355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Юрий Папоров » 'Эль Гуахиро' - шахматист (книга 1) » Текст книги (страница 3)
'Эль Гуахиро' - шахматист (книга 1)
  • Текст добавлен: 13 сентября 2016, 19:41

Текст книги "'Эль Гуахиро' - шахматист (книга 1)"


Автор книги: Юрий Папоров


Жанр:

   

История


сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

– Ну да ладно, скажу! Ты был откровенен, и мы не останемся в долгу. Слушай внимательно: подвели тебя... шахматы. Вспомни, как ты выиграл последнюю партию. Тот, кого ты тогда победил, – лучший ученик Педро Родригеса...

Рамиро менее всего мог предположить, что виноват его тогдашний выигрыш. Молодой человек в спортивной рубашке, как только вышел из кафе, сразу же направился к небольшому зданию на тенистой улице. У входа он предъявил часовому удостоверение на имя Фауре Павона, начальника погранпункта на северном побережье Кубы.

– Сегодня 23 ноября 1972 года, – заметил часовой.

– Ну и что?

– Через неделю истекает срок!

– А! 3наю. Спасибо. Завтра получу новое. – И он козырнул.

Пройдя к дежурному, Павон попросил разрешения связаться с Гаваной, с капитаном Родригесом из Центрального управления.

Всю ночь, утро и день местные органы госбезопасности проверяли личность "симпатичного" Гарсии. Собранного материала оказалось достаточно, чтобы отменить очередную шахматную партию в кафе...

– Ну, а что касается последней партии перед смертью... – Казалось, никогда в жизни Рамиро не видел более искренней улыбки. – То... ты подожди! Я думаю, до смерти далеко. Считай, что твой дебют получался гамбитным... и, возможно, он будет принят. Тогда ты еще поиграешь... – И следователь встал.

Глава II.

МИТТЕЛЬШПИЛЬ

Студентки гаванской школы иностранных языков в три пары рук с трудом поспевали за одним рубщиком. Его мачете сверкал под лучами яркого солнца, и звуки срезаемых и разрубаемых на части побегов сахарного тростника сливались в одну звенящую песню.

– Смотрите, девочки, до обеда осталось полчаса, а я сегодня даже не устала, – смеясь, воскликнула самая маленькая из них.

Девушки, хрупкие на вид, но быстрые и энергичные, подбирали рассеченные стебли, очищали их от листьев и укладывали в ровные кучки. Первое время им было трудновато, они не могли угнаться за малоразговорчивым рубщиком и прозвали его "перпетуум мобиле".

– Перерыв! – Из-за плотной зеленой стены в полтора человеческих роста, утирая пот с круглого лица, вышел толстячок – соломенная шляпа на затылке, рабочие перчатки под мышкой. – Выключай мотор, Луис Гарсия! Дай отдохнуть телу, и душа запоет еще до приема пищи. Идем поразмыслим. Мусагет 1 зовет!

1 Предводитель муз, прозвище Аполлона, древнегреческого бога Солнца. покровителя искусств.

Рамиро не сразу остановился, ему до межи недоставало метров двадцать.

– Кончай, Луис! Я же вижу, ты пашешь уже завтрашнюю норму. Но я от тебя, сеньор Молчальник, не отстану. Сегодня я уже настриг, сколько надо. Останавливай,. Ну, будь человеком! Тебя приглашают выкурить сигару дружбы.

– Полчаса отсюда, полчаса оттуда. Где ж тебе хватит времени? продолжая рубить, спросил Рамиро у подошедшего.

– Не во времени суть, а в том, что руки успевают.

– Ты, Херардо, оттого, может, быстрее других норму выполняешь, что во время работы стихи сочиняешь?

– Вот и ты уже рифмуешь. А мои стихи не рифмуются и не укладываются. Они вообще, – Херардо обернулся, чтобы удостовериться, что их никто не слышит, так как девушки находились неподалеку, складывая тростник в кучки для погрузочной машины, – они бунтарские...

– Против чего и против кого? – Рамиро отсек последний стебель у самой межи и разогнул спину.

– А, не спрашивай, Луис. Мне теперь и самому не ясно. Что это было и зачем? Твердо знаю: непонимание было. Я не понимал, и меня не понимали. Да ладно об этом... Пусть историки пекутся. Пойдем лучше посидим в тени.

– Эстер Мария, закончите – отдыхайте. Привезут обед, позовите нас! Рамиро вытащил из кустов внушительных размеров глиняный кувшин, обшитый плотным сукном, занес его над головой, и из тупого носика потекла ему в рот струя свежей, прохладной воды.

Когда они с поэтом уселись в густой тени деревьев, Херардо спросил, заглядывая Рамиро в глаза:

– Луис, мы с тобой знакомы уже скоро месяц, а я про тебя ничего не знаю. Кроме разве того, что ты хороший человек, честный, справедливый...

– Тебе этого мало, чико?

– Нет! Но ты пойми. Мы интеллектуалы, у нас брожение умов. Такое кругом происходит! Не просто... Ты – человек труда. На заводе, говоришь, работаешь. Что там тебе было не ясно? Турнули ведь сюда по указу?

– Добровольно...

– Не болтай впустую, брат. Я разобрался, кто здесь доброволец, а кто...

– Хватит, Херардо! Хочешь посидеть со мной, давай о поэзии. Мне нравится, как ты об этом говоришь и как стихи читаешь. Не скрою... Завидую.

– Я и толкую, вот она вся разница между человеком труда и интеллектуалом. Я, пожалуйста, готов, в отличие от тебя, с удовольствием. Не упираюсь, как бык. Просят – я готов! О поэзии, так о поэзии. Пиит – он должен прославлять! Итак... Кубинская революция, самая значительная из всех революций, когда-либо происходивших в Америке, породила неисчислимое множество стихотворных произведений, поскольку она – Революция – вызвала к жизни, как принято выражаться, мощные творческие силы. Поэзия в нашей стране призвана отобразить величие народного движения...

– Мы не на лекции, Херардо! Иди к черту! Почитай что-нибудь.

– Что-нибудь этакое, что тебе должно понравиться. – Поэт подмигнул, улыбнулся лукаво, ласково-снисходительно. – Слушай.

Нас не разъять. Не одолеть нас блохам

разряженным и жирным прыгунам.

Патронов горсть, ружье и друга локоть

вот все, что нужно нам.

И если нас в пути настигнут пули,

пусть встанет Куба в скорбном карауле,

пусть память будет саваном сынам,

чьи тени через битвы, через бури

в историю Америки шагнули.

Вот все, что нужно нам.

– Это твое?

– Нет. Эрнесто Гевара, "Песнь Фиделю Кастро".

– Сам Че сочинил? Он сам?

– Да! А что? Ты сомневаешься? Почему, интересно?

– Ну, он... Да нет! Читай еще.

– Полагаешь, если человек взял в руки винтовку... Эка, Луис. Таким людям как раз и есть что поведать в стихах потомкам.

– Ага! А что-нибудь свое, Херардо?

– Я дал слово, что больше никогда не буду читать своих стихов. Это ни к чему!

– Ошибаешься. Напрасно! Ведь ты не можешь бросить поэзию, и она тебя не оставит. Так что где-то должна быть граница, где-то сила данного тобою слова обязана иссякнуть. Проведи черту! Считай, что это случилось сегодня.

– Мне это нравится, Луис. Будь по-твоему! Но все равно – только для тебя. О кубинце, который был на Плайя-Хирон.

– А ты был там, Херардо, на Плайя-Хирон?

– Сутки спустя после победы. Душа ликовала, но на все было печально глядеть. Разум заставлял сесть за машинку, а душа... душа страдала. Муза противилась, протестовала: лилась одна и та же кубинская кровь в угоду тем, кто нас не понимает, кто нам противопоказан... своею алчностью, зазнайством, тупостью, торгашеством, невежеством, отсутствием души, любви к поэзии... Кто ценит лишь золото и золото...

– Хорошо тому, кто понимает, что не оно главное в жизни! Я это узнал недавно. – Рамиро хрустнул пальцами.

– Оно, если так разобраться, главный враг человека. Человек породил его на вечное свое страдание, когда какому-то кретину впервые пришла мысль вместо обмена – тыква на моток шерсти – предложить золото или, как у нас в Америке, например, зерна какао... и породить эту грязь.

– Я американцев не знаю. Рос я в деревне. Только после революции попал в город. Говорят, раньше их было на Кубе навалом, чувствовали себя как дома.

– В экономике я тогда ничего не понимал, но мальчишкой... готов был, Луис, убить любого из янки, когда видел, как они заговаривали, развлекались и спали за деньги с нашими женщинами...

– Ну, и убил хоть одного?

– Из игрушечного пистолета... Но, если бы и представилась возможность, я бы не сумел это сделать. Однако учить ненавидеть американцев, их помыслы, их образ жизни не устану. Перо мое не затупить!

– А рубишь тростник до седьмого пота почему?

– Как тебе объяснить...

– Ведь не из-за страха. Или боишься? А может, чтобы быстрее попасть в Гавану? – Теперь уже лукаво улыбался Рамиро.

– Там, где страх, Луис, у меня давно мозоль выросла. Никому бы не стал признаваться. Тебя бы хотел иметь братом. Я один на свете... В человеке, Луис, есть нечто такое, что, когда это самое затронут, с тобой происходит перемена... и ты, ты уже делаешь все и трудишься не для себя – для других. Жаль только, что такое состояние быстро проходит.

Издали послышался голос Эстер Марии:

– Джентльмены, компаньеро, обед подан! Мы ждем. Идите!

Рамиро молча поднялся с земли. "Да, прежде всего надо уметь видеть! И во всем разбираться. Ложное не принимать на веру. Хитрецов и мерзавцев просвечивать насквозь и не давать им резвиться! Человек податлив, его так легко обмануть. Доверчив и прет туда, куда ему совсем не надо", – думал он.

После обеда Рамиро просмотрел свежие экземпляры газет "Гранма" и "Хувентуд Ребельде". Ему дали понять: необходимо их читать каждый день. Рамиро удивился самому себе, когда почувствовал, что втянулся и уже ощущал потребность в ежедневном чтении.

Отложив газеты, он выбрал место поудобнее и растянулся на траве, пережидая, когда немного спадет полуденный зной. Лежа на спине, закинув руки за голову и слегка прикрыв глаза, он вспоминал мать и Марту... Сердце заныло: многое еще было неясным. И совсем не ясно, увидит ли он когда-либо Марту. Последние события необъяснимо сблизили Рамиро с ней. Расстались они перед его отъездом на Кубу как-то по-дурацки. Марта, своей женской интуицией предчувствуя разлуку, пообещала ждать его. А он, он ничего не ответил ей на это, за что сейчас ругал себя последними словами,

Когда другие рубщики потянулись каждый к своему участку, Рамиро с облегчением вздохнул и вскочил на ноги. На делянке девушки трудились, не разгибая спин. Ближе к вечеру – солнце уже клонилось к горизонту – за спинами работавших послышался громкий голос:

– Как сегодня у вас дела? Вчера вы вышли на первое место. Думаю, и сегодня будет арроб1 двести.

1 Мера веса, рапная 11,5 кг.

– А лучшие дают триста и больше, – буркнул Рамиро, узнав голос Педро Родригеса, который вот уже три дня как навещал его под видом корреспондента из столичного журнала.

– То, Луис Гарсия, профессиональные рубщики, а вы добровольцы. Погрузчики утверждают, что ваш тростник к тому же самый чистый. Значит, и самый сладкий...

– Я твердо знаю, мы должны давать двести пятьдесят! – не принял шутки Рамиро. – Девочки вот только... им бы еще одну. Тогда можно было бы говорить...

– Ну, хорошо! Голос прессы праведный. Думаю, к нему прислушаются. А пока, может, перед этим подвигом стоит отдышаться? – предложил Родригес. И вы, девочки, отдохните, а потом еще часок, и... Норму-то сегодня уже перевыполнили. Посидите, а я тут побеседую с лучшиим рубщиком района. Он и сегодня обошел своего приятеля-поэта.

Родригес увел Рамиро к ручью. Оба разулись и опустили ноги в прохладную воду. Ветвистое дерево гуаябы, на котором уже созревали плоды, давало густую тень.

– На заводе все в порядке! Там ни у кого никаких подозрений. – Педро увидел ползущую в двух шагах гусеницу и стал швырять в нее камешки. – Все считают, что тебя отправили на сафру в порядке дисциплинарного взыскания. О настоящей причине никто не догадывается. Ревизия, которую мы специально провели, конечно, не выявила недостатков, а на днях на общем собрании за тебя вступились рабочие. Мы на глазах у всех возвратили заводу инструмент, было признано, что "хищение" произошло до тебя. С этой стороны, как видишь, все ока1. И здесь тобой довольны...

1 От английского о'кей".

– Да чего такого я тут сделал? – Рамиро знал, что он отличился, и ему доставляло удовольствие немного порисоваться.

– Ладно уж! – снисходительно заметил Родригес, отметив про себя: если его друг гордится содеянным, значит, сознает, что общественно полезный труд есть надежный метод воспитания. – Помалкивай! Ты потрудился на славу! Доказал, что все понимаешь правильно.

– Знаешь, Педро, вчера срубил двести с хвостиком. Устал так, что сел под эту самую гуаябу, прислонился к стволу... Девушки закончили и ушли, а я – как провалился... Приснилось, что лечу над горами, вместо рук – крылья. Так стремительно, но плавно, и слышу голос любимой, она ведь осталась в Майами. Я тебе еще об этом не рассказывал. Ясно так слышу ее голос! Проснулся, уже темно. Заря, должно быть, только угасла. Сердце стучит, а над головой синсонте поет. Надо было спешить. Могли забеспокоиться, что меня нет. Точно, думаю, спохватились.

– Да! Так оно и было. Хотели уже искать. Все могло случиться. Однако кто-то сказал, что видел тебя спящим у ручья.

– Спал так крепко, что проснулся весь в поту. Вот синсонте выручил, успокоил. Педро, даю слово, никогда такого не слышал. Что мне эта птаха раньше? Для влюбленных. А тут сидел не шелохнувшись... Мать вспомнил... Капитану Родригесу показалось, что голос Рамиро задрожал. – Я в грозу под дождь выбежал из дома, а рядом только что молния ствол каобы пополам расколола... Помню мамино лицо и теплоту груди. Это первое воспоминание в жизни, навсегда запомнилось. Мать несла меня на руках... А эта птица пела, и на душе стало так, как только бывало в детстве, рядом с мамой, И мне показалось, что я и синсонте и есть смысл всего... Я... птица... земля... Педро, моя земля! Ты должен помнить, как о нашей земле говорил падре Селестино. Где он сейчас? Ты его не встречал?

– О нем поговорим как-нибудь в другой раз. А тебе можно позавидовать!

– Да, Педро, это, наверное, и есть счастье, когда такое к тебе приходит...

– Кто как считает. Но то, что ты ощутил, как хорошо ни рассказывай, другому, не испытавшему то же самое, не понять. Я рад за тебя, Рамиро! Вижу, я не ошибся. Пошли, а то девочкам будет трудно снова браться за работу. Сегодня вечером – тебе разрешат отлучиться – приходи в правление сахарного завода, там еще поговорим.

После ужина, когда застрекотали цикады и заквакали кругом лягушки, Рамиро попросил разрешения у бригадира прогуляться до сентраля. К правлению завода он шагал, уже не замечая усталости, которая ощущалась во время ужина. Над головой ярко сверкали звезды, щедро усыпавшие черное бархатное небо. Он предчувствовал, что предстоит серьезный разговор, но не желал к нему готовиться. "Как получится! Я чист! Давно не дышалось так легко", говорил он себе.

Они остались вдвоем – управляющий, молодой парень, переговорив по телефону с Гаваной, попрощался и ушел, и Родригес приступил к делу.

– Вот бумага и ручка, Рамиро. Последнее слово за тобой! Но, если хочешь, подумай еще. Время есть. Мы тебе верим, но дело опасное. Не хотим неволить...

– Педро, кто лучше, чем ты... ты же знаешь! Но... честно... я скажу... Я не все еще понимаю, Педро. Главного не понимаю. Куда Кубу ведет революция, какую конечную цель преследуете вы с Фиделем Кастро? Я хочу понять, но... эти два года... они на многое раскрыли глаза. Там, в Майами, все виделось по-иному, совсем по-иному...

– Постой, Рамиро! Ты сам понимаешь, сколько стоит это твое признание? Нам сейчас и важно, чтобы ты был с нами откровенен. Понимание, настоящее понимание придет к тебе позже. Я не сомневаюсь. А сейчас мы будем считать тебя пока попутчиком. Ты специалист, владеешь сложной профессией разведчика, и я как твой друг и как человек, несущий ответственность за определенную работу, тебе верю. И не только я. Кое-кто еще... Мы знаем твердо: ты снова, второй раз не пойдешь против... не предашь свою землю. Мы уверены!

Рамиро сжал голову руками.

– Что происходит? Как это понимать, Луис Гарсия? – спросил удивленно Педро Родригес, приглаживая пятерней свою густую шевелюру.

– Да нет! Ты же знаешь, что я никогда в своей жизни не читал стихов. Боюсь сбиться. Слушай!

Когда она в лагерь пришла,

сына уже расстреляли...

– Он свою родину предал,

и вы его расстреляли,

тихо сказала мать,

но в лагерь со мною пришли

два его брата

с вами врага будут бить

два закаленных солдата.

О мертвом мне нечего вас спросить

предателя расстреляли,

но поклянитесь собою,

что если отчизне

изменят и эти двое,

то вы их не пощадите.

И, пристально глядя в глаза сыновей,

она им сказала:

– Идите!

– Мануэль Наварро Луна, поэма "Мать". Правильно! – Родригес улыбнулся и тут же сделался серьезным. – Я знаю, что ты так думаешь. Но повторяю, время есть. Дело не из простых. Опасное! Ни я, ни все мы тебя не неволим, повторяю!

– Я уже сказал! – решительно перебил своего собеседника Рамиро. Давно все сказал! Вы тянете! Если не верите... Другое дело...

– Ну что ж, тогда слушай внимательно! Письмо о том, что думаешь и что готов сознательно, без принуждения, напишешь потом. – И Педро Родригес подробно сообщил Рамиро Фернандесу Гарсии план дальнейших действий.

В кафе было, как всегда, шумно. А вокруг уже знакомого нам столика в дальнем углу собралось еще больше народа, чем обычно. Маятник старинных часов раскачивался беззвучно. Лучший шахматист города Луис Гарсия возвратился после сафры в превосходной форме. Вот уже несколько вечеров подряд он выигрывал большинство партий у своего давнего соперника молодого офицера пограничной охраны Фауре Павона. Сражения за шахматной доской сблизили противников, и все знали, что они подружились. Теперь Гарсию и Павона видели вместе и в клубе, и в парке, и на пляже.

Вот и сегодня они вдвоем ушли из кафе, о чем-то оживленно беседуя.

На следующий день Луис Гарсия зашел после работы в знакомый особняк. Там он сказал дежурному, что хочет видеть следователя, поскольку тот должен был выдать ему еще в прошлую среду справку-акт для завода. Часы показывали без десяти шесть. На стульях рядом сидели еще трое: невзрачный мужчина, глубокий старик и молодая женщина. Девять минут седьмого во двор въехал знакомый старенький "форд", из него под охраной двух сотрудников вылез арестованный. Еще через минуту, когда его ввели в дежурное помещение, воздух потряс оглушительный взрыв. Казалось, зашатались стены особняка. Раздался второй, третий... Туг же захлопали двери, в коридор с автоматами в руках выскакивали военные и мчались во двор. В дежурке появился начальник.

– Живо! Всех в камеру! – коротко приказал он дежурному. – Гляди в оба!

– Я тут при чем? Мне нужна справка. Не пойду! – энергично запротестовал Гарсия.

– Так надо, товарищ! Потерпи, пока разберутся, – извиняющимся голосом произнес дежурный, настойчиво подталкивая Гарсию в спину.

Когда щелкнул замок, Луис, усаживаясь рядом с арестованным, которого привезли на "форде", довольно зло произнес:

– Тоже мне "товарищ". Простую справку пять дней выдать не могут.

– Вы что, собираетесь туда? – спросил сосед. Гарсия, делая вид, что только сейчас заметил его, поглядел в лицо арестованного. Тонкие черты безусого лица, широкий лоб, светлые глаза, стройная фигура – киноактер, как охарактеризовал его Педро Родригес. "Верно! Мечтает о Майами", – подумал Луис. Тот не отвел глаз под пристальным взглядом. Лишь слегка улыбнулся.

– На заводе кто-то совершил кражу, до меня еще, а я вот справку никак не могу получить. В это время прозвучали еще два взрыва.

– Где это? – встревожился собеседник.

– Возможно, на заводе... и справка тогда может не понадобиться, сказал Луис повеселевшим голосом, как бы от пришедшей внезапно ему мысли, хотя он превосходно знал, что на полигоне, который находился неподалеку за территорией завода, специально, точно в назначенную минуту подрывали старые боеприпасы.

Наступила пауза. Гарсия выжидал. Сейчас важно не заговорить первым. Но время шло, а его отпущено не так уж много. Луис собрался было рискнуть, как почувствовал, что сосед заерзал на скамье. "Ага! Тоже понимает, что времени мало", – подумал он и тут же услышал торопливый шепот:

– У меня есть деньги. Много! Мне надо послать письмо... обязательно надо... Помогите.

– Да что сейчас делать с ними? Кому нужны песо? – тихо возразил Гарсия.

– Есть и драгоценности... доллары...

Гарсия наклонился к соседу.

– Что надо?

– Отправить письмо. А еще лучше, если зайдете к другу...

– Нет! Не впутывай! Письмо отправлю. Давай адрес и говори, что написать.

– Я заплачу, чико!

– Мне деньги не нужны. Я на хорошем счету. Даже разрешение имею на выход в море. Влипнешь с тобой – и моторку отберут.

Гарсия не глядел на арестованного, но почувствовал, какое впечатление на того произвели последние фразы.

– Хорошо заплачу! Век буду помнить. Не пожалеете, сеньор.

– Нет! – отрезал Гарсия.

– У меня много друзей... Есть и там... – И арестованный, сжав руку в кулак, большим пальцем показал на потолок.

Этот жест означал – "там, на севере, в США". Поэтому Гарсия испуганно осмотрелся, но было очевидно, что их разговора никто не слышал.

– А за что здесь?

– Нигде не работаю. Уже месяц как сижу. Гарсия задумался. В это время за дверью камеры послышалось движение.

– Мой тебе совет – молчи! Ни в чем не признавайся. Раз месяц держат, значит, прямых улик нет. Быстрее давай адрес.

Адрес оказался простым, а текст еще проще: "Жду помощи. Кинтана".

– Это все?

– Да. А где ты живешь?

– В кафе "Оазис" спросишь Луиса Гарсию, шахматиста. Каждый знает

Дверь в камеру распахнулась, и Гарсия первым поспешил к выходу.

Прошел месяц. Возвращаясь поздно вечером из кафе, Гарсия почувствовал: за ним наблюдают. По меньшей мере двое. Гарсия знал, что Кинтану, который подозревался в нелегальном возвращении на Кубу и связях с контрреволюционными организациями, выпустили пять дней назад. С него взяли подписку о невыезде из города. Но он, как только вышел, сумел ускользнуть из поля зрения оперативных сотрудников и замести след.

"Он в городе явно не один. Ему помогают. Если скроется сам, вся операция сорвется, – думал Гарсия, шагая домой. – Но тогда... зачем им понадобилось устанавливать слежку за мной? Именно сейчас? Нет, не иначе он нуждается в помощи, а его люди помочь не могут. Скорее всего Педро прав, расчет его не подвел".

Рассуждения Луиса Гарсии оказались верными. На следующий день Кинтана встретил его у дома.

– Салют, Гарсия! Знаешь, все получилось вдруг как нельзя лучше.

– Ну и хорошо! Зайдем ко мне?

Гарсия жил на втором этаже дома для рабочих, построенного уже после революции. Перед зданием был разбит палисадник, густо заросший высокими кустами липии и бугенвильи. Через них к каждой квартире были проложены дорожки. К входу в квартиру, где жил Гарсия, вела отдельная лестница.

– Не опасно?

– Не бойся. Я один.

Они вошли, Кинтана осмотрелся. Убранство комнат было простым. В спальне – кровать, комод, зеркало над ним, шифоньер, ночной столик с транзисторным приемником "ВЭФ", по стенам фотографии актрис и боксеров. В холле под лампой с абажуром стол, несколько простых стульев, небольшой зеркальный шкаф, книжная полка, столик с телевизором, мягкий диван, из-под которого высовывались рукоятка ружья и ласты для подводного плавания. На телевизоре лежало чучело морской черепахи. Стены были украшены фотографиями Гарсии и его друзей – подводных охотников с трофеями.

– Вчера, чико, в тюрьме появился какой-то капитан из Гаваны, – начал рассказывать Кинтана, пока Луис выставлял на стол ром, бутылки кока-колы чешского производства, еду. – Говорят, в город должен приехать Кастро. Так капитан половину сидевших приказал выпустить. Боятся. – Кинтана опрокинул рюмку рома и запил кока-колой.

– Не такая, как там. Дрянь, верно? – спросил Рамиро.

– Ничего похожего. Там что надо!

– Я так и думал, что ты оттуда. Поэтому и работу найти не можешь.

– С чего ты взял? Ничего подобного! – Кинтана нагло улыбался, щеки покраснели, но было непонятно: то ли от выпитой рюмки чистого рома, то ли от злобы, что проговорился.

– Ладно, это я так, чтобы иметь представление, какую назначать цену. А Кастро действительно на днях будет митинговать у нас на заводе.

Кинтана взял себя в руки, но в следующей же фразе, произнесенной им, Гарсия почувствовал настороженность.

– Ну и пусть. Он знает свое дело.

– Послушай, Кинтана, говори сразу и открыто. Я ведь не мальчик. Понимаю, в чем дело. Здесь всякое может случиться. Ни "зелененькие", ни драгоценности не помешают, если не врешь, что они у тебя есть. Выкладывай, что надо, что ты от меня хочешь. Если смогу, договоримся о цене, и делу конец! – Гарсия видел, что перед ним хитрый, опытный и решительный человек, хотя на первый взгляд этого сказать было нельзя.

Кинтана выпил еще рюмку и, не проронив ни слова, пристально уставился в глаза Гарсии.

– И что ты можешь? – наконец спросил гость.

– Чистые листы бумаги со штампом и печатью завода, чистые бланки удостоверения. Возьму дорого. Не уверен я. Попадешь им снова в руки – ведь выдашь меня.

– Не годится. Деньги, говорю, есть. Здесь надоело, понимаешь? Туда хочу. Туда, где кока-кола настоящая. Понимаешь? Рыбаки знакомые есть? Кинтана рисковал, но, видно, страх перед мыслью вновь оказаться в органах революционной безопасности лишал его терпения и выдержки.

– Рыбаки есть, но... среди них сейчас трудно найти кого надо. Большинство довольны. Да теперь в одиночку никто и не выходит, – ответил Гарсия, растягивая слова, словно обдумывал еще что-то.

– Три кольца с крупными бриллиантами, два золотых браслета, портсигар и сотня новеньких "гамильтонов"1. Но чтобы наверняка!

1 Гамильтон, Александр (1757 – 1804) – государственный деятель США, ближайший сподвижник Вашингтона. Портрет Гамильтона изображен на десятидолларовом банкноте.

– Есть одна возможность, но будет дороже. Рискованно! Зря не хочу пачкаться. Да и человеку, от которого зависит, надо крупно дать.

– Кто он?

– Есть один. С ним-то будет наверняка, если согласится. Но не знаю. Парень молодой, деньги любит... Строгой дисциплиной очень недоволен...

– Лейтенант, шахматист, что...

Но Кинтана недоговорил. Луис Гарсия опрокинул стул, одним прыжком оказался рядом, ударил гостя по скуле, вывернул ему правую руку и вытащил у него браунинг из-за пояса под рубашкой.

– Говоришь, вышел вчера? Подлец! Кому служишь? Тихо! – Гарсия свободной рукой открыл дверцу шкафа и вынул длинный узкий мешочек, набитый дробью. – Отобью легкие – всю жизнь кровью харкать будешь. Откуда тебе известно о шахматисте?

Побледневшее лицо Кинтаны медленно розовело. Он с трудом проговорил:

– Отпусти! Извини. Тебя проверял. Вышел я раньше. Дело ведь серьезное. Кому охота здесь умирать? Боялся, что завалишь, вот и проверял.

– Смотри, гад! На первый раз поверю. Но чуть что, за мной не станет... Выкладывай все из карманов. Ляжешь спать на моей кровати. В той комнате, связанным Понял? Остальные деньги где? За ними вместе сходим. Теперь ты в моих руках.

– Ладно. Делай как знаешь. Только помоги! Очень надо. – Лицо "киноактера" в эту минуту явно не годилось для съемок.

– Если клюнет, договоримся, – решительно сказал Гарсия. – Ему еще добавишь... если нет, сорвется – втройне заплатишь. Мне ведь тогда тоже уходить придется.

В последующие дни Луис Гарсия под видом выездов на подводную охоту – о том, что после шахмат этот вид спорта был его второй страстью, знали все, на безлюдном берегу островка Эскивель создал тайный запас горючего. Затем сообщил Кинтане, что лейтенант Фауре Павон, начальник погранзаставы в рыбацком поселке Ла-Исабель, долго ломался, не хотел брать денег, но когда увидел драгоценности – дал согласие.

В ближайший воскресный день Гарсия и Кинтана с полным снаряжением подводных охотников задолго до рассвета появились на пристани Ла-Исабель. Лейтенант Павон сам проверял документы и сообщил дежурному бойцу, отмечавшему выходивших в море, что у спортсменов все в порядке.

Вечером лейтенант – это для него не составит никакого труда – черкнет против названия их моторной лодки "Манглес" крест, что будет означать: лодка возвратилась в порт. В то время, как предполагалось, перед заходом солнца Кинтана вручит сотню "гамильтонов" Гарсии, высадит его на островке, а сам уйдет в море. Гарсия же пересечет островок пешком до пляжа у маяка "Эскивель" и возвратится в Ла-Исабель на последней шаланде вместе с отдыхающими. Таков был план, сообщенный Кинтане. Однако в действительности расчет строился совсем на другом.

Весь день, пока они стреляли рыбу, готовили еду и отдыхали в ожидании захода солнца, Луис нервничал. Кинтана без труда это заметил, насторожился. Ему решительно не понравилось то обстоятельство, что Гарсия вдруг потребовал выдать ему доллары задого до наступления сумерек, – он сказал, что оставит Кинтану одного с лодкой и уйдет раньше. Все это сработало, и "красавчик", когда подошло время расставаться, изловчился и неожиданно съемочной рукояткой от руля ударил Гарсию по голове, связал ему руки, снес в лодку, побросал в нее снаряжение, завел мотор и, минуя островки, покрытые мангровым лесом, неуверенно направился в сторону Сотавенто. Кинтана намеревался обогнуть коралловый остров слева, выйти в открытое море и, ориентируясь по маяку "Мэгано", идти к банке – отмели Кай-Саль.

Луис очнулся и сразу же почувствовал сильную тупую боль в затылке. Первой его мыслью было: "Легко отделался – черепок, должно быть, вспух, но не раскололся. Значит, пока все идет как надо". Лежа ничком, он попытался пошевелить ногами. Но они, как и руки за спиной, были связаны. Мерно стучал мотор, и лодка легко скользила по небольшой волне. "Если не выбросил за борт, значит, боится остаться один. Не уверен, Ночью в море одному страшно. Подлец! Скорее всего польстился на тысячу долларов. Стало жалко. А может... Кто его знает, что думает этот гад" Волна пошла крупнее, Гарсия с трудом открыл глаза и определил по равномерно вспыхивавшим отблескам на борту, что они уже находятся в зоне действия маяка "Мэгано". Значит, выходят из пролива. Перевернуться на спину стоило огромных усилий. Голова раскалывалась.

– За что? – спросил Луис и испугался своего собственного голоса. "Что думает сейчас обо мне Педро? Стакан бы холодного пива..." – За что?

– Не скули! Еще будешь рад, – ответил Кинтана. – Посмотри лучше, правильно ли идем. Я на море, как рыба в пустыне.

– Денег пожалел, мерзавец! За все, что я сделал, так платишь? Отпусти хоть сейчас. Я не хочу туда. Мне туда нельзя, – умолял Луис.

– Если поможешь, слово даю: деньги отдам! Да еще расскажешь по радио, как пять дней паршивую справку получить не мог и про все другое, и про кока-колу, которую пить нельзя...

– Развяжи! Говорю тебе в последний раз. Отпусти, пока берег рядом. Доплыву...

– Идиот, акулы сожрут!

– Не твое дело Отпусти... Потом пожалеешь.

– Заткнись! Еще угрожать вздумал, – грубо прикрикнул Кинтана.

Гарсия видел, что лодка шла верным курсом – строго на Полярную звезду, поэтому замолчал. Предвкушая удачный исход, он думал: "Погоди, таракан, в золу запрячешься, когда куры пировать станут. Погляжу я на тебя тогда".

К вечеру следующего дня "Манглес" заметили рыбаки с острова Кай-Саль, взяли на буксир, повели в порт.

Как только они подошли к причалу, Кинтана отправился в селение. Возвратился он менее чем через час в веселом настроении. От него попахивало джином, он был чисто выбрит, одет во все новенькое. Вместе с ним в полицейский участок пришел представитель "Рефужи"1, предъявил удостоверение, и Гарсию выпустили.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю