Текст книги "В поисках концепта: учебное пособие"

Автор книги: Юрий Прохоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Они крепко взяли гиганта за руки, но он легонько, почти небрежно шевельнул плечами, и белые повязки отлетели в стороны. Тогда хозяин преспокойно разрядил детине в грудь остальные пять патронов. Тот только дергался, когда пули вонзались в его огромное тело. Немного пошатался, весь окутанный пороховым дымом, и осел на циновки.

– Не меньше полудюжины т-трупов, – подвел Эраст Петрович итоги сражения. – Нужно вызвать п-полицию.

– Нужно скорей уходить, – возразил Сирота. – Какой ужасный инцидент! Русский вице-консул на месте бандитского побоища. Ах, какой подлый человек этот Сэмуси!

– Почему? – удивился Фандорин. – Ведь он защищал свою жизнь и свое заведение. Иначе его убили бы.

– Вы не понимаете! Настоящие якудза не признают пороха! Они убивают только холодным оружием или голыми руками! Какой позор! Куда катится Япония! Идемте же!

3. – У его отца на руке было всего два пальца. (Это в якудзе такой обычай: если разбойник в чем‑то провинился и хочет извиниться перед шайкой, то отрезает себе кусочек пальца.) Сам он, правда, отца не помнит – про него люди рассказывали. Мать у него тоже из почтенной семьи, у нее все тело было в татуировках, до самых коленок. Когда ему было три года, его отец сбежал из тюрьмы, спрятался на маяке и дал знать жене – она служила в чайном доме. Мать привязала ребенка на спину и поспешила к мужу на скалу, но ее выследили и донесли стражникам. Те окружили маяк. Отец не захотел возвращаться в тюрьму. Он ударил жену ножом в сердце, а себя в горло. Маленького сына тоже хотел зарезать, но не смог и просто бросил в море. Однако карма не позволила мальчику утонуть – его выловили и отнесли в приют.

– Ну и зверь же был его папаша! – воскликнул потрясенный Эраст Петрович.

Сирота удивился:

– Почему зверь?

– Да ведь он зарезал собственную жену, а малютку сына б-бросил со скалы!

– Уверяю вас, он ни за что не стал бы убивать свою супругу, если бы она сама его об этом не попросила. Они не захотели расставаться, их любовь оказалась сильнее смерти. Это очень красиво.

– Но младенец‑то здесь при чем?

– У нас в Японии на это смотрят иначе, извините, – строго ответил письмоводитель. – Японцы – люди ответственные. Родители отвечают за своего ребенка, особенно если он совсем маленький. Мир так жесток! Разве можно бросать на произвол судьбы беззащитное существо? Это слишком бесчеловечно! Семье нужно держаться вместе, не разлучаться. В этой истории трогательней всего то, что отец не смог ударить своего маленького сына ножом…

4. – Это очень красивая история, про нее даже хотели написать пьесу для театра Кабуки. Случилась она пять лет назад, когда Твигс-сэнсэй еще носил траур по своей уважаемой супруге, а его уважаемые дочери были маленькими девочками. В клубе «Юнайтед», играя в карточную игру бридж, сэнсэй поссорился с одним нехорошим человеком, билетером. Билетер приехал в Иокогаму недавно, стал всех обыгрывать в карты, а кто обижался – вызывал на поединок, и уже одного человека застрелил насмерть, а двоих тяжело ранил. Билетеру за это ничего не было, потому что это называется «дуэль».

– А, бретер, – догадался Фандорин, поначалу введенный в заблуждение непредсказуемым чередованием «р» и «л» в речи письмоводителя, во всем прочем абсолютно правильной.

– Ну да, билетер, – повторил Сирота. – И вот этот плохой человек вызвал сэнсэя стреляться. Положение у доктора было ужасное. Стрелять он не умел совсем, и билетер наверняка бы его убил, и тогда дочери остались бы круглыми сиротами. Но если бы сэнсэй отказался от дуэли, все от него отвернулись бы, и дочерям было бы стыдно за такого отца. А он очень не хотел, чтобы девочки его стыдились. И тогда мистер Твигс сказал, что принимает вызов, но что ему нужно пять дней отсрочки, чтобы подготовиться к смерти, как подобает джентльмену и христианину. А еще он потребовал от секундантов, чтобы они назначили самую большую дистанцию, какую только разрешает дуэльный кодекс, – целых тридцать шагов. Билетер с презрением согласился, но взамен потребовал, чтобы число выстрелов было не ограничено и чтобы дуэль продолжалась «до результата». Он сказал, что не позволит превращать поединок чести в комедию. Пять дней сэнсэя никто не видел. Стали говорить, что он тайком уплыл на корабле и даже бросил своих дочерей. Но в назначенный день и час он пришел к месту дуэли. Кто был там, говорили, что он был немножко бледный, но очень сосредоточенный. Противников поставили в тридцати шагах друг от друга. Доктор снял сюртук, заткнул уши ватой. А когда секундант махнул платком, он поднял пистолет, тщательно прицелился и попал билетеру точно в середину лба.

– Да что вы! – воскликнул Эраст Петрович. – Вот это удача! Поистине Твигса Всевышний пожалел!

– Все в Сеттльменте тоже так думали. Но вскоре открылось, в чем дело. Управляющий стрелковым клубом рассказал, что мистер Твигс все пять дней провел в тире. Вместо того чтобы молиться и писать завещание, он учился стрелять из дуэльного пистолета, причем именно с расстояния в тридцать шагов. Сэнсэй немножко оглох, но научился без промаха попадать в середину мишени. Еще бы, ведь он израсходовал несколько тысяч зарядов. Всякий на его месте добился бы того же.

– Ах, какой молодец!

– Некоторые говорили, как вы. Но другие возмущались и ругали доктора за то, что это была unfair play. Один морокосос, лейтенант французской морской пехоты, напился пьяный и стал при всех издеваться над доктором за трусость. Сэнсэй тяжело вздохнул и сказал: «Вы очень молодой и еще не понимаете, что такое ответственность. Но если вы считаете меня трусом, я согласен с вами стреляться на тех же условиях» – и при этом так внимательно посмотрел морокососу в середину лба, что тот сразу стал совсем трезвый и извинился. Вот какой человек доктор Твигс! – с восхищением закончил Сирота. – Искренний человек!

5. – Однажды, спрыгнув со стены сёгунского замка, куда его посылали шпионить, Сарутоби угодил в капкан. Стража кинулась к нему, размахивая мечами. Тогда ниндзя отрубил себе ступню, в секунду наложил жгут и запрыгал на одной ноге. Поняв же, что ему не уйти, повернулся к преследователям, напоследок покрыл их площадной бранью и пронзил себе горло мечом, но сначала, как сказано в хронике, «отрезал свое лицо».

– Как это – «отрезал лицо»? – спросил Фандорин.

– В точности неизвестно. Должно быть, фигуральное выражение, означающее «изрезал», «обезобразил», «сделал неузнаваемым».

Когда до раненого оставалось каких‑нибудь двадцать шагов, он перестал ползти – видно, понял, что не уйдет. Сделал быстрое движение – на солнце сверкнуло узкое лезвие.

– Скорей! Сейчас перережет горло! – крикнул доктор.

Но синоби поступил иначе. Описал ножом быстрый круг вокруг лица, словно хотел поместить его в овальную рамку. Потом левой рукой схватился за подбородок, с глухим рычанием рванул – и под ноги Эрасту Петровичу отлетела какая‑то тряпка. Фандорин чуть не споткнулся, когда понял, что это: обрезанная и содранная кожа лица, с одной стороны красная, с другой похожая на шкурку мандарина.

И тут ужасный человек наконец обернулся.

Эрасту Петровичу за его недлинную жизнь приходилось видеть немало страшного, иные видения из прошлого заставляли его просыпаться ночью в холодном поту. Но ничто на свете не могло быть кошмарнее этой багровой маски с белыми кружками глаз и оскалом зубов.

– Конгодзё! – тихо, но отчетливо прохрипел безгубый рот, растягиваясь всё шире и шире.

Рука с окровавленным ножом медленно поднялась к горлу.

Лишь теперь Фандорин догадался зажмуриться. И стоял так до тех пор, пока не миновал приступ тошнотного головокружения.

– Так вот что такое «отрезать лицо»! – раздался возбужденный голос доктора Твигса. – В самом деле отрезал, безо всякой фигуральности!

6. Плечи японца понуро опустились, словно он лишился последней надежды.

– Да, конечно… – мрачно произнес инспектор. – По-вашему, по-европейски, здесь ничего не сделаешь. Ни улик, ни доказательств, ни свидетелей. – Он сделался еще бледнее, решительно тряхнул головой. – Ну и пусть. Раз по-европейски нельзя, поступлю по– японски.

– Как это – «по-японски»?

– Напишу письмо его величеству государю императору. Изложу все свои подозрения в адрес интенданта Суги. И убью себя, в доказательство своей искренности.

– Себя? Не Сугу? – потрясенно воскликнул Фандорин.

– Убить Сугу значило бы не покарать преступника, а совершить новое преступление. У нас есть древняя, благородная традиция. Хочешь привлечь внимание властей и общества к какому-нибудь злодейству – сделай сэппуку. Лживый человек резать себе живот не станет. – Взгляд Асагавы был воспален и тосклив. – Но если б вы знали, Фандорин-сан, как ужасно делать сэппуку без секунданта, без человека, который милосердным ударом меча прервет твои страдания! Увы, мне не к кому обратиться с этой просьбой, мои сослуживцы ни за что не согласятся. Я совсем один… – Он вдруг встрепенулся, схватил вице-консула за руку. – А может быть, вы? Всего один удар! У меня длинная шея, попасть по ней будет нетрудно!

Фандорин отшатнулся.

– Г-господь с вами! Я никогда не держал в руках меча!

– Всего один удар! Я научу вас. Часок поупражняетесь на бамбуковом шесте, и у вас отлично получится! Прошу вас! Вы окажете мне неоценимую услугу!

Заметив выражение лица собеседника, инспектор сбился. С усилием взял себя в руки.

– Ладно, – сказал он глухо. – Извините, что попросил. Это было слабостью. Мне очень стыдно.

Но Эрасту Петровичу было еще стыдней. В мире столько вещей более важных, чем уязвленное самолюбие, ревность или несчастная любовь! Например, стремление к правде и справедливости. Нравственная чистота. Самопожертвование во имя справедливости.

– Послушайте, – взволнованно заговорил титулярный советник, стискивая вялую руку японца. – Вы умный, современный, образованный человек. Что за дикость – разрезать себе живот! Что за пережитки средневековья! Право, девятнадцатый век на исходе! К-клянусь вам, мы что‑нибудь придумаем!

Но Асагава не слушал его.

– Я не могу так жить. Вам, европейцу, этого не понять. Пускай без секунданта! Мне не будет больно. Наоборот, я высвобожу боль, которая сжигает меня изнутри!

7. – Что вы намерены делать? Дуэль уже назначена?

– Да. Цурумаки при мне отправился к Булкоксу и полчаса спустя вернулся с сообщением, что поединок состоится завтра в восемь утра на холме Китамура, над Блаффом.

– И вы полезете в эту ловушку?

– Разумеется. Не беспокойтесь, Всеволод Витальевич, на этот случай у меня подготовлен резервный план. Может быть, удастся обойтись и без сбора доказательств.

– А если он вас убьет?!

Фандорин небрежно дернул плечом – мол, подобный исход планом не предусматривается.

– Это будет очень красивая смерть, – внезапно сказал Сирота и отчего‑то весь вспыхнул.

Кажется, в этом случае у меня будет шанс попасть в разряд «искренних людей», подумал Эраст Петрович, заметив, что глаза письмоводителя горят возбужденным блеском. Пожалуй, к портретам маршала Сайго и Александра Сергеевича прибавится еще один.

Нетрудно заметить, что реальное общение в этих ситуациях начинается именно на последнем уровне – «именованного», т. е. конвенционально номинированной системы описания данной части отражения мироустройства (А_1+п+2+3), и «вторично именованного», которое конвенционально обеспечивает вербальное человеческое общение в данной части отражения мироустройства (В_1+п+2+3). Постепенно в ходе общения у двух сторон коммуникации возникают некоторые «знания», «представления» (неточные, смутные, неполные) о ряде элементов предыдущих уровней моделирования (А_1+[П+2+3]; В_1+[П+2+3]), что позволяет в итоге выйти на некоторый уровень взаимопонимания (может быть, даже некоторого взаимопостижения). Это, в свою очередь, становится реальной основой дальнейшего общения.

При этом совершенно не исключено, что данное общение героев, соотнесенное с определенным временем, отстоящим от сегодняшнего, современными представителями, допустим, японской культуры, будут восприниматься и пониматься иначе. Как, например, совершенно иначе воспринимается сегодня известная фраза Наполеона из романа «Война и мир», обращенная к князю Болконскому на Аустерлицком поле: «Quelle belle morte!» – столь значимая и для героев, и для автора романа.

«Я испытываю искушение сказать, что смысл и языковой материал существуют» нераздельно и неслиянно». Они не тождественны друг другу, и между ними существуют множественные соотношения: любое движение мысли может получить бесконечное число языковых перевоплощений, также как любой» кусок» языкового материала может получить бесконечное число переосмыслений. Но во всех этих взаимных перевоплощениях неизменным остается сам факт воплощенности их друг в друге. Без этой взаимной воплощенности как от мысли, так и от языкового материала остаются лишь спорадические и ускользающие обрывки.

Этот вывод имеет определяющее значение для того, как подходить к мыслительным процессам, возникающим в сознании говорящих в связи с их языковой деятельностью. Главная трудность, но и главная позитивная задача при анализе языкового смысла состоит в том, чтобы не упустить из виду обе противоположные силы, на пересечении которых он возникает и развивается: с одной стороны, открытость смысла, неограниченную его способность к ассоциативным растеканиям и скачкам, с другой – его воплощенность в языковом материале, в силу которой смысл оказывается заключенным в герметическую «упаковку», очертания которой определяются конфигурациями именно этого материала; с одной стороны, летучую подвижность смысла, делающую невозможным достижение им устойчивого и конечного состояния, с другой – его привязанность к объективированному языковому высказыванию, форма которого обладает эмпирической самоочевидностью и непреложностью наличного артефакта» [Гаспаров, 1996; 292].

Таким образом, концепт предстает как некоторая смоделированная в процессе деятельности человека в данных условиях (и исторически сложившихся, и здесь / сегодняшних). При этом можно отметить некоторые характеристики концепта:

1. Концепт есть некоторое виртуальное «замещение» реальной картины мира существования человека некоторой совокупностью символов, знаков, т. е. некоторой вторичной картиной, сложившейся в ходе познания мира с целью упорядочения, упрощения и приспособления для существования в первичной картине.

2. Последовательность этого замещения определяется целым рядом факторов, среди которых основным является собственно деятельность человека в данных условиях. На базе этой деятельности создается вторичное – «замещение замещения» – построение некоторой модели отношения к условиям общения.

3. Специфика семиотических моделей хранения, трансляции и реализации человеческого бытия конвенционально номинируется – «именование отражения отражения» для обеспечения устойчивого вербального человеческого общения в данном этнолингвокультурном сообществе.

Слово возбуждает представление о предмете… Предмет, появлению которого в сознании всякий раз сопутствует такое индивидуализированное языком, постоянно повторяющееся впечатление, тем самым представляется в модифицированном виде.

В. фон Гумбольдт

Глава V
Сферы, пространства и прочая филология: уточнение терминов

… язык предстает как сложная система неразрывно связанных, взаимозависимых фактов, которые даже самая точная лингвистика не может распределить по независимым категориям.

В. Матезиус

В филологии, как и в любой науке, есть два типа терминов – свои и заимствованные. И принцип пользования ими также не оригинален: как и всюду, договориться о хотя бы приблизительно общем их понимании практически невозможно, что, с одной стороны, «дает хлеб» новым поколениям исследователей, а с другой – оправдывает заимствования терминов из других наук, где они, на взгляд «из своей науки», кажутся более четкими и логичными. Когнитивистика здесь – не исключение, а, может быть, как раз и наиболее «богатая» в этом отношении область филологии. Автор уже однажды предпринимал попытку «разобраться» в некоторых терминах (или с некоторыми терминами?!), что как раз и привело к реализации указанной выше второй части принципа… Не может отказать себе в этом удовольствии и в данной работе.

Термин 'концептосфера' имеет конкретного автора – Д. С. Лихачева. Он писал: «В совокупности потенции, открываемые в словарном запасе отдельного человека, как и всего языка в целом, мы можем назвать концептосферами. Концептосфера национального языка тем богаче, чем богаче вся культура нации… отдельных вариантов концептосферы национального языка очень много, они по-разному группируются, по-разному себя проявляют. Каждый концепт в сущности может быть по-разному расшифрован в зависимости от сиюминутного контекста и культурного опыта, культурной индивидуальности концептоносителя»; «Термин» концептосфера» вводится мною по типу терминов В. И. Вернадского: ноосфера, биосфера и пр. Понятие концептосфера особенно важно тем, что оно помогает понять, почему язык является не просто способом общения, но и неким концентратом культуры – культуры нации и ее воплощения в разных слоях населения вплоть до отдельной личности» [Лихачев, 1993; 5, 9].

Рассуждения Д. С. Лихачева о концепте и особенно о концеп‑тосфере, нуждаются, по нашему мнению, в уточнениях. Вот что пишет В. И. Вернадский о ноосфере и биосфере (совсем коротко):

«… выделение в биосфере царства разума, меняющего коренным образом и ее облик, и ее строение – Ноосферу… Научная мысль человечества работает только в биосфере и в ходе своего проявления в конце концов превращает ее в Ноосферу, геологически охватывает ее разумом» [Вернадский, 2000а; с. 394]; «Ноосфера есть новое геологическое явление на нашей планете. В ней впервые человек становится крупнейшей геологической силой» ([Вернадский, 20006; 314].

То есть эти термины имеют «геологическую» характеристику: они всеобъемлющи для Земли‑как «шара», и окружение шара есть «сфера». Причем биосфера и ноосфера имеют разную природу: первая есть данность; вторая – продукт определенной деятельности. Ср.: «Ноосфера, сфера взаимодействия природы и общества, в пределах которой разумная человеческая деятельность становится главным определяющим фактором развития (для обозначения этой сферы употребляются также сходные термины: техносфера, антропосфера, оциосфера). Понятие ноосферы как облегающей земной шар идеальной, «мыслящей» оболочки, формирование которой связано с возникновением и развитием человеческого сознания, ввели в начале XX в. П. Тейяр де Шарден и Э. Леруа» ([ФЭС, 1983]; 441; курсив наш. – 10. II.).

Не слишком подходят и современные значения слова «сфера»: «1. Замкнутая поверхность, все точки которой равно удалены от центра // Поверхность и внутренне пространство шара. 2. Общественное окружение, среда. 3. Пределы распространения чего-л.» [Ефремова, 2000; II; 734]. В той или иной степени к концепто-сфере приложимо ее понимание как «общественное окружение, среда», однако в этом случае придется понимать ее не как некоторую совокупность концептов, а «месторасположение» самого концепта.

Следует признать, что в гуманитарных исследованиях термин «сфера» уже настолько прижился, что кажется естественным, разумным и (главное!) логичным. Это использование подкреплено и авторитетом Ю. М. Лотмана, который – до концептосферы – ввел в научный обиход и термин «семиосфера»:

«… любой отдельный язык оказывается погруженным в некоторое семиотическое пространство, и только в силу взаимодействия с этим пространством он способен функционировать. Неразложимым работающим механизмом – единицей семиозиса – следует считать не отдельный язык, а все присущее данной культуре семиотическое пространство. Это пространство мы и определяем как семиосферу» [Лотман, 1999; 165]; разрядка автора. – Ю. П.). «Если по аналогии с биосферой (В. И. Вернадский) выделить семиосферу, то станет очевидно, что это семиотическое пространство не есть сумма отдельных языков, а представляет собой условие их существования и работы, в определенном отношении предшествует им и постоянно взаимодействует с ними» (там же, с. 163–164).

Нам представляется, что система терминов (техносфера, антропосфера, оциосфера, атмосфера, стратосфера и т. п.), «очеловеченная» В. И. Вернадским термином «ноосфера», включившего в эту систему человека и его деятельность, привела к возникновению таких «филологически изящных» терминов, как семиосфера и концептосфера – которые, однако, с точки зрения и логики, и формального понимания самого термина не только не проясняют сущность, но в определенной степени и запутывают ее.

Само содержание понятия, предлагаемое Ю. М. Лотманом, построено совершенно строго и корректно.

«Фактически все пространство семиосферы пересечено границами разных уровней, границами отдельных языков и даже текстов, причем внутреннее пространство каждой из этих субсемиосфер имеет некоторое свое семиотическое» я», реализуясь как отношение какого‑либо языка, группы текстов, отдельного текста (при учете того, что языки и тексты располагаются иерархически на разных уровнях) к некоторому их описывающему метаструктурному пространству. Пронизанность семиосферы частными границами создает многоуровневую систему. Определенные участки семиосферы могут на разных уровнях самоописания образовывать семиотическое единство, некоторое непрерывное семиотическое пространство, ограниченное единой границей, или группу замкнутых пространств, дискретность которых будет отмечена границами между ними, или, наконец, часть некоторого более общего пространства, ограниченного с одной стороны фрагментом границы, а с другой открытую» (там же, с. 185–186). «Внутреннее пространство семиосферы парадоксальным образом одновременно и неравномерно, асимметрично, и едино, однородно. Состоя из конфликтующих структур, оно обладает также индивидуальностью. Самоописание этого пространства подразумевает местоимение первого лица. Одним из основных механизмов семиотической индивидуальности является граница. А границу эту можно определить как черту, на которой кончается периодичная форма. Это пространство определяется как» наше», «свое», «культурное», «безопасное», «гармонически организованное» и т. д. Ему противостоит» их-пространство», «чужое», «враждебное», «опасное», «хаотическое»(там же, с. 175). «Асимметрия проявляется в соотношении: центр семиосферы – ее периферия. Центр семиосферы образуют наиболее развитые и структурно-организованные языки. В первую очередь, это – естественный язык данной культуры. Можно сказать, что, если ни один язык (в том числе и естественный) не может работать, не будучи погружен в семиосферу, то никакая семиосфера, как отмечал еще Эмиль Бенвенист, не может существовать без естественного языка как организующего стержня. Дело в том, что наряду со структурно организованными языками, в пространстве семиосферы теснятся частные языки, языки, способные обслуживать лишь отдельные функции культуры и языкоподобные полуоформленные образования, которые могут быть носителями семиозиса, если их включат в семиотический контекст» (там же, с. 170).

Что из этого следует? Что речь идет, с одной стороны, о некоторой замкнутой конструкции – сфере: у нее есть ядро и периферия, этим она ассиметрична, она имеет границы, отделяющие ее‑как некоторый штучный экземпляр, хотя и построенный по образцу и подобию любого другого аналогичного штучного экземпляра – от других сфер. С другой стороны – есть некоторая незамкнутая, безграничная совокупность этих замкнутых единиц, которые составляют и наше знание, и правила реализации этих знаний, и средства реализации этих знаний и правил. Очевидно, разбираясь с терминами, логичнее было бы построить следующую модель:

1. Есть некоторая совокупность языковых единиц, которая позволяет некоторой совокупности человеческих единиц осуществлять с ее помощью общение. Эта совокупность устойчива в своем ядре и вариативна в своей периферии, незамкнута, структурно организована и в каждый конкретный момент самодостаточна – она может рассматриваться как феномен языка определенного этноса.

2. Каждая языковая единица в процессе своего существования в речевом общении «обрастает» определенной совокупностью ассоциативных связей с другими единицами т. е. с одними она может создавать эти связи (количество которых устанавливается в ходе ее реализации в различных сферах общения), с другими – не может (в каждый конкретный момент; диахронически состав этих возможных связей может быть различен). Таким образом, эта единица образует вокруг себя некоторую семантическую сферу[38]38
  Для красоты конструкции так и хочется назвать это «семантосферой»…


[Закрыть], элементы которой находятся или ближе, или дальше от центра той конкретной языковой единицы, семантика которой рассматривается. Но сфера замкнута, так как эта ассоциативная связь либо наличествует, либо отсутствует – это образует реальное речевое общение представителей определенного этноса.

3. Совокупность семантических сфер, реализуемых в ассоциативно-вербальной сети речевого общения носителей данного языка, образует семантическое пространство. Поскольку отдельные элементы (в системе ассоциативных связей) могут принадлежать нескольким семантическим сферам, это пространство и дискретно, и нерасторжимо – это совокупность значений и смыслов, которыми оперирует определенный этнос в процессе своего речевого общения на определенном языке[39]39
  Ср.: «В частности, ставится вопрос о соотношении традиционного семантического анализа и концептуального анализа, который связывают с когнитивным подходом к анализу языковых единиц [Бендикс Э.Г. Эмпирическая база семантического описания // Проблемы и методы лексикографии. М., 1983. Вып. 14. С. 105–136]. Существует мнение, что следует говорить как о точках соприкосновения данных методов анализа, так и об их нетождественности: «Если первый направлен на экспликацию семантической структуры слова, уточнение реализующих ее денотативных, сигнификативных и коннотативных значений, то концептуальный анализ предстает как поиск тех общих концептов, которые подведены под один знак и предопределяют бытие знака как известной когнитивной структуры. Семантический анализ связан с разъяснением слова, концептуальный анализ идет к знаниям о мире» [Кубрякова Е.С. Об одном фрагменте концептуального анализа слова «память» // Логический анализ языка. Культурные концепты. М., 1991. С. 51–62].
  Однако здесь еще много неясностей. Сами основания, указанные для различения, вызывают сомнения хотя бы уже потому, что описание семантической структуры слова вряд ли возможно без понимания его места в системе знаний о мире. Да и существовал ли на самом деле когда-нибудь семантический анализ без обращения к знаниям о мире? Весь опыт семантического исследования лексики показывает, что основной задачей семасиологии является исследование именно того, как в единицах языка (словах) отображается внеязыковая действительность. Те связи и взаимоотношения между явлениями действительности, которые и обусловливают лексикоосемантическую систему языка, являются, конечно, внешними по отношению к самому языку.
  Но всякая знаковая система служит для обозначения как раз того, что находится за пределами самой данной системы, и значение знака раскрывается только вне данной системы.
  Здесь же уместно вспомнить различные, теперь уже оцениваемые как вполне традиционные, классификации и систематизации слов, которые так или иначе опираются на отражение в языковых единицах знаний о мире. Слово своими корнями связано со знаниями о действительности и разнообразно их отражает. Значение слова в полной мере по сути неисчерпаемо, поскольку «действительный, смысл каждого слова определяется в конечном счете всем богатством существующих в сознании моментов, относящихся к тому, что выражено данным словом… он упирается в понимание мира и во внутреннее строение личности в целом» [Выготский Л.С. Мышление и речь // Собр. соч.: В 6 т. М. Т. 2. Проблемы общей психологии. I982 – 470 с.]» (Кузнецов, 2000; источники ссылок в квадратных скобках проставлены нами. – Ю.П.).


[Закрыть].

4. Каждая языковая единица, будучи знаком, фиксирует и именует определенную связь между явлением действительности, значением и смыслом этого явления. Если признать, что смысл есть «общая соотнесенность и связь всех относящихся к ситуации явлений» [Щедровицкий, 1995; 562], то и знак должен содержать – пусть виртуально, т. е. на уровне совокупности всех возможных ситуаций речевого общения, – и всю эту совокупность смыслов, проявляющихся с учетом реального процесса общения. В этих условиях знак может быть соотнесен, с одной стороны, с конкретной семиотической сферой, которая, так же как и семантическая сфера, имеет ядерные знаковые характеристики (параметры) и периферийные, соотносимые с менее частотными ситуациями коммуникации. При этом собственно знак является и устойчивой, и мобильной структурой, обеспечивающей и единообразное понимание его в определенной языковой среде, и возможность использования его как метафоры в иных условиях речевого общения.

5. Совокупность семиотических сфер образует семиотическое пространство, где они, с одной стороны, располагаются в определенном взаимном соответствии, связанном с некоторыми параметрами их взаимного уподобления на уровне ядерных элементов семиосфер (схожие семиосферы, имеющие некоторый набор одинаковых элементов, будут находиться ближе друг к другу, что и способствует их более быстрой воспроизводимости в процессе общения по аналогии, по сходству. С другой стороны, их периферийные элементы могут входить и в другие семиосферы (в любом качестве, в том числе и ядерных элементов), что позволяет им всем контактировать на ассоциативном уровне в процессе построения речевого общения в зависимости от реальной ситуации этого общения.

6. Совокупность семантических сфер и семиосфер, расположенных во взаимосвязанном пространстве, создает условия для возникновения сфер более высокого порядка – концептосфер, которые, с одной стороны, через семантические сферы связаны с языком, с возможностью именования их или их частей, а с другой – через посредство семиосфер связаны с достаточно устойчивыми моделями восприятия и постижения мира. Концептосфера построена по тому же принципу (как есть сфера!), что и две предыдущие: в ней также есть ядро и периферия, она также и дискретна, и нерасторжима. Она так же связана своими отдельными элементами с множеством других концептосфер, и так же «цельна» в совокупности своих базовых элементов семантических сфер и семиосфер. А совокупность всех отдельных и «в меру» самостоятельных концептосфер образует концептуальное пространство. В связи с тем, что единицы каждого из двух других пространств объективно и планетарно (общечеловечески), и национально детерминированы (и элементы семантики, и элементы семиотики), то, естественно, такие же общечеловеческие и национально-специфические элементы входят и в концептуальное пространство «пребывания» любого этноса.

Если теперь вернуться к Рассуждению 1 предыдущей главы, то предложенное там моделирование в полной мере накладывается и на вышеприведенные рассуждения, так сказать, в «обращенном виде»:

1. А_1+п+2+3 + В_1+п+2+3 – «именованное» и «вторично именованное»: то, что конвенционально номинирует систему описания данной части отражения мироустройства и конвенционально обеспечивает вербальное человеческое общение в данной части отражения мироустройства, – семантические сферы и семантическое пространство.

2. (А1+п+2+3 + А_1+п+2) + (В_1+п+2+3 + В_1+п+2) – «означенное» и «вторично означенное»: то, фиксируется спецификой семиотических моделей хранения и трансляции данной части отражения мироустройства и спецификой реализации семиотических моделей человеческого бытия в данной части отражения мироустройства, – семиосферы и семиотическое пространство.

3. (А1+п+2+3 + А_1+п+2 + А₁₊„) + (В_1+п+2+3 + В_1+п+2 + В₁₊„) – «детерминированное» и «вторично детерминированное»: то, что определяется реальностью отражения определенной части мироустройства (на основе религиозных, исторических, географических, тендерных, национальных, социальных, корпоративных и т. п. параметров) и специфическими правилами человеческого бытия в данной части отражения мироустройства – концептосферы и концептуальное пространство[40]40
  В принципе, такая фигура должна иметь тоже пространственные параметры:


[Закрыть].

Предлагаемый конструкт во многом соотносится с интересным анализом взаимоотношений концептов в работах П. Гэр‑денфорса, которые проанализированы в публикации Н. О. Швец [Швец, 2002; 115–124]. Автор предлагает общую теорию репрезентации, основанную на понятии концептуальных пространств, которые определяются как геометрическая структура с одним или несколькими измерениями – доменами. Структура многих измерений позволяет говорить о расстояниях между ними, которые в концептуальном пространстве связаны со сходством / несходством объектов. Далее автор рассматривает особенности репрезентаций на символическом, субконцептуальном и концептуальном уровнях.

Говоря о концептуальном пространстве, П. Гэрденфорс разграничивает понятия свойства и концепта, причем свойства считает особым случаем концепта. Свойство идентифицируется с определенной областью домена, причем область рассматривается также как пространственное понятие. В отличие от свойств концепты объединяют информацию из нескольких различных доменов, однако концепт – это не просто пучок свойств, его значение меняется в зависимости от контекста. Соответственно модель естественного концепта включает не только множество областей некоторого количества доменов, но и информацию о корреляции этих областей между собой и о значимости отдельных доменов. Влияние контекста выражается в том, что он вызывает различные ассоциации, ведущие к немонотонным выводам: контекст определяет выделенность тех или иных доменов, что делает концептуальное пространство, концепты и суждения о сходстве динамичными. Изменение степени выделенности, приписываемой определенным доменам, может привести к сдвигу границ между различными концептами.