Текст книги "Подруги Высоцкого"

Автор книги: Юрий Сушко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

«Ошибок уже не исправишь…»

Фильмов со своим участием Алла Демидова никогда не смотрит. Вопросом на вопрос отвечает: «А зачем? Ошибок уже не исправишь».

Наверное, она права.

«Моя кличка «интеллектуальная актриса» (кто-то даже обозвал «интеллектуальной овчаркой») – это все клише ролей, которые я играла. Я играла сильных, волевых женщин. Почему я их выбирала? Да потому, что все остальное меня мало интересовало: этот быт, эти маменьки, бабушки, жены и так далее. Я никогда не играла быт. Я его и не умею играть. Потому что тогда надо отталкиваться от себя, а я никогда себя не играла…»

На съемочной площадке вместе с Владимиром Семеновичем Высоцким они как-то не совпадали. «Высоцкий был очень многогранен, а ко мне всегда поворачивался одной и той же стороной, – сожалела Демидова. – Я видела и другие его стороны, но ко мне они отношения не имели».

Хотя в двух фильмах вместе они все-таки снимались. Например, у Евгения Карелова в картине «Служили два товарища». Но в памяти остались лишь прозаичные впечатления: «Раки. Вспоминали с Высоцким, какие прекрасные красные раки в синем тазу подал нам Карелов в Измаиле… Много вспоминали… Володя ко мне, как я к нему в «Гамлете»…»

Был еще один злополучный фильм Михаила Швейцера «Бегство мистера Мак-Кинли», с которым Владимир Высоцкий связывал свои большие надежды, написав к нему большой цикл баллад. О прошлом, о будущем, о настоящем. О жизни и смерти. Но «действие фильма получилось медлительным, даже скучным, – уже после премьеры говорил Высоцкий, – а баллады – они про другое немножко. Их все вырезали и оставили – полторы. Или они не вписались в картину, или кому-то показались негодными… Я посмотрел, да и ушел с половины, потому что там ничего не осталось, просто ножки да рожки. Хотя реклама была громадная, и даже режиссера журналисты спрашивали: а вот, мол, дескать, не будет ли Высоцкий конкурировать с Банионисом?» Я написал трагические песни, нервные, заводные, а фильм получился задумчивым таким, серьезным, на мой взгляд немножко скучным…».

К числу тех, кому баллады «показались негодными», прежде всего, относили автора киноповести Леонида Леонова, который после просмотра первого варианта картины (с балладами Высоцкого) заявил, что испытывает противное ощущение, будто застал в своей кровати чужого мужчину… Но от Государственной премии за фильм-адюльтер Леонов не отказался. Впрочем, в 1977 году подобное восприняли бы как антисоветский выпад.

Кстати, среди лауреатов Госпремии за создание «Мак-Кинли» оказалась и Алла Демидова, исполнявшая крошечную, но яркую роль Потаскушки. Награда была неожиданной. Впрочем, в Георгиевском зале Кремля, где вручали знаки отличия, Демидову занимало другое. Она все гадала: вот Баниониса объявили – Государственная премия присуждается за роль мистера Мак-Кинли, а как объявят ее? Ведь даже в титрах ее безымянная героиня обозначена лишь по роду профессиональных занятий… И вот сейчас на весь зал прозвучит: «За роль Потаскушки Государственную премию СССР…» Но тогдашний премьер правительства Тихонов все же нашелся (или подсказал кто) и сказал просто: «За участие в фильме…»

Демидова работала и дружила со многими талантливыми режиссерами: Ильей Авербахом, Игорем Таланкиным, Юлием Райзманом, Аловым и Наумовым. Но утверждала, что «формирующей индивидуальностью не был никто. У меня не было своего режиссера. И вот эта одна из моих не то что трагических ситуаций – особенностей… Вообще, мне кажется, на актера меньше всего влияют режиссеры… Личность формируется окружением. Поэтому недаром говорят: главное, чтобы была хорошая компания… Я не встречала режиссеров, которые бы видели конкретно образ. Они плывут в каких-то других волнах… Я туда не лезу, в режиссерскую профессию, и очень мало режиссеров, которые понимают актерскую профессию, и если они навязывают свое видение хорошим актерам, они только вредят».

Хотя существовали две фигуры, о которых Алла Сергеевна все же отзывалась с особым пиететом: Тарковский и Муратова.

Первая попытка совместной работы с Андреем Арсеньевичем была неудачной. В «Андрее Рублеве» он предлагал ей сыграть Дурочку. «Но я была слишком глупа, – сокрушается актриса, – да еще было предложено для меня совсем невозможное – писать в кадре… И я сказала: «Никогда в жизни я это делать не буду!» Провальными оказались и пробы на роль Хари в «Солярисе».

Наконец, в «Зеркале» все вроде бы получилось. Но опять-таки с муками, слезами, нервами. И после съемок Демидова заявила: «Никогда больше не буду сниматься у Тарковского».

Подобные же эмоции испытала Демидова после работы с Кирой Муратовой: «Нервно, очень нервно. Но это оттого, что человек живет в состоянии нервного поиска – иди туда, не знаю куда, и принеси то, не знаю что. Процесс этого поиска, особенно когда смотришь на него со стороны, немножко пугает…» Правда, сегодня актриса говорит: «Сниматься к Муратовой пойду не глядя».

В свою очередь, Кира Георгиевна неизменно отзывается о Демидовой в самой превосходной степени: «Она актриса высокопрофессиональная, замечательная… В ней есть актерский покой, а это ничем не заменимо: нет пустой суеты актера для того, чтобы понравиться клиенту. Она не суетится, играет столько, сколько нужно, не переигрывает. Она идеальная профессиональная актриса. У нее, правда, есть свои свойства: она любит подчеркнуть, что роль совершенно не имеет отношения к ее собственному характеру, что она ее не наработала. Она обижалась, что мы мало репетируем. А мне незачем было с ней репетировать, потому что она сразу была такая, как надо».

Демидова долго недоумевала, почему Муратову так задевали ее некоторые актерские «шалости». Например, то, что перед съемкой она не учит текст. А что тут такого? «У меня шпаргалочки вокруг, – объясняла Алла Сергеевна. – Я не хочу загружать память – эта полочка у меня уже загружена стихами, я знаю наизусть много пьес. А Кира, когда узнала о таком моем способе, – обиделась…»

Раз за разом Демидова упрямо подчеркивала: «Я никогда не играла себя… Я играла только образы. Остальные же удручают меня своей предвзятостью, определенностью, одержимостью. Я не умею играть… жизненную конкретность. Мне ближе тот жанр, где, если можно так выразиться, «у Офелии нет насморка», то есть существует некая чистота идеи, концепции. Я не играла саму себя, потому что не знаю, кто я на самом деле. Актер должен быть пуст, и слезы актера должны вытекать из его мозга. А у нас иногда плачут, как крокодилы, а зрители сидят холодные, как собачьи носы».

Правда, однажды попыталась жизненно изобразить Катю в картине «Ты и я» Ларисы Шепитько. Но там все было до обидного случайно. Даже назначение на роль. Когда по мановению руки чиновника из киногруппы окончательно «выпала» Белла Ахмадулина, Юрий Визбор зашел к своей соседке по лестничной площадке и через пять минут привел к Шепитько новую Катю – Аллу Демидову. Высоцкого же в той картине заменил Леонид Дьячков.

…Осеннюю натуру они тогда нагоняли в зимней Ялте. Параллельно там снимался «Остров сокровищ», и эта киногруппа каждое утро на паруснике уходила в море. Оставшиеся на берегу им завидовали. «Мы с Ларисой думали, – вспоминала Демидова, – вот там – кино, там – настоящая жизнь, пираты, а что мы снимаем – по подворотням, в лужах… Как-то в воскресенье мой партнер Юрий Визбор отправился на этом паруснике. Вечером мы встречаем его в порту, а Визбор вдруг молчком, мимо нас – в гостиницу! Я говорю: «Лариса, ну, может, человек в туалет захотел…» Оказывается, Юра сочинил песню, но под рукой не было чем записать, и он пробежал мимо нас, ни слова не говоря, чтобы она у него не ушла из головы. Когда на концерте его памяти объявили, что эту песню – «Черная монашка мне дорогу перешла…» – он посвятил Алле Демидовой, я подпрыгнула до потолка».

Так в молодости она радовалась, предположив, что песню «А на нейтральной полосе цветы необычайной красоты…» Владимир Высоцкий посвятил именно ей.

25 июля 1980 года

На утреннюю репетицию она, как обычно, безнадежно опаздывала. Бежала, боясь сломать каблуки. У служебного входа ее остановил Алеша Порай-Кощиц, заведующий постановочной частью:

– Не спеши.

– Почему?

– Володя умер.

– Какой Володя?

– Высоцкий. В четыре часа утра.

И – глаза, полные слез.

«Репетицию отменили. Сидим на ящиках за кулисами. Остроты утраты не чувствуется. Отупение. Рядом стрекочет электрическая швейная машинка – шьют черные тряпки, чтобы занавесить большие зеркала в фойе…»

(из дневника А.Демидовой)

На собранном вскоре после похорон Высоцкого заседании художественного совета театра Любимов требовал, чтобы все подумали: каким может быть, каким должен быть спектакль в память ушедшего товарища. Первой взяла слово Алла Демидова:

– Для меня ушел партнер. Единственный человек из актеров, который нес пол. С ним было легко вести женскую тему. Сцены Гамлета с Гертрудой у нас, если мы были в хорошей форме, шли очень точно. И я думаю, не сыграть ли сцену с голосом Гамлета, который остался в записи?..

Эту идею на лету подхватил Смехов: «Это хорошо, очень театрально! Призрак!»

Но Демидова отмахнулась и говорила дальше:

– Сегодня мы все под впечатлением этих тяжелых дней. Но мне кажется, работая над спектаклем, нам надо приподняться над этой трагедией. У Гейне, по-моему, есть замечательные слова: «Мир раскололся, и трещина прошла по сердцу поэта». Его смерть завершила трагический этап нашего поколения. А ведь начинали мы так весело, карабкались весело по гладкой стене, надеясь дойти до вершины. Срывались одни, продолжали карабкаться другие. Перестали лучшие, кому бог дал талант, срывались на самой высокой ноте. Шукшин, Лариса, Володя… Завершен круг… Теперь я вообще не знаю, как жить с людьми в профессии. Может быть, мы найдем еще второе дыхание, не знаю.

На последнем спектакле «Гамлета» было жарко, душно. Петров сидел за кулисами и говорил: «Фронтовые условия». Это не вязалось с его видом, и я пошутила: «Да, Игорь, по тебе это особенно видно». И хотя усталость осталась, но эта шутка изменила наше самочувствие. И уже после спектакля я сказала: «А слабό, ребята, сыграть еще раз, заново?» А Володя, – у него было такое качество: как нож идти через все, всех, – посмотрел на меня своими пронзительными глазами и сказал: «А слабо…» – вяло, горько…

А потом вся труппа разъехалась по отпускам. Нужно было отдышаться, прийти в себя, протрезветь, понять, как жить дальше.

Демидова отдыхала в Репино. Там, в маленьком пансионате под Ленинградом, ее и отыскал старый знакомый, работавший в газете «Советская Россия»:

– Алла, у нас главный редактор в отпуске. Если сможешь за день сделать подвал про Высоцкого, то…

«Мы же не могли даже некролог про Высоцкого напечатать. Я говорю: «Давай». У меня были дневники. И я написала…»

Это были фрагментарные, отрывочные, такие мозаичные заметки. Самое первое впечатление, например:

«Я вспоминаю Володю, когда он пришел в наш только что организованный Театр на Таганке. Он стоял на лестнице после спектакля «Десять дней, которые потрясли мир», стоял с неизменной своей гитарой и пел недавно сочиненную песню «На нейтральной полосе цветы»… Мы бежали мимо, торопясь по своим делам, а он стоял и пел. Пел просто от хорошего настроения, от молодости, от здоровья, от надежды, от легкой влюбленности, оттого, что не петь не мог, даже если слушатели пробегают мимо…»

Публикацию назвали нейтрально – «Таким запомнился». Потом главный редактор газеты вышел из отпуска, доброго знакомого актрисы – инициатора публикации о Высоцком – за своеволие уволили.

Реакция друзей, знакомых, коллег на заметки Демидовой была различной. Кто-то вспоминал давнишнюю, наделавшую много шума публикацию «О чем поет Высоцкий?», опубликованную именно в «Советской России» в далеком 1968-м:

– Они что, грехи свои перед покойным решили замолить?

Кое-кто, ах да, все тот же Валерий Золотухин, не удержался, чтобы не поехидничать: «Началась конкуренция у гроба… Кто скажет первый… Кто напишет скорее, кто вперед оправдается…»

Каждый, кто был причастен к рождению спектакля «Владимир Высоцкий», считал себя полноправным соавтором, и очень боялся, что именно его не услышат, не поймут, оттеснят в сторону. Но, в конечном счете, за все отвечал главный режиссер.

Когда разразился грандиозный скандал и мемориальный спектакль оказался перед угрозой окончательного запрета, а Юрий Любимов – на грани увольнения, на заседании художественного совета Демидова безапелляционно заявила: «У меня, как у слабой женщины, мысли путаются, я думаю всегда: с одной стороны… с другой стороны… Я знаю, несомненно и совершенно точно, что если будет заявление об уходе Любимова, то будет заявление и мое, и моих товарищей. Это сомнению не подлежит… Когда писателя не печатают, он волен писать в стол, потому что «рукописи не горят». То же самое – композитор. А у нас профессия, что, когда мы не работаем – нас нет. Тут говорят: бороться. С кем?.. Если запретят спектакль, мы вольны играть его как вечер памяти нашего друга».

«Владимир Высоцкий» был важен для них, актеров и постановщиков как моральная, этическая исповедь, в которой они душевно очищали себя – и от повседневности прорывались к истине. А за собой вели сидящих в зале.

Алла Сергеевна рассказывала: «Все актеры, которые были на сцене, видели Высоцкого перед собой, перед своими глазами. Ведь, чтобы сыграть, нужно было этот фантом отделить от себя, и только тогда он передается зрителю. И Высоцкий как фантом присутствовал в театре. И не только на сцене, но и в зале. Даже было страшно! Не только мы, актеры, это чувствовали, но и зрители. А потом все стало стираться – его черты лица, реакция, голос…»

«Высоцкий играл анахатой – грудной чакрой»

Взрослея, Гамлет у Высоцкого становился мистиком, считала Алла. Ощущение «постою на краю» и что за этим краем все больше и больше начинало его волновать. После первой клинической смерти она спросила его, что он чувствовал при возвращении в сознание.

– Сначала – темнота, – мучительно вспоминал Владимир. – Потом ощущение коридора, я несусь в этом коридоре, вернее, меня несет к какому-то просвету. Он все ближе, ближе, превращается в светлое пятно; потом – боль во всем теле, я открываю глаза – надо мной склонившееся лицо Марины…

Нечто подобное она уже читала в книжке «Жизнь после жизни». Дома перелистала, и ее поразила схожесть ощущений у всех возвращающихся «оттуда». Когда она сказала об этом Высоцкому, он живо заинтересовался.

– Неужели не читал?

– Да нет, как-то пропустил.

– Странно… Это что, Вознесенский вложил в тебя слова: «Вы все – туда, а я – оттуда»? Ну, в «Реквиеме»?

– Да нет. Это я так придумал. Кажется…

Любознательность в нем была необычайная, к новым знаниям Высоцкий был жаден. Он первым в театре, говорила Демидова, узнавал сенсацию или открытие какое-нибудь и очень любил об этом рассказывать. Она знала: «Если его не цепляло, он разговор не поддерживал: просто поднимался и уходил, но если ему было интересно, впивался в собеседника и выжимал его до последней капли. Опыт – и творческий, и житейский – Володя черпал отовсюду… Об экстрасенсах, например, я впервые услышала от него».

Она очень глубоко, серьезно – как и всяким делом, которым занималась, – в свое время увлеклась экстрасенсорикой. Потом стала убеждать всех, что это здорово помогает в профессии, защищает нервную систему. Пыталась с помощью каких-то буддистских и йоговских упражнений контролировать выброс психической энергии, заинтересовалась гипнозом, узнав секрет: «Если в зале есть 30 процентов гипнотизируемых – зал ваш, а если их нет, будь вы хоть Мессингом, ничего сделать не сможете».

По ее мнению, любому человеку, который выходит перед тысячной толпой, чтобы удерживать общее внимание, без повышенной энергетики не обойтись. Недаром все рок-певцы экспериментируют с наркотиками или ищут соответствующие методики, занимаются психологией, медитируют…

Глядя на коллег, она пыталась преломить в них буддийские истины. У каждого человека семь чакр, они расположены по линии позвоночника. Актеры пользуются в основном нижней – сексуальной. И ведь действует! Иногда так темпераментно играют, что даже попы сжимаются. Зрителям такого типа исполнители очень нравятся. Высоцкий же играл анахатой – грудной чакрой. Она бьет энергией, как луч карманного фонаря. Поэтому сбоку ее не чувствуешь, и зрители, сидящие в зале по краям, ничего не воспринимали, а у тех, что в центре, мурашки по коже бегали.

– Конечно, – рассуждала Алла Сергеевна, – бывает, и нередко, что с ума сходят. Если играют себя в предлагаемых обстоятельствах. Имею в виду, конечно, трагические роли. Если ты играешь себя в бытовых ролях, то бога ради, на здоровье, ничего не случится. А если роль требует энергетической отдачи, то…

Алкоголь, конечно, в какой-то степени спасает. Лично я этого не понимаю, поскольку просто заболеваю от спиртного, организм не принимает… Но понимаю, что после напряжения нужна какая-то разрядка. Меня всю жизнь мучают бессонные ночи. Расслабляюсь тем, что раскладываю пасьянсы, разгадываю кроссворды, смотрю из окон на Тверскую. Частенько, когда люди уже идут на работу, я успокаиваюсь и ложусь спать.

Одной из первых она пришла в лабораторию академика Спиркина в Фурмановом переулке, что за театром «Современник». Дружила с очень многими сильными экстрасенсами.

– Сам Спиркин ничего в этом, конечно, не понимал, просто имел высокий статус, а нам, начинающим, нужна была, как сейчас говорят, «крыша», – вспоминала актриса. – Меня всегда тянуло к таким людям. В этой лаборатории я была много лет… Один из самых сильных был Носов. Он потом стал изучать герань – как герань реагирует, предположим, на убийство человека и распознает убийцу. А раньше мы с ним занимались врачеванием: он со своей женой Светой лечил, а я им ассистировала. Я сидела в углу, и они от меня брали энергию, я была как медиум. Иногда просили поставить диагноз… Но порой чужая болезнь переходила ко мне, и тогда Носовы меня «чистили».

В подтверждение своей повышенной энергетики Демидова приводила пример: «Моя мама жила на Профсоюзной улице – это далеко от меня. Трудно туда ехать, все время заторы. И я мысленно иногда заходила в ее комнату и видела, что она делает, как себя чувствует. Потом по телефону мама подтверждала, насколько все совпадает…»

Коллеги-медиумы рассказывали Алле Сергеевне, что когда-то, в прошлом, она была актером в Древней Греции, алхимиком в Средние века, причем всегда было какое-то предательство, которое впоследствии следовало изжить.

– Не знаю, изжила ли, – сомневалась Демидова, обращаясь к своему «лабораторному» периоду жизни. – Но вообще, предательство для меня – самый страшный грех. Я его не прощаю. Иногда мои близкие жалуются на меня, что я внезапно прерываю с людьми отношения. Наверное, это все в детстве было заложено… Возможно, это предательство потом заставило меня позже играть в «Медее», где героиня вначале предает отца и брата, а потом оно к ней бумерангом возвращается…

Хотя, конечно, предательство – это субъективное понятие. Этические границы каждый устанавливает для себя сам. А зависит это от некоего органа, который мы не знаем, где он находится, как не знаем, где находится душа или ум. На самом деле все зависит от культуры, от воспитания и провидения. Каждый человек должен какую-то миссию исполнить. Одному нужно детей воспитывать, другому – на сцене играть. А если человек противится тому, что ему суждено, обязательно заболевает.

В минуты самопогружения, случалось, ее навещали воспоминания и размышления о Владимире: «Высоцкий был разный – до болезни (так назовем) – жесткий супермен, и я не любила его таким. Но после болезни у него было очень обостренное чувство вины, и в это время из него можно было веревки вить… Высоцкий жил, самосжигаясь. Его несло. Я не знаю, какая это сила, как она называется: судьба, предопределение, миссия? И он – убеждена! – знал о своем конце, знал, что сердце когда-нибудь не выдержит этой нечеловеческой нагрузки и бешеного ритма. Но остановиться не мог».

…Конечно же, покровительствуя чудакам с Фурманового переулка, академик Спиркин рисковал. Тем более что в его «лабораторию» спокойно проникали все, кому не лень, просто с улицы.

– Однажды, – с грустью рассказывала Демидова, – пришла женщина, кандидат наук, логопед, детский психолог. После пережитой клинической смерти она стала замечать за собой какие-то странные вещи: у нее спросят, она отвечает советом, и это сбывается. Она осталась у нас и была довольно сильной ясновидящей, очень многому научилась, но стала использовать этот дар в корыстных целях, в запретных вариантах. Она стала «черная», потом потеряла дар, и ее судьба не сложилась. Тут надо быть очень чистым человеком. В какой-то степени я поняла, что дверь, в которую мы тогда стучались, для нас пока закрыта, и рядом с ней начинается шаманство. Чего я терпеть не могу. И я отошла от этих людей, от этих проблем…

Но песню Высоцкого о вещей Кассандре Демидова продолжала любить и помнить, особенно рефреном идущие слова:

 
Но ясновидцев – впрочем,
               как и очевидцев, —
Во все века сжигали люди
               на кострах!..
 

И абсолютно верила в силу небесных покровителей: «Когда-то ко мне было много поползновений со стороны черных людей. Но им было сказано: «Не трогать, она защищена…»

В середине 70-х, во время гастролей Таганки в Болгарии, Демидова попросила помочь ей встретиться с Вангой. Прорицательница говорила с ней о мелочах, а об общей судьбе – ни слова. Но, прощаясь, обняла актрису, сказала какие-то вещи, казалось бы, ничего не значащие в жизни, провела рукой по ее спине, велела не ходить на каблуках, и тогда все будет хорошо.

«В Москву я вернулась совершенно другой, – вспоминала Алла Сергеевна, – меня никто не узнавал. Вернулась человеком более спокойным. У меня не было вопроса отца Сергия – есть ли что-то там, за чертой, а был ответ Гамлета – да, есть».

Откуда в человеке живет такая страсть к мистике, к чуду? Может быть, атавизмом аукается древняя духовная традиция? Ведь культура – это всего лишь совокупный духовный опыт человечества разных эпох. И всегда в культуре сосуществовали разум и чудо, знание и слепая вера, прагматизм и романтика, рассудочность и интуиция, аскетизм и чувственность.