Текст книги "Письмо с вулканического острова (Рассказы)"

Автор книги: Юрий Яковлев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Больше его никто не видел, словно он умчался с огнями своего последнего фейерверка. Но отблеск его фейерверков продолжает гореть в памяти людей и не погаснет до тех пор, пока в человеке жив человек.

НЕОТСТУПНЫЙ

воровые сплетницы говорили: «Он ходит за ней как тень».

На то они и сплетницы, чтобы ничего не смыслить и попусту молоть языком. Разве может тень понимать с полуслова, говорить «брось, все обойдется» в горестные минуты и заступаться, если человека обижают! Тень волочится сзади, как хвост, или норовит забежать вперед, или навязчиво шагает рядом. Но стоит солнцу спрятаться за тучу – тени нет, исчезла.

Он не был тенью. Он был неизменным спутником, верным другом, молчаливым рыцарем. Когда он уходил, ей сразу начинало чего-то недоставать: улицы становились уже, солнце светило в полсилы, не хватало травы, листьев. Словно уходя, он забирал с собой свою половину мира. Зато когда они были вместе, все приходило в норму: и улицы, и солнце, и трава.

Они никогда не договаривались о встрече. Но всегда случалось, что они одновременно выходили во двор или же сталкивались на улице. Словно подавали друг другу тайный сигнал. При встрече они не проявляли особой радости, а держались так, словно вообще не расставались.

Его звали, как римского императора, – Клавдий. Но император был здесь ни при чем. Это редкое имя ему дали в честь прадеда, погибшего еще в русско-японскую войну в начале века. Когда прадеда окружили японцы, он поджег пороховой погреб и ценой своей жизни убил несколько десятков вражеских солдат…

А ее звали просто Таня.

У них были свои владения: улица и двор. Все остальное уже не принадлежало им и было отделено строгой границей, которую они никогда не решались нарушить. Но им вполне хватало двора и улиц. Они часто выходили из полукруглой арки ворот и попадали в шумный людный город. Здесь они знали каждый дом, каждый сквер, каждую будку с мороженым, будто выучили их наизусть. И все же, как ни знаком был город, они делали все новые открытия. Иногда они натыкались на совсем незнакомый дом, иногда попадали в невиданный переулок. В эти минуты они чувствовали себя путешественниками и давали открытиям свои имена. Переулок «Старичок», площадь «Ватрушка», сквер «Лужайка». Так в городе появилось много необычных названий, о которых никто и не подразумевал.

В этот день он долго ждал Таню на улице. Он знал, что рано или поздно она появится. И она появилась. Он увидел ее издалека и сразу почувствовал, что случилось что-то неладное. Ее глаза были полны слез, и ей стоило усилий, чтобы не дать слезам вырваться наружу.

Таня, не останавливаясь, прошла мимо него. Он нагнал ее и зашагал рядом. Он смотрел на Таню, а она глядела куда-то далеко вперед, и губы ее слегка дрожали.

– Ты что? – спросил он Таню.

Она ничего не ответила. Только ускорила шаги, словно хотела уйти от его вопроса.

– Ты что?

Он легонько потянул девочку за руку. Она не отдернула руку, но продолжала молчать, будто потеряла дар речи и не могла произнести ни слова.

– Тебя кто-нибудь обидел?

Девочка утвердительно мотнула головой.

– Кто?

У него не хватало терпения дать Тане успокоиться. Он немедленно требовал ответа:

– Кто?

Девочка остановилась. Подняла на него глаза. Потом отвернулась в сторону и, будто не ему, а кому-то другому, сказала:

– Мать!

Это слово прозвучало жестко и холодно, словно было сделано из металла. Оно не имело ничего общего со словом «мама».

– Что она тебе сказала?

– Она ударила меня. По щеке…

Клавдий почувствовал, как по его телу прошел электрический ток, словно его тоже ударили по щеке и лицо горит от удара. Ему стало больно от своего бессилия.

Таня заметила, как ее друг изменился в лице. Теперь он смотрел в одну точку и мучительно думал, что делать. Она никогда не видела его таким бледным и встревоженным и, забыв о своей обиде, спросила:

– Что с тобой?

Он не ответил. Крепко сжал Танину руку и сказал:

– Жди меня здесь. Я сейчас.

И побежал, не оглядываясь и не разбирая дороги.

Через три минуты он стоял перед Таниной дверью, сжав кулаки, красный, в фуражке, съехавшей набок. Он слышал, как в ответ на звонок в глубине квартиры раздались тяжелые торопливые шаги. Шаги отдавались в сердце. Они приближались, как снаряд, когда хочется зажмурить глаза и прижаться к стене. Но Клавдий не закрыл глаза и не сдвинулся с места. Он стоял прямо, до боли сжав кулаки, словно готовился к бою.

Дверь отворилась. На пороге стояла полная круглолицая женщина с желтыми волосами. Ее строгие глаза вопросительно смотрели на незваного гостя. Это была Танина мать, которая ударила ее по щеке. Она смотрела холодно и спокойно, как будто ничего не произошло. Она ждала, что Клавдий поздоровается и скажет, что ему нужно.

Мальчик с ненавистью посмотрел на Танину мать и сказал:

– Вы не смеете ее бить!

– Вот как! – сказала желтоволосая женщина, и глаза ее стали еще холоднее. – Это что еще за заступник?

– Вы не смеете ее бить, – повторил Клавдий.

– Да я тебя самого… – вырвалось у женщины, и она шагнула вперед, словно собиралась ударить защитника своей дочери.

Он не отступил. Он стоял на месте, полный решимости, и в упор смотрел на Танину мать. И эта решимость поколебала женщину. Она опустила руку и вызывающим голосом спросила:

– А собственно, какое тебе дело? Это моя дочь, и я воспитываю ее так, как нахожу нужным.

Незаметно для себя женщина заговорила с мальчиком, как со взрослым, более того – она как бы оправдывалась перед ним. Потом она рассердилась, что поставила себя на одну ступень с этим наглым мальчишкой, и повысила голос:

– Я ее мать, а ты кто? Что ты суешь нос не в свое дело? Что ты врываешься в чужой дом?

Она засыпала его злыми вопросами. Вопросы летели один за другим. Клавдий не мог ответить ни на один из них, да Танина мать и не ждала ответа. Когда она умолкала, чтобы перевести дыхание, он с упорством повторял свои слова:

– Вы не смеете ее бить.

Эти слова были острыми и беспощадными. Они больно били в одну точку, и Танина мать не могла парировать эти удары. А он стоял перед ней все такой же непоколебимый, со сжатыми кулаками, готовый простоять так вечно.

Танина мама вдруг умолкла. Накал ее гнева остыл.

Теперь она смотрела на мальчика скорее с любопытством, чем со злостью. Неожиданно она сказала:

– Что мы с тобой объясняемся на лестнице! Зайдем в дом.

Клавдию захотелось крикнуть, что он не желает заходить в дом, где людей бьют по щеке. Но им овладело желание хоть одним глазком посмотреть, где живет Таня. И он послушно переступил границу.

В доме с Таниной мамой произошла перемена. Она уже не кричала и не старалась сделать ему больно.

Она сказала:

– Раз пришел в гости, давай пить чай.

Он не приходил к ней в гости. И какой там чай! Разве сейчас до чая? Но весь поворот событий был таким неожиданным, что мальчик невольно повиновался этой чужой женщине с желтыми волосами.

– Проходи на кухню, а то у меня не убрано. Я ведь только с работы…

Клавдий никак не мог понять, почему его гнев перегорел и почему он послушно идет за человеком, которого ненавидел и презирал.

В кухне было светло. Гладкий кафель, светлые шкафчики сверкали зимней белизной. Танина мама усадила гостя на табуретку и стала ловко расставлять чашки, доставать варенье, заваривать чай. При этом она все время говорила с Клавдием, словно боялась, что если замолчит, то он встанет и уйдет.

– Как тебя зовут?

– Клавдий.

– Какое странное имя… Ты с Таней учишься?

– Я живу в этом доме.

– Вот как? А почему я тебя не видела? Ты какое варенье любишь: клубничное или из черной смородины?

Клавдий сидел на кончике табуретки и внимательно наблюдал за женщиной, хлопотавшей на кухне. Он обратил внимание, что у нее усталое лицо и среди желтых волос проступают седые нити. Движения у нее были уверенными и вместе с тем торопливыми. То ли она спешила поскорей напоить его чаем, то ли вообще привыкла к вечной спешке.

Мальчик не мог понять перемены, которая произошла с Таниной мамой. Он настороженно смотрел на нее и вдруг уловил в чужом лице знакомые черты своей подруги. Это открытие почему-то обрадовало его. И ему стало легче.

Наконец Танина мама разлила чай и села напротив Клавдия. Она помешала ложечкой и исподволь рассматривала защитника своей дочери.

– Ты давно дружишь с Таней?

Клавдий задумался, и ему показалось, что он дружит с Таней всю жизнь.

– Уже целый год, – ответил он.

– А что же ты не заходишь к нам?

– Да так, – выдавил из себя мальчик.

Некоторое время они сидели молча и пили чай. Клавдий пил, не желая обидеть маму. Он не чувствовал вкуса варенья. Чего стоит варенье, когда Таня одна ходит по улицам и переживает обиду. Клавдий подумал о подруге и укоризненно посмотрел на хозяйку дома. Она уловила это и, словно желая оправдаться перед ним, сказала:

– Трудно мне с Татьяной. Она все норовит сделать по-своему.

Теперь она жаловалась мальчику на непослушную дочь, на вечные заботы. Вероятно, ей давно не с кем было поделиться своими тревогами, и она избрала для этого мальчика, который совсем недавно готов был броситься на нее с кулаками.

А он внимательно слушал ее, и было похоже, что ее слова вызывают у него сочувствие. Но он не простил ей пощечину. Он только старался разобраться, как эта женщина, мягкая и в чем-то беспомощная, могла поднять руку на свою дочь.

– Вот и вспылишь, не выдержишь, – говорила она, как бы отвечая на его мысль.

Но ее слова не смогли растрогать мальчика. Он вдруг снова извлек из ножен оружие.

– Все равно ее нельзя бить, – сказал он.

Оружие было уже не таким острым, но оставалось прямым и непреклонным. И чтобы смягчить удар, мальчик вдруг сказал:

– Таня хорошая.

Эти слова сами вырвались у него. Танина мама посветлела. И он почувствовал, что она любит Таню.

Чаепитие подходило к концу, Клавдий сделал большой глоток и, переведя дух, сказал:

– Спасибо.

– На здоровье, – отозвалась хозяйка.

– Мне пора.

Он встал. Танина мама тоже поднялась, не зная, что предложить еще этому неожиданному гостю. Некоторое время они стояли, выжидательно глядя в глаза друг другу.

Ему вдруг захотелось сделать что-то приятное этой грустной женщине, но он еще не до конца простил ее и поэтому заторопился.

Она проводила его до двери и, когда он бросил «до свиданья» и шагнул за порог, сказала:

– Приходи к нам.

– Спасибо!

Она стояла на площадке, прислушиваясь к его удаляющимся шагам, и чувствовала удивительную легкость от мысли, что он бежит к Тане и что у ее дочери есть такой смелый и неотступный защитник.

ЧЕТВЕРТЫЙ ЛИШНИЙ

смеюсь над ними. Они посходили с ума. Мне кажется, что они смотрят на меня из кривого зеркала.

Я говорю:

– Черное!

Они говорят:

– Белое!

Я смеюсь, а они угрюмо смотрят в одну точку.

Нас трое. Нас всегда было трое. А теперь их двое, а я один. Мы вдруг стали по-разному думать, по-разному жить. Мы не понимаем друг друга, как люди с разных планет.

Она говорит:

– Стойте!

И они стоят.

Она говорит:

– Бегите!

И они бегут.

Даже когда она ничего не говорит, они все делают так, как ей угодно. Они униженно заглядывают ей в глаза, стараясь прочесть в них все ее желания.

И если они прочтут: «Киньтесь в ледяную воду. Прыгните в костер», – они все это сделают.

А я не желаю! Я не желаю ходить за ней как тень и не желаю читать в глазах ее желания!

Они пусть идут к ней, а я устал. Я бросаю на пол свой сенник, раздеваюсь, тушу свет и ложусь спать. Я, слава богу, устал за день: нарыл двадцать ведер картошки. И у меня есть только одно желание: спать! Может быть, они железные, у них не ноет поясница и не слипаются глаза. Это их дело. А я натягиваю одеяло на ухо и закрываю глаза. Спокойной ночи!

Я лежу на полу, а рядом на высокой деревянной кровати спит тетя Поля, наша хозяйка. Она ложится рано. Еще раньше, чем я. Тетя Поля очень старая. Но когда нужно наметать огромный стог, то приглашают ее как специалиста. Она стоит на маковке стога и так ловко раскладывает сено, что стог никогда не завалится. И если надо заложить картошку в бурты, тоже приглашается тетя Поля. Она старенькая, но ее глаза видят то, что не каждому дано увидеть.

Тетя Поля спит на кровати, а мы, как три богатыря, спим у ее ног. Сейчас только один «богатырь» на своем посту. Остальные изменили и мне и тете Поле. Мои друзья с ней.

Они с ней, а я поворачиваюсь на другой бок и засыпаю.

Утром в поле она смотрит на меня немного виновато. Я стараюсь не попадаться ей на глаза. Но со стороны я часто наблюдаю за ней. Мне просто любопытно выяснить, как могли мои товарищи попасть в рабство к такой ничем не примечательной девчонке. Она худенькая, узкоплечая. Подстрижена она под мальчика. Глаза у нее… Ну и что из того, что глаза у нее большие и серые! А может быть, они не такие уж серые. Говорят, цвет глаз у женщин зависит от платьев и кофточек.

Эти двое, конечно, выбирают картошку на соседней борозде. Они бы и ее ведро тащили. Но она не разрешает им делать это. Тащит сама, хотя ей трудно, потому что она хрупкая. Ей вообще не следовало ехать на картошку. Тогда бы мы никогда и не встретились с ней.

Я работаю далеко от них. Работаю молча. Я все время сержусь и вымещаю свою злобу на ведре, которое звенит от летящих в него картошек. А к вечеру я чертовски устаю и ложусь спать. Я чувствую себя обиженным и долго не могу уснуть. Мне скучно лежать без сна, и я думаю.

Я думаю о черных ботинках, которые присмотрел в магазине и обязательно куплю, если раздобуду денег. И о нотных значках – это я начал изучать ноты. И о том, как будущей весной поеду на Волгу.

И тут эти двое вваливаются в мои мысли. Ну и что из того, что они тоже собираются ехать на Волгу? Это не дает им права бесцеремонно хозяйничать у меня в голове.

Басовый ключ похож на большую запятую, а скрипичный – на букву из неведомого марсианского алфавита. Первая линейка – ми, вторая линейка – соль… Что же, я должен повторять всю нотную грамоту, чтобы выжить их из своих мыслей?!

Мало того, что они пришли в мои мысли сами, – они привели с собой ее. Я встречаю ее негостеприимно, как непрошеного гостя. Но не гоню ее. Я привык к ней. Я терплю ее в своих мыслях потому, что по природе своей я человек не злой. Да мне до нее нет никакого дела. У меня к ней даже несколько покровительственное отношение, потому что она хрупкая и беспомощная. И мне начинает казаться, что она вовсе не виновата, что два моих друга посходили с ума и ходят за ней тенью. Ей, может быть, это вовсе и не надо. Подумаешь, рыцари!..

Последние дни я сержусь на них больше обычного. Они меня всем раздражают. И в первую очередь своим снисходительным отношением. Они все время делают вид, что знают нечто такое, о чем я и не догадываюсь. Они хотят, чтобы я спросил их о чем-нибудь. Так не бывать этому!

Я гордо ложусь спать в девять часов вечера. Я не могу уснуть потому, что время детское, и потому что я немного привык к картошке и не так устаю к концу дня. Я мог бы куда-нибудь сходить, но нет желания. Никто мне не нужен, а быть четвертым лишним я не желаю. Да к тому же мои друзья перестали меня звать с собой. Ну и не надо! Проведу еще один вечер в обществе тети Поли.

Я теперь даже не думаю о них. Прогнал их из мыслей. Я лежу на спине с открытыми глазами и не думаю о них. Правда, я думаю о ней, но это потому, что нельзя же все время думать о покупке ботинок и о нотной грамоте. И к тому же она совсем не плохо относится ко мне. По крайней мере она приветливей моих друзей.

Вчера она подошла ко мне, посмотрела в глаза и провела кончиками пальцев по моей щеке.

– Ты плохо спал, – сказала она.

Сперва я хотел ей нагрубить. Да, я действительно плохо спал, но это никого не касается. Это мое дело.

Но когда она смотрела мне в глаза, я не мог сделать ничего дурного. Глаза у нее, оказывается, на самом деле серые с голубинкой. И платье тут ни при чем, потому что на ней был черный ватник. А кончики пальцев у нее теплые и немного шершавые. Это от земли они стали шершавыми. А обычно они, наверное, мягкие.

Мои друзья возвращаются в полночь. Сами они здоровы как буйволы. Их ничто не берет. А она устала. Ей, наверное, хочется спать, а они водят ее по улицам и думают, что это доставляет ей большое удовольствие.

Сейчас они заходят в дом. Впотьмах один из них натыкается на пустое ведро. Раздается железный грохот. Но они уверены, что я крепко сплю и меня ничем не проймешь.

Я лежу с закрытыми глазами, и они снисходительно смотрят на меня. Я это чувствую даже в темноте. И мне хочется приподняться на локте и сказать им что-нибудь обидное. Но я сдерживаюсь. Пусть думают, что я сплю.

Мы приехали из города на уборку картошки. Здесь мы спим вповалку на полу. И в этом нет ничего страшного. Только из-под двери дует. Они ложатся рядом. Я лежу на боку, спиной к ним. Они засыпают не сразу. Говорят.

– Холодно.

– На дворе было холодно, а мы ее загуляли.

– Это верно. Надо было пораньше проводить ее домой. Но ведь она не спешила.

– Это она ради нас гуляла.

– Да, ради нас.

– А этот спит как чурбан.

Я лежу с открытыми глазами спиной к ним. Я слышу каждое их слово. Мне жарко. Мне хочется вскочить, ответить им на «спящего чурбана» и уйти из темной чужой избы. Я их почти ненавижу. Эта ненависть растекается по жилам, как душный и тягучий грипп. Может быть, у меня в самом деле жар? Я уже не обращаю на них никакого внимания. Не слышу их голосов и, слава богу, не вижу их лиц. Я думаю о себе. О том, что во мне происходит. Я стараюсь докопаться, что со мной: почему жар, почему на лбу испарина? Я чувствую себя одиноким и обиженным. Кто меня обидел? Эти двое? Она? Или я сам поставил себя в такое неловкое положение и теперь не могу найти из него выхода?

В избе тихо. Я лежу на спине с открытыми глазами. А эти двое, представьте, спят. Рыцари! Один похрапывает, другой причмокивает во сне губами.

Мне вдруг становится легче. Теперь я смогу смотреть на них с веселым презрением и говорить так, как будто в избе никого нет. Жаль только, что не с кем говорить.

Я говорю сам с собой. Это в конце концов не так уже плохо. Пусть они спят. Я нарочно не буду спать, чтобы побыть наедине, отдохнуть от их болтовни.

Она опять приходит в мои мысли. Ну что же, вдвоем веселее. Поговорим о погоде, о картошке, о нашей школе. Я доволен собой. Я протягиваю ей руку и пожимаю ее пальцы.

Они теплые и немного шершавые от земли. Я чувствую их в своей ладони, и мне почему-то не хочется их выпускать. Я крепче сжимаю руку… Пустой кулак. Вокруг тьма. Рядом спят два зубробизона.

Тихо. За печкой запел сверчок. Отчего ему-то не спится? Давай спать, сверчок! Завтра ни свет ни заря на картошку.

Почему она так смотрит на меня? Она смотрит на меня так, будто все знает обо мне. Будто это не мои дружки, а я ежедневно брожу с ней до полуночи и все рассказываю, рассказываю о себе. Она знает, что по вечерам я, печальный и одинокий, ложусь спать в девять часов, и что я не могу уснуть, и что я охладел к своим товарищам, и что я не виню ее в этом.

Она все знает. Но теперь она уже не говорит: «Ты плохо спал». Потому что она не хочет поставить меня в неловкое положение. И я благодарен ей за это.

Я никогда не видел таких понимающих глаз. Наверное, с ней можно часами разговаривать, не открывая рта. Молча разговаривать. Правда, для этого надо тоже иметь понимающие глаза.

Сегодня ночью были заморозки. И роса превратилась в иней. Иней белый и ворсистый. Он посеребрил каждую ветку, каждую травинку. Он превратил паутину в хрустальную пряжу. А может быть, это маленькие невидимые мастера нарядили природу в серебро и жемчуг? И сверчок за тети Полиной печкой всю ночь работал на своей свиристящей машинке, вытачивая бисер для веток и трав?

Когда выглянуло солнце, серебряная пряжа начала таять. Звонкие капли падали с веток, плыли по проводам. Это иней снова превращался в росу.

Я распрямился над бороздой. И вдруг я увидел, что она тоже поднялась и смотрит в мою сторону. Все сосредоточенно выбирали из земли тяжелые клубни, похожие на самородки. И никто не видал, как мы распрямились. Она помахала мне рукой, а я покраснел и нагнулся. Я стал со страшной силой бомбардировать свое ведро здоровыми картофелинами. И ведро гремело от радости.

Когда ведро было полным до краев, я посмотрел на ребят, которые трудились рядом со мной. Я боялся, что они слышат, как стучит мое сердце, и видят насквозь все мои мысли, и почувствовал, что краснею. Но никто не обращал на меня внимания: все были заняты делом.

Я подхватил ведро и понесся через все поле туда, где мы все сваливали картошку в кучу. И там я встретился с ней. И мне стало страшно. Я не сказал ей ни слова. Я только пожал ее пальцы. Они были в земле. Щепотка теплой земли осталась у меня на ладони, и я зажал ее в кулак, чтобы не рассыпать.

Мои друзья ничего не понимают. Они возвращаются вечером в избу и не застают меня дома. Что они там говорят обо мне? Не все ли равно! По крайней мере у них язык не повернется назвать меня «спящим чурбаном».

А я хожу с ней по лунным дорогам. Я держу ее за руку и молчу. Но я чувствую, что она знает все, о чем я думаю. А я стараюсь прочитать в глазах все ее желания. И если она скажет: «Кинься в ледяную воду! Прыгни в костер! Разорви грудь и вынь сердце!» – я все сделаю.

Я хожу за ней как тень, потому что тень появляется только тогда, когда всходит солнце.