Текст книги "Торпеда для фюрера"

Автор книги: Юрий Иваниченко

Соавторы: Вячеслав Демченко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Урок смекалки и сообразительности

Туапсе. Лето 1943 г. Отдел Смерша НКВД

С крысиной вкрадчивостью что-то поскреблось в сумраке камеры, едва раздражённом тусклой лампочкой в зарешеченном плафоне. Саша даже не сразу сообразил, что этот чуть слышный звук – скрежет железа, которым были оббиты двери камеры, двери складской внушительности и толщины.

– Что, не сидел никогда? – сердито зашипел на него надзиратель, когда он наконец догадался на цыпочках подкрасться к двери. – Третий раз скребусь, как…

«Кормушка» чуть приотворилась. В жёлтом зареве Саша узнал всё ту же раскормленную физиономию «вертухая», что передал ему привет от Насти в виде крохотной православной панагии, сотворённой на григорианский манер. Сердце невольно ёкнуло, но, прежде чем Новик успел открыть рот, «вертухай» закрыл его неожиданным встречным вопросом, жмуря и без того невеликие глазки:

– Чего тебе Сухоруков три должен, а Сухов четыре?

Саша на мгновение опешил и даже отпрянул от «кормушки» с недоумённой гримасой, но тут же спохватился:

– Компота! Три Сухоруков и…

– Не ори! – шикнул на него надзиратель, воровато озираясь по коридору.

Об этом их споре знали только они трое. Как-то раз, более-менее свободным субботним вечером, старший сержант Сухоруков, с грустью заглядывая в свою опустелую флягу, рассказал…

Поведал, как пионерскую «страшную историю», о том, какие драконовские меры приняты ВОХРом железнодорожной станции в связи с прибытием цистерны с «наркомовскими» 200 гр., распределёнными на 18 т ёмкости. То есть наоборот, конечно. Сухов сказал по этому поводу, что мечтать не грешно, но надеяться глупо; а Новик, человек, в общем-то, малопьющий, не азартный и рассудительный, встряхнув своей флягой возле уха и убедившись, что она не полнее прочих, сказал, что мечты и надежды – это для барышень, а для диверсантов главное азарт и безрассудность. То есть, хотел сказать, холодный расчет и… «Сколько, ты говоришь, их там, возле цистерны? А вышка далеко? А когда смена на вышке?»

На следующее утро начальника караула чуть было не отвели за пакгауз расстреливать, но поскольку «утечка» на фоне 18 тонн была смехотворная, дальше обморочного лязга затворов дело не дошло.

Впрочем, смехотворная или нет, но тем же утром Сухоруков с мокрым полотенцем на голове пожаловался Новику, что лучше бы его самого отвели куда-нибудь и расстреляли, чем так. А на компот Саша спорил, потому что был уверен, что водки у них сейчас будет хоть залейся, так что и спорить на неё как-то ни к чему.

…Выходило, что с чем бы ни подослали к нему сейчас этого, сонного на вид, упитанного «вертухая», сделали это ребята из разведотряда.

«Интересно даже, чем смогли подкупить такого?.. – мельком подумалось лейтенанту, пока пухлый конопатый кулак надзирателя протискивался вместе с локтем в “кормушку”. – Вряд ли американской тушонкой. Судя по его ряшке, своим довольствием он и так доволен».

Бумажку, взятую из руки надзирателя, он хотел было тут же развернуть, но, сунувшись томатной физиономией в железную амбразуру, надзиратель отчаянно загримасничал:

– Не рассыпь! Выпьешь завтра утром, в 8.30, сразу после завтрака.

– Что это? – рефлекторно сжал бумажный комочек Новик.

– Завтра, в 8.35 уже будешь знать, – отчего-то расплылся довольно «вертухай»

8.35.

– Ничего не понимаю, почему только у двоих? – развёл руками фельдшер отдела, провожая растерянным взглядом носилки за спинами дюжих «тыловиков», вызванных Кравченко для сопровождения. – Рацион у всех задержанных одинаковый, да и охранники из того же котла…

– А вы? – бдительно откликнулся лейтенант войск по охране тыла.

– Что? – непонимающе уставился на него фельдшер поверх перекошенной оправки очков.

– Из того же? Из котла?

– Да ну вас к чёрту, – чуть слышно пробормотал фельдшер, мужичонка изнурённой наружности, поправляя очки. – Я вольнонаемный. – И даже зачем-то добавил, будто в своё оправдание: – И вообще, я не военнообязанный, инвалид. У меня язва.

Впрочем, лейтенант Столбов, тот самый, что с пионерской бдительностью упёк «на фильтрацию» лейтенанта (старшего?) Войткевича, уже потерял к нестроевому фельдшеру всякий интерес и поспешил за носилками со своим «подопечным». Видимо, чуял «пионер», взращённый на «Подвиге барабанщика», какой-то подвох. Подвох кинематографической простоты, заметный только из зрительного зала, со стороны. Не то чуял, не то мерещилось всё ему, что не так тут что-то.

…Сразу после завтрака у двоих «задержанных до выяснения» случился приступ. Такой жестокий приступ, выражаясь протокольно, «острого пищевого расстройства», что даже подполковник Кравченко, на что уж несентиментальная личность! – но и тот брезгливо-жалостливо поморщился, прислушиваясь к звукам за дверями камер № 5 и № 7:

– Эк, разобрало. Дай им порошок какой-нибудь, что ли, доктор? Микстуру? Что там у тебя на этот случай.

– На этот случай?! – взорвался фельдшер, которому и так едва удалось выманить начальника отдела из кабинета на это, «ординарное», на первый непросвещенный взгляд, происшествие.

– Мало ли, задержанные обосрались?! – возмутился подполковник Кравченко, когда он вымогал его присутствия. «Я, может, и сам обделаться готов, когда меня “наверх” без предупреждения вызывают…» – добавил «мамелюк» уже про себя (была история, когда за собственным столом вдруг поутру он обнаружил начальника фронтового управления). – Что я теперь, должен всё бросить? – закончил он вслух.

– Не знаю, что там вы должны! – с неожиданной храбростью (сам-то плюгавенькой такой, в чём что держится) вдруг заверещал фельдшер, сорвав с носа пенсне. – На своём месте. А я на своём должен сейчас же карантин объявить, хлоркой тут всё засыпать в три слоя и карболкой залить! И всех, слышите, всех, включая вас, госпитализировать и вызвать санэпидемическую службу!

– От холера… – растерянно выругался Трофим Иванович, раздирая крючки стоячего воротника.

– Вот именно!

…– Почему это я нисколько не удивлён?.. – простонал сквозь стиснутые зубы Войткевич, чуть приподняв голову, чтобы заглянуть в соседние носилки.

– Я тоже. Как дерьмом запахло, так и понял, что без тебя не обойдётся, – без особого энтузиазма откликнулся из своих носилок Новик, морщась и корячась от рези в кишках. – А тебя, кстати, о чём «вертухай» спросил?

– Ну ты тоже не розами благоухаешь, – первым делом огрызнулся Яков, несмотря на слабость, при которой слова на выдачу подсчитывать хотелось, чтобы экономнее. – Ни о чём. Записку передал, сказал, из «Почтового дуба».

– Логично, – процедил лейтенант Новик и, переведя дух, добавил: – Что они там за отраву изобрели, черти. Неужели нельзя было простым пургеном обойтись?

– Пурген – дело разовое, – пожал плечами под казённой простыней Войткевич. – Раз – и свободен. На дизентерию не очень тянет. А так, видишь, вся симптоматическая картина, полный анамнез.

– Полный анамнез, – недовольно проскрипел Новик. – Полный… а не анамнез.

– Представьте, я тоже такого мнения, – настороженно прислушиваясь к своему мироощущению, согласился Войткевич. – Я уже боялся, что парашу у меня под тухесом разнесёт. И откуда что взялось при здешней диете.

– Э-э… – вяло попытался отодвинуться от него Саша. – Ты только тут фугасом не рвани, бежать некуда.

– Договорились, я только икать буду, в окошко.

– Лучше уже в кальсоны икай.

– И то правда, – согласился Яков. – Говорят же, что «ик» – это только заблудившийся «пук». Ладно, хватит о прекрасном. Ты как вообще?

– Спрашиваешь.

…Во избежание разбирательств – как-де допустил?! – и понимая, что нет такого расклада, при котором не получить ему по шеям (в самом уменьшительно-ласкательном случае – за антисанитарию), подполковник Т.И. Кравченко предпочёл сбагрить расхворавшихся заключённых на больничную койку. Может, клизмой всё дело и обойдется? А для пущей конспирации…

– Ты их в ведомственный госпиталь не вези, – не то чтобы просительно, но панибратски приобнял он за плечи отутюженного лейтенантика конвоя. – Тут неподалеку больница водников есть…

Но лейтенанта Столбова не проведёшь.

– Не имею права, товарищ подполковник, у меня сопроводительная записка вот, – полез он в нагрудный карман гимнастёрки.

Но «товарищ подполковник», окончательно расстроенный, только отмахнулся:

– Вези куда знаешь.

Хроники «осиного гнезда»

10–28 сентября 1942 г. База торпедных катеров в Якорной бухте

Два дня шла внеплановая проверка торпед, официальное расследование, переговоры с региональным командованием и штабом кригсмарине. В море никто не рвался, тем более, что у трёх катеров, «S-28», «S-72» и «S-102», выработался мотроресурс и подошли сроки планового ремонта.

Часть экипажей оставили на берегу – направили на краткосрочный отдых в санаторий Гелек-су, в компанию к подводникам и итальянским катерникам. А шнельботы малым ходом отправились в Констанцу, поскольку ремцеха ни в Николаеве, ни тем более в Севастополе пока ещё не восстановили настолько, чтобы они могли производить замену двигателей. Да и доставлять ремкомплект в румынский порт из рейха было проще. После их ухода в Якорной бухте оставались лишь два катера, «S-26» капитан-лейтенанта Мюллера, который прошёл ремонт в августе и не участвовал, к досаде своей, в славных рейдах на траверзе Анапы, и только что переведённый из Нормандии на Чёрное море «S-49» Герхарда Брюгена. Выходили они вдвоём в поиск трижды, в ночи на 20, 24 и 28 сентября. Каждый ночной поиск командиры шнельботов считали удачным: три атаки с расходом по две торпеды в каждой – и уничтожено три судна суммарным тоннажем в 5000 брт.

Вот только из радиоперехвата узнали, затем проверили с особой тщательностью по картам, а потом ещё и воздушная разведка подтвердила, что с победными реляциями торопиться не надо.

«Угри» первых двух атак слегка выщербили две скалы чуть севернее Геленджика, а третьей – добавили ещё две пробоины в корпусе разбитого подводниками ещё в 1941 году старого транспортного парохода «Дон», который затонул только до шестого шпангоута, зацепившись килем за подводную скалу.

 Смена курса

Туапсе. Лето 1943 г. По дороге в госпиталь Смерша НКВД

– И куда везёшь? – лениво поинтересовался старший сержант Сухоруков у водителя бесхитростно-чёрного фургона с зарешёченным оконцем, вскочив на подножку форда «ГАЗ-АА» и примерно игнорируя лейтенанта Столбова.

– Вообще-то не твоего ума дело, сержант, – рассудительно ответил пожилой ефрейтор, разглаживая казацкие усы большим пальцем. – Но…

Он насмешливо прищурился на новенький ленд-лизовский «студебеккер», внезапно перегородивший «автозаку» дорогу. Выскочил «студер», как чёрт из табакерки, из проходного двора, из-под деревянной террасы, в самой дореволюционной теснине, где и не развернёшься между теми столбами, что террасу подпирают, чтобы при этом не разворотить полдвора.

– Но, вообще-то, в госпиталь везу.

– Отставить, ефрейтор! – возмущённо взвизгнул лейтенант НКВД, выталкиваясь в фанерную дверцу полуторки. – Что вы каждому встречному! Что происходит?!

Происходило и впрямь нечто странное, нехорошее, несоветское что-то происходило. Вместо того чтобы с куриным переполохом шарахнуться в сторону, вжаться в трещины штукатурки, закатиться куда подале, свернувшись испуганной мокрицей, – с самоубийственной храбростью неизвестные перегородили дорогу страшному, почти инфернальному «воронку», да ещё и допрашивают тут… Можно сказать, самому Харону посреди Стикса проверку документов учиняют. «Это ж какая служба, какое подразделение себе такое позволить может?!» – возмущённо глотал душную пыль лейтенант Столбов, выскочив из кабины и решительно направляясь к пятнисто-зелёному «студебеккеру». Кипел он, лейтенант то есть, праведным гневом: де, кто это охамел до такой степени, что высочайше установленный порядок вещей на попа ставит? Можно сказать, единственно верное мировоззрение пересмотру подвергает?

Кипел-то кипел лейтенант, но как-то боязно, что ли, неуверенно. Сразу, до тошнотного ощущения в желудке, не понравился Столбову вид возмутителей его гордого, непогрешимого и неуязвимого спокойствия. Из камуфлированного грузовика на него с ленивым любопытством, через локоть, смотрел неизвестный майор с опытной сединой на висках, из-под молодецки задвинутой на затылок фуражки. И взгляд его серо-стальных глаз был неприлично-таки безбоязненным.

– Кто такие? – демонстративно поправляя кожаную кобуру нагана, спросил Столбов.

– 2-й разведотряд разведотдела флота… – подумав даже, дескать – а стоит ли? – нехотя ответил майор.

– Освободите дорогу! – решительно помахал рукой лейтенант.

– Разведотряд флота, – словно глухому, повторил ему майор.

– Я слышал, освободите…

– Слышал, да не слушал, – лениво почесал мизинцем подстриженные седые усы майор. – Разведотряд флота! – и ткнул большим пальцем за спину, в сторону брезентового фургона.

«Чёрт…» – слегка опешил лейтенант НКВД, наконец-то поняв, словно прозрев сквозь брезент рентгеном: там, в фургоне, ни много ни мало, – а целый разведотряд флота.

– Какого чёрта?! – всё ещё криком, но уже несколько истерично и поэтому сипло, ругнулся лейтенант Столбов.

– А вот это уже больше похоже на разговор, – оживился майор, стряхнув нагловатую ленцу. – А то орёшь, как глухонемой. Спрашивали – отвечаем.

Низкая дверца «студебеккера» распахнулась, заставив Столбова слегка попятиться – на коленях майора отблескивал зловещим глянцем «ППШ» – и майор соскочил на запыленный булыжник мостовой. – Там у тебя (он показал стволом ППШ) наши ребята…

– Там у меня двое задержанных… – прочистив горло для пущей твёрдости в голосе, отчеканил лейтенант, впрочем, на этот раз не забыл обратиться по форме, – товарищ майор, которых я должен доставить в госпиталь.

– Вот и молодец, – поощрительно похлопал его по малиновому погону майор. – Вот и доставляй, лейтенант, болезных, только… – майор интимно, чуть ли не козырек к козырьку, приблизил холодно улыбчивое лицо к лицу Столбова, панически пошедшему пятнами. – Только не в госпиталь НКВД доставь, а в наш, флотский. Всё ж таки наши хлопцы, мы за них переживаем, нам за ними утки и выносить, а?..

– Да я… – начал Столбов.

Несмотря на доверительный тон, стальной взгляд майора не смягчился. Да и полный фургон легендарных флотских разведчиков, так сказать, наводил на мысль, что неспроста, ох неспроста, знает откуда-то майор диагноз конвоируемых.

Столбов вдруг по-детски шумно растерянно шмыгнул носом, задумался. Отчего-то вдруг вспомнилось, что Кравченко и сам ох как не хотел, чтобы задержанные оказались в госпитале НКВД; а какая, к чёрту, разница? Больница водников или госпиталь флота? Всё водоплавающие…

– Да мне как-то, – неуверенно промычал Столбов. – Сказано в госпиталь.

– Так в госпиталь! – снова хлопнул его по плечу майор Тихомиров, командир 2-го разведотряда КЧФ. – Пристраивайся в фарватер.

Во флотском госпитале «задержанных» ожидал сюрприз в лице ефрейтора медицинской службы Желтковой с рыжим непослушным локоном из-под платка.

– Ну и видок у вас, товарищ лейтенант, – брызнула она на Войткевича синей искоркой глаз.

– Одно слово, засранец… – покорно согласился Яша, норовя пристроить взлохмаченную, мокрую от лихорадочного пота, голову на её крепкие загорелые коленки.

 С дальним прицелом

Оккупированная Керчь. Лето 1943 г. 1‑я Митридатская ул.

– Возглавить направления, – эхом повторил гауптштурмфюрер Бреннер, выслушав предложение Ноймана по сути дела. – Но вы должны знать, капитан-лейтенант, что абвер уже разрабатывал подобную вероятность накануне войны?

– И от неё решено было отказаться… – согласно кивнул седеющей головой Мартин. – И отнюдь не потому, что ваш отдалённый кузен настолько проникся советской идеологией. Напротив, насколько я помню, ваши подходы к нему на родственных чувствах были не так уж небезуспешны.

– Самое большее, на что нам удалось тогда подвигнуть Пауля, – покачал головой Карл-Йозеф, – это встретиться со мной в Ялте, на базе отдыха Коминтерна. И то, должен напомнить вам, что дальше изучения совместного генеалогического древа от времен Священной империи до екатерининской колонизации дело не продвинулось. Даже вступить в переписку со своими родственниками Пауль не решился, правда, по вполне понятным причинам: как раз развернулась «Reinigung – чистка» в советской армии…

– Ну, вот видите, – с неоправданным оптимизмом, на взгляд Карла-Йозефа, подхватил капитан-лейтенант. – Родовой герб – весьма завораживающая штука. Так что, ссылка на вас и ваше почтенное древо должна расположить вашего кузена…

– Да ни черта не должна, – глухо пробормотал Карл-Йозеф, брезгливо уставившись в чашку с остывшим кофе, наконец, отодвинул её. – Как я вижу, «кузен» – это уже устоявшаяся кличка объекта?

– Пожалуй… – подумав, с улыбкой согласился начальник айнзатцкоманды «Марине Абвер». – А что, вас что-то в этом смущает?

– Не особенно. Больше смущает другое. Как вы будете ссылаться на наше родство, если… – я правильно понимаю? – вы понятия не имеете, где может сейчас находиться братец Пауль?

– И тут мы снова надеемся на вашу помощь, – подхватил, словно закончил за него предложение, капитан-лейтенант. – Поскольку то, чего не знаем мы, совершенно определённо должны знать в штабе Черноморского флота.

– Ой ли?.. – скептически поморщился Карл-Йозеф.

Но вряд ли капитан-лейтенант Нойман правильно понял его сомнение, поскольку воспринял его географически.

– Да, мы знаем, что «Гидроприбор» эвакуирован частями, в Каспийск и Туапсе, а некоторые специалисты отправлены под Архангельск. Но нам также известно, что завод в Каспийске до сих пор не пущен, и вряд ли дело дойдёт до этого, по крайней мере, в ближайшее время, а в Туапсе производства и не начинают, только наладка. Я уже сказал, русские вообще до сих пор расходуют довоенные запасы торпед, и нет данных, чтобы новые серии запускались в производство, – развёл руками Мартин, будто бы искренне сочувствуя русским морякам в связи с неразворотливостью Наркомата вооружений. – Так что, полагаю, большая часть специалистов по торпедному вооружению сосредоточена, так сказать, на переднем крае, на заводах и заводиках по ремонту и установке торпедного оборудования, в частности на кавказском берегу.

– Это – в общем, – скрестил на груди руки Бреннер. – А в частности? Пауль-Генрих на Кавказе?

– Точно нам это неизвестно, но в штабе Черноморского флота не могут не знать, где находится их ведущий инженер по торпедным разработкам.

– Ой ли… – снова повторил Карл-Йозеф и, заметив лёгкое раздражение, дёрнувшее желваки на челюсти капитан-лейтенанта, пояснил: – Не знаете, Мартин, вы русских порядков. Самый жёсткий бюрократический педантизм в работе карательных органов приводит к самому отчаянному бардаку – и, заметьте, в силу того же бюрократического педантизма…

Призрачный шанс

Туапсе. Лето 1943 г. Штаб КЧФ. Разведотдел

– Значит, так и не нашли? – констатировал Давид Бероевич.

– Как это не нашли, – отчего-то хохотнул Овчаров, немало удивив начальника флотской разведки. – Нашли и даже сразу расстреляли, как вредителя и предателя.

– Как расстреляли, зачем? – недоумённо поднял на лоб густые брови Гурджава.

– Не «зачем»… – хмыкнул Овчаров. – Не «зачем», Давид Бероевич, а почему?

– Ну и почему?

– Потому, что мы послали запрос в соответствующую лагерную администрацию, а те, в свою очередь, в соответствующее подразделение войск НКВД, обеспечивающих конвой… номера частей я тебе сейчас воспроизводить не буду, не помню, да и незачем, – коротко махнул рукой полковник. – Главное, что никто не захотел отвечать за пропажу столь ценного зэка. А это значит?..

– Что пропасть он не мог, – подумав, развил силлогизм Гурджава.

– Но и найтись тоже, – помог ему Овчаров. – Поскольку никакой уверенности в том, что он жив, ни у кого нет.

– Так что же они?.. – брезгливо поджал губу начальник флотской разведки. – Просто отписались?

– А может, честно расстреляли первого контуженного, который по беспамятству согласился признать себя Бреннером. Так что тайна сия велика, – развёл пухлыми ладошками Овчаров.

– Что-то я тебя не пойму, Георгий Валентинович, – поднялся со стула полковник Гурджава и направился к тумбочке, что солдатской простотой никак не вписывалась в антикварную обстановку кабинета. – То ты уверен, что Бреннера в лагерную пыль стёрли, то не веришь донесениям коллег.

Давид Бероевич открыл скрипучую дверцу, за которой оказалась вульгарная электроплитка с чайником.

– А что тебя удивляет? – пожал покатыми плечами полковник, заглядывая через плечо Гурджавы. Вид закопченного алюминиевого чайника его заметно разочаровал. – «Всё может быть» – это единственное, в чём я уверен после стольких лет службы. А на нашей службе, сам знаешь, насмотришься такого, что сто Дюма выдумывать запыхаются.

– И что же тебе, как Дюма, представляется наиболее вероятным? – поинтересовался полковник Гурджава, водрузив плитку с чайником на тумбочку.

Претенциозный вид дореволюционного кабинета сразу приобрел толику фронтового, блиндажного уюта.

– Когда спецэшелон попал под бомбёжку, задача конвоя если не полностью совпадала с заданием немецких летчиков, то чувства они, я думаю, в общем-то, разделяли: «Врёшь, не уйдёшь!» И когда мы сделали запрос, то, честно говоря, и я бы на их месте рапортовал в том же духе, – от греха и разбирательств подальше. Разве объяснишь, почему из сотен разбегающихся заключённых ты побежал не за тем, за кем надо?.. Если, вообще, духу хватило бежать куда-нибудь, кроме как мамке под подол.

Лето 1941 г. Район Мелитополя

Нет, Пауль-Генрих Бреннер, вопреки предположениям полковника Овчарова, не только никуда не побежал, но даже и отказываться от того, что именно он и есть Павел Григорьевич Бреннер, главный инженер спецучастка завода «Гидроприбор», не собирался. По крайней мере, пока. В смрадном сумраке столыпинского вагона он остался один, если не считать скулящего где-то в противоположном углу огромного мужика откровенно уголовной наружности, словно с него малевали плакат в отделении милиции: «Стыдно?»

Всю дорогу этот «стыдливый» маргинал третировал «сраную интеллигенцию», а теперь катался по свалявшейся, кисло-вонючей соломе, лелея обрубок ноги, из которого уже перестала пульсирующим фонтанчиком бить алая артериальная кровь. И Павлу Григорьевичу даже казалось, что он то и дело ловит молящий взгляд безумно-расширенных глаз, хоть он и отворачивался от него всё время и закрывал ладонями уши, чтобы не слышать этот, неожиданно тонкий для огромной туши, звериный вой. Тем не менее слышал и этот нечеловеческий вой, и снижающийся в тональности до раздирающего кишки рёва вой самолётов, и секущий свист бомб, триумфально оканчивающийся гулким ударом. Не хотел, но видел молящий взгляд изуродованного уголовника, и видел дымные от пыли золотистые просветы в досках, и чёрный шквал земли, пронёсшийся в огромном проломе, куда попрыгали все, кто не остался лежать замертво в кислой соломе после того, как засветились первые рваные дыры в досках. Видел, как после каждого громового толчка вблизи вагона подскакивали тряпочными куклами на полу те, кто остался. И, наконец, в щель между досками, справа, увидел бегущих гуськом конвоиров с закатанными рукавами порыжелых гимнастёрок, с пилотками, сунутыми под ремень, и с какой-то отчаянной весёлостью в испуганных ухмылках, по-настоящему испугавших Бреннера больше, чем стремительная тень «юнкерса», то и дело рябившая на степном сухостое.

Несколько секунд спустя Павел Григорьевич понял, почему. Почему этот «распоясанный» нестроевой вид конвоиров и эти их дурацкие ухмылки заставили закатиться сердце. Один из них вскинул на уровень живота «дегтярёв» – и отнюдь не навстречу вновь набегающей тени «юнкерса», а вослед разбегающимся подконвойным заколотилась деревянная погремушка длинной очереди. К ней присоединилась и пороховая россыпь винтовочных выстрелов. Словно пугливых куропаток, энкавэдэшники принялись выбивать из высокого сухостоя силуэты в серых бушлатах…

И тогда Павел Григорьевич снял свой с номером на груди бушлат и рванул к провалу в дощатой стене вагона – но только в другой, противоположной от конвоиров, стороне. И уже на самом краю железной рамы запнулся и бросил бушлат на скорченную фигурку, так и не добравшуюся до такой желанной, но неожиданной и смертельно опасной воли.

«Что делать? Бежать под осколки бомб и пули конвоиров? – стучало в голове Бреннера. – Или остаться? Может, они не расстреливают тех, кто не бежит?..»

Разрешить эту дилемму Павел Григорьевич так и не успел. Альтовый свист, сопровождавший его панические размышления апокалипсическим аккомпанементом, вдруг оборвался – и в следующую секунду толчок дощатого пола выбросил инженера на закопченную насыпь, во мрак небытия.

– Собрать, кто остался, и легкораненых, – опустил горячий пулемёт командир конвойной роты, по-прежнему вжимая голову в плечи, хоть пара «лаптёжников» и унеслась уже за степной горизонт. – Отчитываться кем-то надо, не поверят, что всех потеряли.

– Вот… что удалось спасти, – хрипя одышкой, доложил невесть откуда взявшийся старшина, указывая взглядом на кипу коричневатых опалённых папок.

– Какого… – раздражённо вырвал папки из его подмышки лейтенант и, оглянувшись на рассыпавшихся по степи подчинённых, зло зашвырнул бумаги в полыхнувший вагон. И в ответ на остекленевший взгляд старшины процедил: – Без бумаг их у нас заберут и спишут в расход по количеству, а если пофамильно… Ты будешь на каждую зэковскую морду докладную писать?

– Так точно, – понятливо козырнул старшина. – То есть, никак нет.

Минутой спустя Павел Григорьевич, он же Пауль-Генрих, очнулся от бесцеремонного пинка сапогом в рёбра…

Хроники «осиного гнезда»

Октябрь 1942 г. База торпедных катеров «Иван-Баба» в Якорной бухте

К середине октября во флотилию возвратились «S-28» и «S-102», и капитаны Гельмут Тёнигес, равно как Макс Кюнцель, сразу же потребовали выхода в поиск.

Но за считаные недели обстановка существенно изменилась. Сопротивление Красной армии усилилось на всех фронтах; кое-где наступление не просто замедлилось, но даже остановилось. Здесь же, на Чёрном море, у моряков с их наблюдательностью и развитой интуицией появилось ощущение, что русские дошли до какого-то своего последнего предела. И теперь всякая новая попытка удара будет наталкиваться на сильнейшее противодействие.

На языке оперативных сводок это звучало как «эффективность действий катеров у кавказского побережья резко снизилась».

Каждый род войск воспринимал и оценивал эти перемены по-своему. На совещании командного состава 1‑й флотилии, в котором принимал участие и только что выписанный из госпиталя и ещё не назначенный на новую должность Шнейдер-Пангс, отметили, что русские приняли специальные меры по борьбе со шнельботами. Вроде бы ничего особенного не выдумали, но в комплексе, похоже, это срабатывало.

В любую погоду, кроме штормовой, когда шнельботы никак не могли выйти из закрытой гавани, русскими осуществлялись ночные дозоры на быстроходных катерах. В бой дозорные не вступали, уходили в сторону берега – но гнаться за ними не следовало. С возвышенностей начинали бить противокатерные береговые малокалиберные батареи, причём по заранее пристрелянным участкам акватории, и приходилось резко маневрировать, уходя из-под обстрела. А ещё каждый вечер высоко над кромкой моря, скал и лесистых холмов начинали барражировать самолёты: русские вели воздушную разведку. Если удавалось договориться с командованием Jagdgeschwader, истребительного авиакрыла, базировавшегося возле Кроненталя, то прилетала четвёрка «мессеров» и добрые полчаса темнеющее небо расчерчивали инверсионные следы и разноцветные стрелы трассирующих пуль и снарядов. Пару раз случались одиночные потери – с обеих сторон, чего раньше как-то не происходило. Затем русские самолёты убирались восвояси, твёрдо зная, что в ближайшие три часа катера не домчат до траверза Новороссийска.

…– Будем учитывать реальность, – подытожил Георг Кристиансен. – Продолжать «штурм унд дранг» нашими силами сейчас не время. Осторожность, скрытное приближение, внезапная атака и быстрый отход. Не похоже, что флотилию серьёзно пополнят в ближайшее время – а может понадобиться каждый боеспособный катер.

С тех пор перестрелки, возникавшие между немецкими и советскими катерами, во всех случаях завершались уклонением немецкой стороны от боя. Командиры шнельботов приняли, что эти «МО», сторожевики и даже ТКА, не уступающие в скорости, но намного меньшие по размерам и вооруженности – не та добыча, ради которой надо идти на любой риск. Тем более что сталкивались они не с одиночками, а с группами катеров КЧФ, и в поддержку этим группам в какие-то полчаса поспевало подкрепление. Чаще всего – авиационное.

По-настоящему рисковать и вообще показать, что такое шнельботы, удалось только раз, в ночь на 23 октября. Nacht und nebel, ночь и туман, помогли скрытно подобраться к самому Туапсе. Мастерство штурмана соединения из четырёх катеров обер-фенриха Дитера Штубе нельзя было не отметить: практически вслепую, ориентируясь только по пеленгу на крымские радиомаяки и показания лага, он вывел шнельботы на точку всего в пяти милях от рейда Туапсе. А там береговой ветер отогнал в глубь моря слоистый осенний туман, и катерники разглядели во мгле силуэты трёх боевых кораблей, входящих в гавань.

Но спустя несколько секунд, когда ещё катера не набрали боевой ход, разглядели и их самих. Сначала ударили береговые батареи, десяток стволов малого калибра, но скорострельные. Скорее всего, это были зенитчики, и упреждение выставляли из расчёта стрельбы по воздушным целям, но густые ряды пенных всплесков по курсу не вдохновляли. Потом озарились вспышками и корабли – два крейсера и эсминец. Заградительный огонь стал настолько плотным и точным, что пришлось выпустить торпеды с дистанции чуть больше двух миль, отвернуть и поставить дымзавесу.

Это было не так уж страшно: на крейсерах не успевали поднять пары и совершить манёвры уклонения, но в дело вмешалась неточная разведка. Ни на трофейных лоциях, ни на планшетах аэрофотосъёмки месячной давности не рассмотрели катерники ещё один волнолом, который на самом деле оказался как раз на пути торпед. Пять «угрей» ударили в него и взорвались; ещё три проскользнули в проран, на внутренний рейд, но «нашли» там не бронированные борта крейсеров или эсминца, а причальные бочки и старый дебаркадер [23]23
  Отряд в составе крейсера «Красный Кавказ», лидера «Харьков» и эсминца «Беспощадный» был атакован как раз в тот момент, когда корабли швартовались на слабо защищенном рейде Туапсе. Это могло обернуться трагедией, попади в цель хоть одна торпеда: на борту кораблей в тот момент находилось 3180 бойцов и командиров 9-й гвардейской стрелковой бригады со всем имуществом и боеприпасами.


[Закрыть]. Уходить пришлось на полном ходу, – орудия крейсеров стреляли вдогон сквозь завесу дыма, даже когда катера нырнули в туман и сразу же сменили курс. Это дало основание предположить, что бортовые радиолокаторы теперь появились не только на «Молотове» и «Парижской коммуне» и что русские осваивают стрельбу «вслепую».