Текст книги "«Под этим небом черной неизбежности…»"

Автор книги: Юрий Трубецкой

 
Это было похоже на море, на синие звезды.
Это было похоже на то, чего нет…
Это – только осенний, расплеснутый воздух,
Это – только бессонный, горячечный бред.
 
 
Мы прощались сегодня. Ведь встречи не может быть завтра?!
На разлужье синело. Горел одинокий фонарь.
Мы сидели с тобою на мокрой приземистой лавке,
Время тихо журчало над нами, журчало как встарь.
 
 
Время… Времени нет. Наплывают шумящие кроны.
Наплывает пожар между сосен встающей луны.
Улетает разлука и молодость. И беззаконно
Надвигается ночь, надвигаются грозные сны.
 
 
Это было похоже на запах сиреневой ветки,
Что спадает росой ледяной на лицо и ладонь,
На луну, пробегавшую в облачной розовой сетке,
На далекий, в полянах пустынных, огонь.
 

1958

 
Мир нелеп. Ещё, по Блоку,
Страшен он. Нелеп и глух.
От заката до востока
Музыка терзает слух.
 
 
Чем нелепей отвлечённость,
Тем ужаснее она.
Петербургские колонны,
Этот отзвук отдалённый,
Эта страшная страна.
 
 
Музыка из Петербурга.
Волчье солнце. Чёрный снег.
На равнине жёлто-бурой
Одинокий человек.
 
 
Медный всадник настигает
Белой ночью, чёрным днём.
Огонёк дрожит, мигает,
Блок в постели умирает,
Позабудут все о нём.
 
 
Кипарисы увядали
В окровавленном Крыму.
Гумилёва расстреляли,
Остальных свезли в тюрьму.
Не в тюрьму, так в Колыму.
 

1958

 
Я знаю, знаю – не придешь,
Не постучишь в окно.
А там дождя сырая дрожь
И музыка в кино.
 
 
Там жизнь чужая хороша
И празднично светла.
Зачем, изменница душа,
Ты к краю подошла?
 
 
Зачем с насмешкой мне даешь
Бумаги чистый лист?..
В окне дождя сырая дрожь
И ветра скользкий свист.
 

1959

 
…и праздничная скука; дождь, туман.
И елка с пестрыми стеклянными шарами…
С Атлантики несется ураган,
Свистящий в печке и оконной раме.
 
 
Темнеет. Пряники грызу от скуки.
Устал писать. Глаза устали, руки.
Всегда так в праздник. Вспомнил обо всем
Чем был богат. Какой-то душный ком
Воткнулся в горло. Сумерки все глуше…
 
 
Мне надо стать бесчувственней и суше…
 

1959

 
Быть может много лет, как миг один, пройдет,
Мы, встретившись, друг друга не узнаем.
И будет день как день, и год как год,
Погода та же, темная, больная.
 
 
Декабрь и липкий мрак. И крыши все в снегу.
Дела и люди. Книг бесценных строки.
И тех же поездов в пространствах долгий гуд,
И скудный свет на пасмурном востоке.
 
 
И мы поймем, вмешавшись в суету:
Все та же жизнь, ничтожная, пустая,
Ловя прекрасный бред, сверкнувший на лету,
Мучительно о чем-то вспоминая…
 

1959

 
Черный сад в снегу новогоднем.
Почему я весел сегодня?
 
 
Потому что забыл, забыл
Свежий снег на гребнях могил,
 
 
Синий снег на церкви покатой…
И опять ворожат закаты
 
 
Над январской тихой землей,
Над забвеньем и надо мной.
 
 
Утешенья прошу у Бога,
Отдохнуть я хочу немного…
 

1960

 
Запомнилась мне песня,
Что русский пел шофер.
Есть много интересней,
Прелестней и чудесней,
Что вложены в размер
Мелодии и ритма,
Погоды и людей —
Симфонии, молитвы
С эссенцией идей.
 
 
А эта привязалась
Как муха, как комар.
И долго оставалась,
Пока пришла усталость,
Постель и сон-кошмар.
 
 
Все это от шофера?!
Не призрак ли шофер?!
Всему есть будто мера —
Забвенье например!
 
 
Но знаю, что услышу
Ее опять в окно —
Споют коты на крыше.
И лихо будет лише
Как горькое вино.
 
 
Нет ни гудков, ни стука.
Постель. В окне луна.
«Разлука ты, разлука,
Чужая сторона»…
 

1960

 
Ничего не будет…
Ни прощенья, ни воскресенья,
Ни даже крохотного утешенья.
Останутся только люди
(Неандертальские чучелы!),
Суета, конференции, рынки, синема…
 
 
А то, что всю жизнь мучило,
Эта подземная тьма,
Недомоганья, разуверенья,
Проза, стихотворенья,
Фамилии, имена, отчества,
Домик в сад и окно – Все уйдет.
И будет одно
Одиночество…
 

1960

 
Пусть книги лгут, но все же что-то есть,
Хоть смутное, хоть еле ощутимо…
Изгнанье, ложь, поруганная честь —
Пройдут, пройдут, как жизнь проходит мимо.
 
 
А человек подводит злой итог,
Сбивается. И вновь припоминает.
И думает: «Что, если спросит Бог?» —
И мысленно он Богу отвечает.
 

1960

Леониду Страховскому

 
В Петербурге, давным-давно…
Для чего ты о прежнем бредишь?
Все равно туда не поедешь,
А куда? Не все ли равно?
 
 
Все равно… По-осеннему колкий,
Ветер рвется в пустые сады.
Небо точно из мутной слюды.
Бродят улицей люди без толку…
 
 
Рано я закрываю окно.
Скоро ночь. О, как долго длится!
Возникают какие-то лица,
Все мерещится и все снится —
В Петербурге. Давным-давно.
 

1960

 
Не лицемеря. Просто. Без стыда…
Не роботом – бездушным манекеном…
Прощенье? Но наверно никогда…
Последняя, падучая звезда,
Так упоительно и так мгновенно.
 
 
Что жалобы, несущиеся ввысь!
Что темное, холодное забвенье!
О, только раз вздохни и улыбнись,
Придуманное райское виденье!
 
 
Не лицемеря, просто я сказал…
Быть может поздно? Но нельзя ведь сразу!
………………………………………………
Вдруг фейерверк по небу разбросал
Трескучие рубины и топазы.
 

1960

 
Перешагни через мой порог,
Видит Бог, как я одинок!
 
 
Это тучи, клубясь, летят.
За окном оскудевший сад.
 
 
Вместо неба – тусклая муть,
Ни взглянуть в него, ни вздохнуть.
 
 
Это – снова сомкнулся круг.
Скоро дни непогод и вьюг.
 
 
Печка, лампа, письменный стол…
Ветер зимнюю песню завел.
 
 
Всё о той благодатной стране,
Где мы будем только во сне.
 

1960

 
Трижды каркнул черный ворон,
Трижды свистнул паровоз…
Уезжаешь, значит, скоро?
Много слов и мало слез
 
 
О ненужном и о важном,
О существенном самом.
Вдохновением бумажным
Станет это все потом.
 
 
Трудно сердце успокоить.
Каркнет ворон, снег пойдет,
Белым саваном покроет,
Колыбельную споет.
 

1960

 
Голос твой, что нежно звучал,
Изменился, охрип, устал…
 
 
Но сияет осенний снег
Обещаньем нездешних нег.
 
 
Разве ты меня упрекнешь
За мою невольную ложь?
 
 
Легкий снег на перила лег,
Воробей на них как комок.
 
 
Голос твой как прежде звучит,
Снег осенний лег на гранит.
 
 
Вьются галки на желтой заре,
Так бывает лишь в ноябре.
 

1960

 
Не от счастья, не от скуки
Вызываю образ твой.
Значит ночью будут стуки —
Дробь дождя над головой.
 
 
Значит – вдруг проснулась птица,
Шевельнув слегка крылом,
Мне не спится, ей не спится
В этом шуме дождевом.
 
 
Значит – ты со мною рядом,
Нет тебя, но рядом ты
Дождевым бормочешь садом,
Искры шлешь из темноты.
 

1961

 
Весенняя, бессмысленная нежность —
Твои глаза и голос… Погоди,
Я расскажу тебе про безнадежность,
Про нестихающую боль в груди.
 
 
Про то, о том… А облака пылают,
Деревья зеленеют на ветру.
Я знаю, так последнее встречают,
Доигрывая скучную игру.
 
 
Но – нищий, обойденный подаяньем —
Я как отрава в жизнь твою войду…
Закатных туч последнее пыланье,
Багрянцем отраженное на льду.
 

1961

 
Для иных ты и Муза, и чудо.
Для меня ты – мученье и ад.
 

Александр Блок

 
Мы с тобой не в ладу, пожалуй!
Столько слов растрачено зря…
Над моей жизнью усталой
Догорает уже заря.
 
 
Мы с тобой не в ладу. А прежде
Я не звал, а вот ты сама
Говорила о всяких надеждах,
Тихим пеньем сводила с ума.
 
 
Мы с тобой… (Как звучит банально!)
Далеко, в проклятом краю
Повторял я сентиментально
Неземную песню твою.
 
 
Ты сводила с ума? Неверно.
Я выдумывал, я грешил,
Подбирая рифмы, размеры —
Но не было в них души…
 
 
Снег сечет над дорогой талой,
В пепле туч сгорает закат.
Мы с тобой не в ладу, пожалуй,
В этом только я виноват.
 

1961

 
Зеленым дождем без конца
Качаются ветви березы.
Как будто рисунок лица,
Сквозь светлый, немеркнущий воздух.
 
 
Как будто прошедшие дни
Несутся как птицы над нами.
Ты руку ко мне протяни,
Ответь мне простыми словами.
 
 
Трепещущим, легким дождем,
Сквозь свет голубой, незакатный.
Подумай, подумай о том,
Что это уже невозвратно!
 

1961

Ирине Одоевцевой

 
Есть встречи – доля секунды,
Но думаешь – навсегда!
А то, что было так скудно,
Нелепо и безрассудно
Кануло. Навсегда.
И видишь: на вешней лужайке
Пасторальная красота,
Ласточек легких стайки,
Роса блестит на кустах.
 
 
Облако в небе тает,
Зарею горит река.
Дудочки песня простая
Босоногого пастушка.
 
 
Мгновенно узнаешь – было!
Беседка, заросший пруд.
И то, о чем сердце просило
Исполнилось! Близко! Тут!
 
 
Вдруг: резким, колючим током —
Вагоны бегут в закат…
И видишь, что это только
Виденье… И сам не рад,
 
 
Что выдумал нереальность!
А встреча? Так, ерунда…
О, Боже мой, как печально
Щемящее «никогда»!..
 

1961

 
Что, если нет никакой зацепки?
Что, если главного нет?
И то, что связало как будто крепко
Бездушный и пьяный бред.
 
 
Казалось: что может быть хуже привычки,
А вот привыкли. И так живем.
Увы – перелетно, как-то по-птичьи.
И какое-то тянется безразличье
И отвращенье потом.
 

1961

 
О, это обещанье рая —
Не ложь, не истина, увы!
Свеча растает догорая
И будет проблеск синевы
В окне, задернутом поспешно —
Все от покорности судьбе.
И шаг последний, горький, грешный,
Но все ж стремящийся к тебе!
 
 
О, эти злые обещанья.
Надолго ли? На сотни лет?
…Лишь веток мерное качанье
И нищий, медленный рассвет.
 

1961

 
На ленте кровавой зари
Качаются черные сучья.
О прошлом не говори,
Молчать может быть лучше.
 
 
Все тебе расскажу,
С начала и по порядку…
Какая бывала жуть,
Не все же бывало гладко!
 
 
О грешной душе моей,
О черном ветре изгнанья,
О вереницах дней
Бесплодного ожиданья.
 
 
Я ведь не виноват,
От тебя ничего не скрою…
Какой кровавый закат,
Может перед бедою?!
 

1961

 
Ноябрьские сумерки были. Немели
Ненастные улицы, сад, фонари…
Я только спросил: навсегда? неужели?
А после шептал: повтори, повтори…
 
 
Летели машины в тумане. Горело
Далекое зарево – город сиял.
А сердце? Как бедное сердце болело.
Я боль пересилил и долго молчал.
 
 
(Глагольные рифмы… Иначе не скажешь!)
Потом разговор. Как всегда, ни о чем.
Вернешься домой. Почитаешь и ляжешь
Под ровно сияющим, мертвым огнем.
 
 
Под этим огнем. Я бы понял иначе!
Ведь встретить судьбу я давно уж готов.
Теперь уже поздно. Теперь не заплачешь,
И может быть больше не надо стихов…
 

1961

 
За то, что не сбудется. Я понимаю…
За то, чего нет. За последний расчет.
Когда-нибудь там, лучезарного мая
Сияющий бред, как сирень зацветет.
 
 
За то, что увидимся где-то на кромке
Полярного льда у гренландских земель —
И вспомним, как здесь, неуверенно-ломко
О счастье неверном нам пела свирель.
 

Стихотворения разных лет и другие редакции

 
До дамбы каменной преграды
Плывет спокойная Нева,
И за дворцовой колоннадой,
За перспективой – острова.
 
 
И в час урочный, в клубах дыма,
Неуследима, нешумна,
Печальная проходит мимо
Гиперборейская весна.
 
 
И Петропавловская крепость
Незрячий взор бросает вниз,
Где, как величественный эпос,
Петровский стынет Парадиз.
 
 
Тогда ямбические строфы
Со взморья ветры шепчут мне,
В садах беспечных Петергофа
И в царскосельской тишине.
 
 
И неразрывны с прошлым узы,
Когда, остановя полет,
Глядят классические Музы
В летейскую прозрачность вод.
 

1916

 
Рейд безлюдный. Пески Сестрорецка.
Облака призакрыли зарю.
В облик твой беспечальный и детский,
Как впервые, сегодня смотрю.
 
 
От воды почернелые доски
Из купален ведут на песок.
Воротник твоей белой матроски
Тихо треплет морской ветерок.
 
 
Загорелые ноги ласкает
И щекочет украдкой вода.
Мы с тобою запомним, я знаю,
Золотой Сестрорецк навсегда.
 
 
На заливе, за отмелью, лодка,
Однотонны мотора толчки.
На воде зажигаются четко
Пристаней и плотов огоньки.
 
 
Здесь на пляже, за день разогретом,
Звездной ночью, и шелках тишины,
Нам с тобою внимать до рассвета
Равнодушным шуршаньям волны.
 

1917

 
Всё понятно – и серые зданья,
И декабрьский хрустящий снег,
И захватывающий дыханье
Финских санок неверный бег,
 
 
И уверенность в том, что жребий
Наш заплелся в тугом узле
Не на чуждом холодном небе,
А на близкой, верной земле.
 

1917

 
Слишком много яркого света,
Слишком кровь бьется в виске.
Улыбаются в окна лету
Амуры на потолке.
 
 
Весела сегодня столица
В темной зелени на ветру.
Только сердце будет томиться
Вечерами и поутру.
 
 
Оттого что и ты оставишь
Эти стриженые сады.
Только ряд пожелтевших клавиш
Сохранит пальцев следы.
 
 
Помню запах нарциссов острый,
Взморье, пляж на песчаной косе,
Веселый Елагин остров,
Дымящееся шоссе.
 
 
Помню лето, тебя и книгу
С беспокойным распевом строк,
Норвежские песни Грига
И с набережной ветерок.
 

1917

 
Здесь шум ветвей с ветрами говорит
И парк тревожит стужей обнаженный.
Здесь Камерона строгие колонны
Уходят в неба мутный хризолит.
 
 
Безлюдие в аллее просветленной,
Где мрамор статуй меж стволов сквозит,
Где ступеней растреснутый гранит
Уже ковром устлали пестрым клены.
 
 
Слепые, равнодушные года
Я здесь считаю. Никнут холода
На обелиски Славы и Победы.
 
 
А ветер, северный мечтатель-сноб,
Пылающий мне беспокоит лоб
И снег метет на плечи Кифареда.
 

1920

 
Здесь голос тишины уже так ясно внятен,
Здесь в изумруде трав обрывки желтых пятен
И широко взлетать закатному лучу,
Над парком, осенью разубранным в парчу.
 
 
Скучают мраморных фонтанов обелиски,
И сердце смущено тревогой тайно близкой.
Гудит Гиперборей, сметая пыль с дорог,
И листья надают в разметанный песок.
 
 
Предзимних бурь струна уже заныла,
И Дева Белая кувшин свой уронила.
«Но Дева красотой по-прежнему горда,
И трав вокруг нее не косят никогда».
 
 
Люблю безлюдие аллей, поблекших рано,
И изморозь с утра, а к вечеру туманы.
Последний луч бесплотный, как обман,
Над павильонами, что строил Монферран,
 
 
Ложится неживой печальной позолотой
На мертвые дворцы и окон переплеты.
И думает – о чем? – следя летучий лист,
На бронзовой скамье кудрявый Лицеист.
 

1920

 
Фонтаны спят. Екатерины нет.
И Музы не настраивают лиры.
И у ворот пустого Монплезира
Не видно раззолоченных карет.
 
 
Горит вечерний, золотистый свет
На облаках осеннего сапфира,
И этот парк запущенный и сирый,
В сентябрьский траур пышно разодет.
 
 
Я здесь брожу и думаю всегда
О днях великолепия Фелицы
И слышу у замшелого пруда
 
 
Величественный шаг Императрицы.
Ты не забудешь золотых годов,
Дряхлеющий, холодный Петергоф!
 

1921

 
Опушена чугунная ограда
Снежинками. Уже темно вверху
И тает день. В серебряном пуху
Столбы, дома и церкви Петрограда.
 
 
Как хорошо, закутавшись в доху,
Бродить в снегу Таврического сада
И знать, что сердцу ничего не надо,
Пусть бьется в лад спокойному стиху.
 
 
Глубоким звуком в выси уплывая,
Заблаговестил колокол вдали
Над тишиной заснеженной земли.
 
 
Я чувствую, шагов не ускоряя,
Глаз голубых смеющийся разрез
И сумерки, и празелень небес.
 

1917

 
Петербургская ночь. Чуть видны фонарей вереницы.
У подъезда метет. Навевает сыпучий сугроб.
Тот рассказ о трех картах мерещится, кажется, снится —
Герман сдвинет, шатнувшись, свою треуголку на лоб.
 
 
Вот Московской Венеры подъехала грузно карета,
Выездные лакеи проклятую ведьму ведут…
Вот она задремала. А вот под кружком пистолета
Затрясла головой. И отправилась к Богу на суд.
 
 
Сорок тысяч! Метель. И мигает старуха из гроба.
Герман, Герман! Всё – тройка, семерка и туз.
Петербургская ночь наметает как горы сугробы.
Слышишь – Лиза рыдает: – к тебе никогда не вернусь!
 
 
Петербург. И мигают вдали фонарей вереницы.
А у Зимней Канавки столбы неуемной пурги.
С тихим свистом змеиным за картою карта ложится
И у Пиковой Дамы усмешка проклятой карги.
 

1921

 
Звучат гудки. И ветер в проводах
Уже гнусавит, отпевая лето.
И Гатчина, в багрянцы разодета,
Спит и не спит в разметанных садах.
 
 
Борей тревожен. Путает и рвет
В оконных амбразурах паутины,
За павильонами времен Екатерины
В пруды наносит дымчатый налёт.
 
 
И медлит вечер. Кажется, сейчас
Туда, где прежде гренадер дневалил,
Где главная аллея провилась,
Пройдет, надвинув треуголку, Павел.
 
 
Фельдъегеря. Кареты. Фонари.
Уже седлают рыжего Помпона.
На фоне расплескавшейся зари
Уже идут гвардейские колонны.
 
 
Парик, мундир, усмешку на лице
Осветит блеск осеннего заката.
Пройдет и скроется в своем дворце,
Постукивая тростью, Император.
 
 
Ему вослед ветвями прошумит
Холодный вечер всезабвенной Леты,
Что с беспокойством в запустеньи этом
Прудов тревожит мутный малахит.
 
 
Звучат гудки. В зеленых облаках
Борей трубит в серебряные трубы.
И мчится снег. И дни идут на убыль.
И спят дворцы в разметанных садах.
 

1921

 
Шум колес по плиткам торца…
Неожиданно возник
Четкий облик стихотворца
И бобровый воротник.
 
 
Улыбнулся мне с поклоном…
В бледном таяньи зари,
Там, на Невском оснеженном,
Лихачи и фонари.
 
 
Это ветер легковейный
Подал мне условный знак.
Вот знакомый, на Литейном,
Двухэтажный особняк.
 
 
«Выпьем с горя, где же кружка?
Сердцу будет веселей!»
Александр Сергеич Пушкин,
Спутник юности моей!
 
 
Вспоминает ли Тавриды
Нежно-пламенную синь,
Иль грядущие обиды
На чело наводят тень?
 
 
Или звезд осенних блестки
В парке Царского Села,
Где веселому подростку
Муза путь пересекла?
 
 
Перезвон тригорских сосен,
Дни, мелькнувшие в бреду,
Или Болдинскую осень
В догорающем саду?
 
 
Нынче хорек строй созвучий
И судьба моя мрачна…
…«Мчатся тучи, вьются тучи,
Невидимкою луна…»
 

1918

 
И снег, тот петербургский снег,
Все снится после той дуэли.
И отвернулся человек
В гвардейской меховой шинели…
 
 
Блужданья, встречи и разлуки —
Все кануло в пучину лет.
……………………………………..
Уже не слушаются руки,
Роняет Пушкин пистолет.
И на зрачки погасших глаз
Летят со снегом хлопья мрака:
Склонивший голову Данзас,
Усы с бородкой Д'Аршиака.
……………………………….
А мы – волнениям земным
Пошлем с кормы привет прощальный
И нашу дружбу сохраним
«Для берегов отчизны дальней».
 

1921

 
Давно с тобой мы попрощались…
Нева и ледяной дворец.
Лишь звезды там обозначались,
Как бы предчувствуя конец.
 
 
И музыка играла тихо,
И замирала где-то там…
Беда – голодная волчиха —
Ходила, воя, по следам.
 
 
И острова. И часовые.
И обожженные мосты.
И панихидная Россия.
И вопли ветра. И кресты.
 

1921

 
Сквозь петербургский мрак и петербургский снег
Один, как и всегда, проходит человек.
 
 
По самые глаза наставил воротник
И медленно идет, сутулясь, как старик.
 
 
А город спит. И на замках дома.
Лишь вечер сходит в улицах с ума,
 
 
Как окаянный грешник воет он
В разбегах Монферрановых колонн,
 
 
Причитывает, стонет и свистит.
От холода растрескался гранит.
 
 
И, словно вспугнутая серая сова,
Метется незамерзшая Нева.
 
 
Как будто слыша в буре тайный знак,
Сквозь петербургский снег и петербургский мрак:
 
 
Он видит – Медный Всадник на скале
Как призрак мчится в мутно-вьюжной мгле.
 
 
Как страшный зрак неведомой судьбы,
Россию Петр сам вздернул на дыбы
 
 
И бросил в смуту, в этот вьюжный мрак,
Где дьявольский хлобыщет красный флаг.
 
 
«Гуляет ветер, порхает снег,
Идут двенадцать человек…
 
 
В зубах цыгарка, примят картуз,
На спину б надо бубновый туз!..»
 
 
Метель. Метель. Безлюдье и мороз.
А рядом – оборотень, не Христос!
 
 
Свободой тайной больше не вздохнуть,
Уйти, уйти. Последний страшный путь!
 
 
С усильем выпрямившись во весь рост,
Он слышит революции норд-ост,
 
 
Что, смешиваясь с зовом прошлых лет,
Творит из музыки невыносимый бред.
 
 
И полумертвый, скорбный человек
Идет, идет сквозь петербургский снег,
 
 
Вдоль опозоренных дворцов и колоннад,
Чтоб не вернуться в этот мир назад.
 

1922–1942

 
Осень. Петербург. Музыка.
Вечереющая Нева. Строфы Блока.
Гордый профиль Ахматовой.
 
 
Последнее головокруженье.
Легкий золотой локон.
Последняя мелодия Грига.
 
 
Скудное золото Летнего Сада.
На вокзале несколько слов
И тяжелая, осенняя роза.
 

1921

 
Так мне хочется, чтобы
Появиться могли —
Голубые сугробы
С Петербургом вдали.
 

Анна Ахматова

 
Это розы плакучей
Голубая слеза.
Это – небо и тучи,
За Невою гроза.
 
 
Уходили солдаты,
Грохотал барабан.
Парадизом крылатый
Прогудел ураган.
 
 
Но при чем же тут роза
И слезливая грусть?
Лучше это бы прозой…
Не поймут? Ну и пусть.
 
 
Только русской землею
Поклянись и молчи.
Присягать – к аналою.
Там в подвал палачи.
 
 
Там не розы. Колючий
Адский чертополох.
Может, это и лучше,
Что на оба оглох.
 
 
Маршируют солдаты
В петербургскую ночь.
Петушиный трикраты
Клич. И призраки прочь.
 
 
От мужичьей запевки
Слезы градом текли.
А валдайские девки
Рукавами трясли.
 
 
Там – в солдатстве – Державин,
Там – насмешник Мишель.
И Пиндару кто равен,
Чья всех слаще свирель.
 
 
Вырвись, вырвись из круга
В эти грозные дни.
Душной блоковской вьюгой
Затяни, захлестни!
 
 
Вьются конские гривы,
Цуг проезжий пылит.
Там какой-то служивый
У шлагбаума стоит.
 
 
Светит тонко и остро
Над снегами звезда.
Мчится граф Калиостро
Из столицы. Куда?
 
 
Разве купишь за деньги
Повесть этих времен
Где Растрелли с Гваренги,
Монферран, Камерон.
 
 
Завтра – новые люди,
Завтра – новый рассвет.
Завтра – в уровень с грудью
Наведут пистолет.
 
 
Ты – чухонскою басней,
Колдовском чепухой,
Все надменной, прекрасней
Просияй надо мной!
 

1954

 
Холод гранитных подъездок,
Просторы туманных проспектов,
Где проносились кареты
И скакали кавалергарды.
 
 
А дальше – серое зданье,
Где собирались декабристы.
Суровая площадь,
Где Достоевского шельмовали.
 
 
Пушкинская Россия!
Блоковский Петербург!
Тонешь ты в снежных вьюгах,
Цветешь весеннею розой!
 
 
Вячеслава Иванова «Башня»,
Белые, томные ночи.
И полночь, в «Бродячей собаке»
Петербургская богема.
 
 
Медный Всадник, Исаакий,
На Невском шумят экипажи.
Ты встаешь из мрака забвенья
В строфах поэтов.
 
 
Гудишь тем пароходом,
Что под мост проползает
По Неве серебристой
Прямо в закат огромный.
 

1965