдя в свою роль, стал изгибаться в поклонах, величая гостя его превосходительством. Бедняге менее всего подходил этот титул: бледный, изнуренный молодой человек стоял на пороге и мял в руке шляпу.

– Чем могу служить вашему превосходительству, – поклонившись, спросил Фрелих.

– О, господин Фрелих, – робким голосом ответил гость, – не смейтесь над несчастным, скорее я должен звать вас «ваше превосходительство».

– Гм, гм, – отозвался Фрелих, – а что, вас прислал король? А?

– Нет, я пришел сам по себе и прошу уделить мне несколько минут, мне хотелось бы поговорить с вами с глазу на глаз.

– Аудиенция? А? – подхватил, напыжившись, Фрелих. – Donnerwetter![16]16
  Черт побери! (нем.).


[Закрыть]
Не сделался ли я, пока спал, сам того не ведая, министром? При нашем дворе (т-с-с!) все может быть. Министры так грызутся между собой, что от них скоро мокрого места не останется, и тогда и меня и вас могут удостоить их звания. Я заранее оговариваю себе казну и акциз.

Несмотря на шутливый тон Фрелиха, на лице гостя не промелькнуло даже тени улыбки; он стоял все такой же сумрачный, не произнося ни слова.

– Поговорить со мной? Один на один? Прошу вас… Во всем доме нет никого, кроме Лотты, занятой приготовлением завтрака, и слуги, который чистит в конюшне лошадь.

Фрелих развалился на стуле, изображая сановника, принимающего посетителя. Но молодого человека, казалось, ничто не способно было рассмешить.

– Господин Фрелих, – сказал он, подойдя поближе, – вы будете удивлены, если узнаете, что я пришел к вам по важному делу.

– А! Так вы ошиблись дверью!

– Нет, – сказал незнакомец, – нет. Я вижу вас каждый день при дворе, и на лице вашем написано, что вы человек добрый и что сердце у вас отзывчивое.

– Дорогой мой! Вы, наверно, хотите денег взаймы, – прервал его Фрелих, всплеснув руками, – предупреждаю, ничего не получится. Могу служить всем, чем располагаю: советом, смехом, поклонами, собственным хребтом, чем угодно, только не деньгами. Денег у меня нет. Король-то голый, откуда же у меня быть деньгам?

– Но я и не думал просить!

– А, – облегченно вздохнул Фрелих, – так чего вы, черт побери, от меня хотите? Чтобы я вас фокусам научил? Как, например, из одного яйца вытащить сто пятьдесят аршин ленты?

– Нет, – ответил гость.

– Тогда, может быть, вы ищете моего покровительства?

– Возможно, – с грустью ответил незнакомец, – ведь больше не у кого.

– Тут и шут пригодится, – рассмеялся старик. – Не, ей богу, Шмидель, барон и камер-курьер, был бы вам более полезен. Судя по ливрее, вы служите при дворе, но выговор у вас не наш. Ничего удивительного, скоро саксонца при саксонском дворе и днем с огнем не сыщешь. Кто ты?

– Я поляк, меня зовут Раймунд Заклика.

– Поляк, стало быть, шляхтич, – сказал Фрелик, – садись же, я уважаю шляхту, а так как я мещанин, то стоить полагается мне, а не тебе.

– Не шутите, господин Фрелих.

– Не могу, я подавился бы собственным языком, ежели бы перестал шутить. Но время – деньги, говори, достопочтенный поляк, что с тобой? Ты болен? Я не доктор.

Заклика никак не мог собраться с мыслями, его, очевидно, сбивал шутливый тон Фрелиха.

– Разрешите, я коротко расскажу о себе, – начал он, наконец.

– Коротко? Хорошо.

– При дворе я случайно, вы, наверно, слышали обо мне. На беду свою, я так же умею ломать подковы, мять кубки и отсекать лошадям головы, как это делает король, потому-то мне и велено было при дворе остаться.

– Как же, знаю, знаю, – рассмеялся Фрелих, – не завидую тебе, дорогой…

– Заклика…

– Дорогой господин Горемыка, – сказал Фрелих. – Какой же простак мог посоветовать тебе меряться силой с королем? Надо быть… да ты сам понимаешь, кем надо быть, чтобы пойти на это.

– С тех пор как я болтаюсь при дворе, мне свет не мил. Люди избегают меня, нет у меня ни друга, ни покровителя, никого.

– Ну, знаешь, избрать меня своим другом или покровителем – это такая же счастливая мысль, как состязаться с королем. Человече! Да будь я способен расколоть наковальню, я не решился бы и соломинку переломить, чтобы не вызвать зависти. Нечего сказать, прекрасно ты распорядился своей судьбой.

– Что было, то было, – ответил Заклика, – а тут у меня никого нет.

– И к тому же ты поляк, а здесь теперь даже польского имени произносить нельзя. Да, не хотел бы я быть в твоей шкуре.

– Мне в ней тоже не слишком хорошо, вот я и подумал, может быть, вы сжалитесь надо мной.

Старый шут вытаращил глаза, его морщинистое лицо сделалось вдруг серьезным и грустным, он сложил на груди руки, потом подошел к Заклике, взял его за кисть и стал щупать пульс, как доктор у больного.

– Боюсь, дорогой господин Горемыка, не помутились ли вы в рассудке, – сказал он тихо.

– Возможно, – ответил, усмехнувшись, Заклика.

Лицо Фрелиха опять привычно повеселело.

– Чего же вы хотите?

– Чтобы его величество соблаговолил освободить меня от службы при дворе.

– О, нет ничего легче! – сказал Фрелих вполголоса. – Соверши какую-нибудь глупость, на Новой площади поставят виселицу, и тебя вздернут. Способ быстрый, легкий и верный.

– Это всегда успеется, – возразил Заклика.

– А что ты собираешься делать, если тебя отпустят? Потащишься к себе на родину медведей водить?

– Нет, останусь здесь.

– Какая-нибудь дрезденка приглянулась?

Заклика залился румянцем.

– Нет, что вы! – сказал он. – Я могу давать уроки фехтования, верховой езды, могу в войско вступить.

– А при дворе ты что, с голоду помираешь?

– Нет, у меня всего вдоволь.

– Может, не платят тебе?

– Платят…

– Чем же ты недоволен?

Заклика смутился.

– Мне там делать нечего, никому я не нужен.

– Бог весть чего ты хочешь, господин Горемыка. Жизнь у тебя обеспеченная, спокойная; от добра добра не ищут.

– Что поделаешь, – ответил Заклика, – все приедается.

– Особенно если кто с жиру бесится, – подхватил Фрелих. – Но чем все же я могу быть тебе полезен?

– У меня просьба к вам. Я стою обычно у дверей в замке, вам ничего не стоит шуткой, как бы невзначай, обратить на меня внимание короля, а ему в хорошую минуту приходят в голову разные фантазии.

– А если ему придет фантазия повесить тебя? – спросил шут.

– Вы защитите меня.

Фрелих прошелся по комнате, напялив на себя остроконечный колпак с пером и засунув руки в карманы.

– Donnerwetter! – воскликнул он. – Только сейчас начинаю понимать, что и я что-нибудь значу при дворе, раз люди ищут моего покровительства. Вы открыли мне глаза! Из одной признательности я готов служить вам. Чем черт не шутит, Киана, говорят, назначают комендантом в Кенигштейн, почему бы меня не сделать, по меньшей мере, придворным проповедником или советником в консистории? Тщеславие разгорается во мне. Я начинаю задирать нос!

И, повалившись на стул, Фрелих захохотал.

– Светопреставление! Donnerwetter! – Он с жалостью взглянул на Заклику. – Польский шляхтич ищет покровительства у шута. А шведы, которые кормятся селедкой, в хвост и гриву бьют саксонцев, питающихся свининой!

Он ударил в ладоши. Вошла Лотта и остановилась на пороге с тарелкой подогретого, сдобренного пряностями вина.

Фрелих комичным жестом приказал Заклике замолчать и, по-министерски кивнув головой, дал понять, что аудиенция окончена. Попрощавшись с Фрелихом взглядом, опечаленный Заклика стал спускаться с лестницы.

Странная мысль просить покровительства у шута вызвана была крайней необходимостью и отчаянием. Бедного юношу угнетала роль статиста при дворе. «Кто знает? – думалось ему, – будь я свободен, может, все сложилось бы иначе». После событий, превративших Анну Гойм в госпожу Козель, он, бросив Лаубегаст, ни на минуту не отлучался из города и все лелеял надежду, что, как придворный, будет когда-нибудь принят в доме той, в чьи черные глаза смотреть почитал для себя величайшим счастьем.

Такая любовь не часто встречается на свете. Смотреть на свое божество – вот и все, что надо было Раймунду. О большем счастье он и мечтать не смел. Ему хотелось быть ее стражем-хранителем, невидимым защитником; он понимал, что у нее есть враги, боялся за нее, жаждал снискать ее доверие и готов был пожертвовать для нее всем, даже жизнью.

Внешне покорный и тихий, Раймунд обладал волей твердой и непоколебимой. Он сам смеялся над своей любовью к той, что звалась королевой, но заглушить в себе этого чувства не мог. Раем казалось ему то счастливое время в Лаубегасте, когда он, спрятавшись, следил за ней взглядом и старался отгадать ее мысли. В Дрездене Раймунду редко выпадало счастье даже мельком взглянуть на прекрасную королеву. Он видел ее на прогулке верхом вместе с Августом, видел, как она садилась или выходила из экипажа, иногда, если удавалось протиснуться между придворными, он видел ее в театре; но этого ему было мало. Он грезил, что когда-нибудь попадет к ней в дом. Это было пределом счастья для него, венцом желаний. Ради этого он готов был не только поклониться шуту, но и претерпеть любые унижения.

В том, что бедный юноша влюбился в такое совершенство красоты, нет ничего удивительного. Куда более странно то, что госпожа Козель, лишь несколько раз издалека видевшая его, госпожа Козель, надменная, поглощенная любовью к прекрасному Августу, упоенная счастьем, задавала себе иногда вопрос: куда делся тот чудак из Лаубегаста? И случалось, искала его глазами в толпе. Конечно, то была всего лишь жалость, но и жалость у счастливых созданий, вкушающих райское блаженство, чувство далеко не частое.

Анна Козель вовсе не отличалась сентиментальностью, это была натура страстная, энергичная, высокомерная, сердце у нее было не из жалостливых. Мимолетное воспоминание о смиренном безумце, который в воду по шею погружался, чтобы взглянуть на нее, льстило ее женскому самолюбию. Вспоминая приключение, о котором никто, кроме нее, не знал, Анна самодовольно улыбалась.

Ошибкой было бы думать, что страстно влюбленный Август отказался ради красавицы Анны от ночных забав с друзьями. Забавы эти были ему необходимы по множеству причин, да и в привычку уже вошли. Королевское слово сеяло вражду между охмелевшими придворными, а вражда была главным орудием власти, к тому же король умел вынуждать подвыпивших людей к признаниям, на которые в трезвом виде никто бы не отважился. Подобно тому как Гойма вынудили описать внешность его жены, так и другие раскрывали перед королем свои тайны. Август был теперь в прекраснейшем расположении духа и думал лишь о том, как окружить свое божество великолепием и роскошью, дать ему наслаждения, достойные богов Олимпа. Днем приходилось заниматься делами, вечером кутили.

Гойм, оставшийся на своем прежнем посту с пятьюдесятью тысячами талеров наградных, которыми король осушил ему слезы после утраты жены, снова принимал участие в ночных пиршествах. Гойм был нужен: средств с каждым днем требовалось все больше, а он как никто другой умел добывать их.

Все способы выколачивания денег из обнищавшей страны иссякли. Гойм ломал себе голову, чтобы найти новые источники доходов. Облагали налогами все подряд, взыскивали деньги любыми способами, король щедро награждал всех, кому это удавалось. Но даже самый изобретательный ум, в конце концов, исчерпывает себя, так что пришлось обратиться к мерам насильственным и рискованным. Опала великого канцлера, которой способствовали и причины политического характера, в значительной степени была вызвана слухами о несметных богатствах, якобы скопленных им. Короля обнадежили, что наследство канцлера насчитывает миллионы. Между тем королю достались лишь дворец, подаренный им княгине Тешен, несколько деревенек и полмиллиона талеров, когда-то данных канцлером взаймы королю, которые теперь можно было не возвращать. Оставшееся полуторамиллионное состояние Бейхлинга поделили между собой его враги – Фюрстенберг, Пфлюг, а возможно, и Флемминг. Надежды короля не оправдались.

Другим способом добывания сказочных сумм для удовлетворения прихотей короля была алхимия. Увлечение ею, вера в то, что можно проникнуть в тайну изготовления золота, в те времена стала манией. Август, как и многие другие правители, помешался на алхимии. Тогда не сомневались, что существует чудодейственная тинктура, способная превращать металлы в золото, и потому истинное золото превращали в дым и пепел.

Канцлер Бейхлинг, как и большинство мечтателей, тоже верил, что золото можно добыть в реторте, и, как многие другие, поддерживал в Августе II мысль найти человека, который, как блины на сковородке, будет печь ему столь необходимое для счастья золото.

Увлечение алхимией при дворе было повальным. Своя алхимическая лаборатория была у канцлера, была и у Фюрстенберга, ее посещал сам король, и у многих других ревнителей этого важного дела. Ходили легенды о счастливых мудрецах, обладателях тинктуры, превращавшей металлы в золото.

Бейхлинг, безусловно, не подвергся бы опале, – ибо он умел добывать королю деньги, – если бы Фюрстенберг не пообещал Августу найти человека, способного фабриковать куда больше золотых монет, чем мог их выжать из народа канцлер.

Мудрецом, на которого возлагал надежды Фюрстенберг, был простой аптекарь из Берлина с весьма темным прошлым. Человек этот, без сомнения, делать золото не умел, но зато тратил его с превеликим усердием. За несколько лет до этих событий аптекарь, о котором идет речь, Иоганн Фридрих Бетгер, саксонец родом из Шлейца, пытался изготовить тинктуру, или, как полагают другие, ему удалось получить ее в готовом виде у одного авантюриста, назвавшего себя Ласкарисом и архимандритом греческого монастыря в Митилене. Фридрих I Прусский хотел было завладеть уважаемым золотоделателем и посадить его за решетку, чтобы одному обладать тайной. Бетгеру удалось улизнуть в Саксонию, пруссаки требовали его выдачи, но Августу самому нужны были деньги, и этого ценнейшего человека увезли в Дрезден.

Фюрстенберг сам трудился с ним над тинктурой, ведь дело было первостепенной важности, – король твердо верил, что со дня на день из тигля посыплется золото.

Бетгера ласкали, поили, осыпали обещаниями и милостями, но держали под стражей. С годами алхимики уничтожили, уповая на Бетгера, тинктуры Бейхлинга, однако состряпать новую тинктуру все не удавалось. Королю, находившемуся в Варшаве, посылали меркурий и другие ингредиенты для выработки золота. К великому делу надо было подготовиться молитвами, благочестием и очищением духа. Король Август исповедовался, потом сидел над тиглем, но дело не клеилось. К счастью, собака опрокинула ящик с Меркурием, посланный Бетгером в Варшаву, пришлось применить другой, и неудачу свалили на собаку. Бетгер трудился, вконец замученный, во дворце у Фюрстенберга, как в тюрьме, затем в Кенигштейне, где чуть не сошел с ума, а потом опять во дворце, с большими удобствами, но золота так и не сфабриковал. История злополучного алхимика весьма характерна для века. Адепт, содержавшийся под замком, тинктура, тигли, в которых должно было выплавиться золото для войн и маскарадов, король, работающий «после исповеди» с Фюрстенбергом над тинктурой, а потом отдыхающий у княгини Тешен, – все это неоценимые приметы того времени.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю