Текст книги "Станция назначения - Харьков"

Автор книги: Юрий Кларов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Резолюция на отношении Светозарова

директора департамента:

"В.С.Светозарову. Против ареста и этапирования

О.Г.Мессмера в Омскую следственную тюрьму не

возражаю.

Члену совета департамента Ф.Д.Барсову. Прошу

вопрос о возможности поддержать ходатайство вдовы

господина Горлова о назначении ей ежегодного пенсиона

и едино временного вспомоществования тщательно

изучить с учетом основательности оного, а равно с

учетом стесненного финансового положения

правительства".

Записка генерала Волкова

начальнику Омского губернского управления

государственной охраны Светозарову

Милостивый государь Владимир Семенович!

Счастлив буду видеть Вас у себя в ближайшую

среду на обеде. Жду к трем часам дня. Будут только

свои и подполковник Винокуров, вчера приехавший из

Екатеринбурга. Для Вас имеются кое-какие приятные

новости.

Ванда Стефановна шлет поклон и выражает надежду,

что мое приглашение не нарушит Вашего привычного

распорядка, которого Вы так тщательно

придерживаетесь. На это же надеется Ваш покорный

слуга

Г.Волков.

Глава четвертая

Три кляксы,

две любви и один ангел

I

– Как, говоришь, в Ветхом завете? Вначале было слово, а уж потом всяческие дела пошли?.. Вот и у нас с тобой... Спервоначала ты мне план розыска представил, а там и за дело принялся. Да как принялся! И месяца не прошло, а Глазукова уже пришибли... Молодец, Леонид Борисович!

На этот раз в широкой улыбке Ермаша было столько благожелательного простодушия, что его, пожалуй, хватило бы с лихвой Иванушке-дурачку и на царевну, и на жар-птицу и на обоих старших братьев. Ермаш лучился простодушием, а его широко распахнутые, наивные, как у младенца, глаза смотрели на меня с восхищением.

У Рычалова так не получалось. Куда там!

– Аукнулась табакерочка-то, а?

– Аукнулась.

– А с ней и все остальное?

– Сейф, что стоит в спальне, полностью очищен. Второй сейф убийца не открывал.

– Та-ак.

Ермаш помолчал.

– Ты только на меня не обижайся.

Он потер ладонью свежевыбритые щеки, словно стирая с них наигрыш простодушия и наивности. Лицо его сразу же стало серьезным и усталым.

– Я ведь все это не в упрек тебе, – примирительно сказал он.

– В похвалу?

– И не в похвалу. За что хвалить-то? Прошляпили Глазукова. Факт. Грустный факт. Но в вину тебе не ставлю. Просто с языка сорвалось. Уж характер у меня такой – шпынястый. Да ты и сам про то знаешь. Так что к сердцу не принимай. Розыск – дело такое: будь хоть о семи пядей во лбу, а всего не угадаешь. И так прикинул, и эдак. Вроде все верно, а на поверку вон как получилось. Ежели откровенно, то я бы на твоем месте шкатулку тоже вернул. Попробуй угадай, что Глазукова прихлопнут.

Пожалуй, с Ермашом было все-таки легче работать, чем с Рычаловым. Этот, по крайней мере, мог себя представить на месте другого.

– Бумаги уже смотрел? – спросил я.

– Те, что из Екатеринбурга прислали, читал. А те, что по убийству Глазукова, – нет. Руки еще не дошли. Видишь что творится? – он кивнул на загромождавшие стол папки. – Выяснил обстоятельства убийства?

Все установленное можно было изложить в нескольких фразах. По словам Филимонова, которые подтверждались сотрудниками нашего поста наружного наблюдения, он отправился на свадьбу в начале пятова, почти за два часа до конца рабочего дня. Кухарка Глазукова ушла домой на час раньше. Таким образом, после четырех член союза хоругвеносцев оставался дома один и чем-то занимался в своей мастерской (кажется, вставлял выпавший бриллиант в кольцо, которое накануне принесла ему старая клиентка – жившая неподалеку чиновница).

Опрошенные Павлом Суховым старший поста наружного наблюдения агент первого разряда Прозоров и его напарник агент третьего разряда Синельников показали, что минут через пятнадцать – двадцать после ухода приказчика к Глазукову приехали на извозчике старик и пожилая женщина. Старик высокого роста, худощавый, с тростью. На нем было летнее однобортное пальто с закрытой застежкой и бархатным черным воротником и коричневая фетровая шляпа. Спутница его, похоже из мещанок, без каких-либо характерных примет, щеголяла в белой батистовой блузе и длинном, до пят, платье без рукавов, какие носили в Замоскворечье лет шесть-восемь назад. Старик как-то навещал Глазукова. Женщина же со времени установления нами поста наблюдения появилась здесь впервые. Пробыли они в доме около получаса, а потом уехали в поджидавшей их пролетке, причем Глазуков проводил их до извозчика и даже подсадил даму. Затем его навестили мастеровой с сыном, которые сбывали через лавку зажигалки собственного производства. Эти пробыли несколько минут. А вскоре после того, как Проворов отпустил напарника домой пообедать перед самым закрытием лавки, он заметил подошедшего со стороны Большого Бронного проезда брюнета с бородкой и усами, лет двадцати – двадцати пяти. По одежде его можно было принять за студента института гражданских инженеров темно-зеленая форменная куртка с малиновыми выпушками, такая же фуражка с бархатным околышем, заправленные в сапоги диагоналевые брюки. В правой руке он держал что-то вроде коричневого портфеля или маленького саквояжа. Этого молодого человека Прозоров раньше у Глазукова не видел. Студент, словно прогуливаясь, прошелся вдоль переулка, миновав дом Глазукова. Затем, так же не спеша, вернулся и позвонил. Ювелир тотчас же отворил ему и пропустил в прихожую. Этот посетитель пробыл дольше предыдущих – около часа – и ушел непосредственно перед возвращением с обеда Синельникова. Покинув дом ювелира, студент быстрым шагом направился к Большому Бронному проезду, настолько быстрым, что Прозоров, заподозрив что-то неладное, даже пожалел, что нет Синельникова и нельзя проследить за ним. ("Трое суток ареста за нарушение порядка несения службы, – коротко сказал Ермаш. – Обоим".).

Глазуков посетителя не провожал. Студент сам закрыл за собой дверь.

Примерно через полчаса после ухода студента к ювелиру наведался, как выяснилось, одолжить свечей его сосед Петельников. Он несколько раз звонил в дверь, но ему не открыли. Решив, что Глазукова нет дома, ушел. Вернулся через полтора часа, но ему снова не открыли дверь. Свет в окнах не горел. Больше у дома члена союза хоругвеносцев до утра следующего дня никто не появлялся.

Из всего этого следовало, что Глазукова убили приблизительно в половине седьмого вечера, что совпадало с заключением судебно-медицинской экспертизы: "заполошенный медик" все-таки внял моему настойчивому совету и в тот же день представил все необходимые документы.

Когда Глазукову звонил сосед, того уже не было в живых. Не вызывало также никаких сомнений, что убийство совершил человек, который пришел к ювелиру перед закрытием лавки.

Все это было ясно.

Но уже в самом начале дознания выяснилось одно странное обстоятельство, в котором мы так и не смогли толком разобраться.

Опрашивали соседей Глазукова – было опрошено около пятидесяти человек, – мы наткнулись на портного Семенюка, который уже лет десять снимал маленькую квартиру в доме на противоположной стороне переулка, наискосок от ювелира.

Около семи часов вечера Семенюк, поливавший цветы, которые стояли у него на подоконниках окон, выходивших в переулок, заметил, как от Глазукова вышел какой-то человек. По времени им мог быть только убийца ювелира, а Семенюк категорически утверждал, что цветы он поливал именно в это время не раньше и не позже. ("Цветы, граждане-товарищи, не люди какие: по божеским установлениям живут, к порядку приучены. Вянут они без порядка. Для них что старый строй, что новый, а, будь любезен, полей в положенное время, без запоздания. Потому и говорю: семь часов пополудни было...")

Портной довольно подробно описал внешность незнакомца, особенно его платье. И то и другое во многом не совпадало со свидетельством Прозорова.

По показаниям Семенюка, человек, который вышел из дома Глазукова, был одет не в тужурку института гражданских инженеров, а в темный шевиотовый френч с надстроченными карманами с большими клапанами, какие носили во время германской войны земгусары, то есть сотрудники союза земств и городов. Пояс на этом земгусарском френче был тоже шевиотовый с костяной пряжкой. Из кости и пуговицы. Костюм дополняли офицерские серовато-синие шаровары и черные хромовые сапоги на высоких каблуках.

На осторожный вопрос Павла Сухова, не ошибся ли он, Семенюк развел руками:

"Обмишулиться всякий могет, да только не в своем деле, гражданин-товарищ. В своем деле не обмишулишься, потому как свое".

"Всякое бывает".

"Всякое, да не всякое. Я ж не в учении. Я ж четверть века портняжу. И пальцы портняжьи, и зад, извините за невежество, и глаз. Увижу, к примеру, кого – как личность определяю? По одеже. Вы как скажете? "Гражданин-господин из бывших гуляет". А я: "Визитка цвета маренго променад совершают". Или: "Редингот от Либермана шествует". Или: "Однобортный сюртук с черным французским шелком за терракотовой юбкой со вшитыми карманами ухлестывают". Ремесло завсегда ремесло..."

Семенюк сказал, что "шевиотовый земгусарский френч" "смотрелся" не на двадцать – двадцать пять, а на все тридцать годков, ну, может, малость поменьше. Усы "френч", верно, носил при себе, английские, щеточкой. А вот бородки на "френче" не было. Бритый подбородок был у "френча".

Не менее важным в показаниях портного являлось утверждение, что человека, вышедшего от Глазукова, он видел и раньше.

"Где?" – спросил Сухов.

"А здеся".

"Где "здесь"?"

"На Козихе, где ж еще? Впервой заприметил его в чайной Общества трезвости, что на Патриарших прудах. Сидел он вместях с "солдатскими шароварами в вытяжных сапогах" да кипяточком баловался".

"И еще раз видели?"

"И еще. Вдругорядь в переулке его заприметил. Вон у той тумбы стоял. Курил и с каким-то пацаном разговаривал".

"Одет был так же?"

"Не. Шаровары и сапоги, как и тогда, а замест земгусарского френча китель офицерский. Без погонов, понятно, потому как погоны еще в семнадцатом отменены".

"А борода на "кителе" была?"

"Не".

"Одни усы?"

"Не".

"Что "не"?"

"И усов не было".

"Как не было?!"

"А вот так, товарищ милицейский. Ни бороды, ни усов".

"Вы уверены?"

Портной обиделся:

"А я когда не уверен, языком не болтаю".

"Но, посудите сами, куда же он мог деть усы? В карман сунул, что ли?"

"Не могу знать".

"Ерунда же получается".

"Может, и ерунда, а только бритый "китель" был. Как есть бритый".

"Люди бывают похожими".

Портной не возражал.

"Так, может, обознались? Одного за другого приняли?"

"Но, не обознался".

"Но как же тогда все это объяснить? – пытался свести концы с концами Сухов. – Усы-то за два-три дня не вырастают. Сами знаете".

"А чего не знать? Премудрость не велика".

"Ну так как же?"

Портной только кряхтел и стоял на своем: за несколько дней до того, как он увидел незнакомца выходящим от Глазукова, у того не было ни усов, ни бороды.

Ни объяснить, ни отбросить показания Семенюка я не мог. Но Ермаш, считавший, что если в жизни и бывают загадки, то только потому, что их придумывают, подошел к делу достаточно прозаически:

– Небось твой Семенюк за воротник закладывает?

Действительно, по отзывам соседей, портной был горьким пьяницей. Трезвым его видели редко, разве что в церкви. Не "просыхал" он и всю последнюю неделю.

– И до белой горячки допивался? – полюбопытствовал Ермаш.

Такое тоже случалось. Дважды.

– Так чего ты себе и мне голову морочишь? С пьяницы какой спрос? Мой крестный говорил: "Выпьешь рюмку-другую да и слушаешь – то ли корова рычит, то ли в животе бурчит..." – Он засмеялся. – Нет, Косачевский, у таких глаза вразбежку, а мозги набекрень. Он не то что усы, а "Ивана Великого" не приметит. Есть у тебя показания Прозорова? Есть. Может, еще кто его видел? А портного этого оставь – запутает. Как был убит Глазуков?

Тут было все более или менее ясным.

Никаких следов борьбы в прихожей у Глазукова не обнаружили. Похоже, ювелир принял убийцу за обычного клиента. Возможно, знал его раньше. Во всяком случае, Глазуков провел молодого человека в контору, где между ними состоялся какой-то разговор (ювелир сидел в кресле). Во время этого разговора убийца неожиданно нанес сильный удар кинжалом. Когда смертельно раненный Глазуков сполз на пол, тот, видимо, не уверенный, что хозяин лавки убит, выстрелил в него в упор через квадратную диванную подушечку – такие на Украине называют "думками". Затем он вынул у Глазукова из кармана халата связку ключей, прошел в спальню, открыл сейф, переложил все находившиеся в нем драгоценности к себе в портфель или саквояж, вымыл руки и преспокойно покинул дом ювелира.

– Кажется, и пулю и гильзу кашли?

– Совершенно верно.

– Какому-нибудь оружейнику показывали?

– Показывали. Пуля с закругленной верхушкой. Такие употребляются и для браунинга, и для маузера, и для кольта. Кроме того...

– Калибр? – прервал Ермаш.

– Вот тут одна зацепочка. Оружейник считает, что девятимиллиметровый патрон использован для пистолета меньшего калибра, возможно браунинга калибра семь и шестьдесят пять. Уж очень вытянута пуля, да и отпечатались на ней не только поля, но и дно нарезов ствола.

– Это тебе ни черта не даст, – сказал Ермаш.

– Почему?

– Толком не налажен выпуск патронов ни для револьверов, ни для пистолетов. Винтовочные вовсю гонят, а эти – нет. Патронами другого калибра, как правило, и у нас, и в МЧК пользуются. По этому признаку можешь и меня заподозрить. Вот, полюбуйся. – Он выдвинул ящик и высыпал на стол пригоршню лоснящихся от густой смазки патронов. – Видишь? В свой кольт вгоняю. – Он смахнул патроны в ящик письменного стола, брезгливо вытер испачканную смазкой ладонь носовым платком, помолчал. – Ты почему считаешь, что он только один сейф открывал? Потому, что ничего не взял из другого?

– Не только.

– А что еще?

– Кровь. На том сейфе, что в спальне, мазки крови на дверце. И на ручке кровь. А на другом – ни пятнышка. Да и лежало в нем, по словам Филимонова, все в прежнем порядке...

– Выходит, знал где искать?

– Выходит, знал. И где искать, и что искать. Да и когда убивать, тоже знал. Конец дня, Филимонов на свадьбе, один из наших людей ушел обедать...

– Предполагаешь, он знал, что мы наблюдаем за домом Глазукова?

– Во всяком случае, не исключаю этого.

– Действовал хладнокровно. Не торопился.

– Перед уходом даже руки в спальне вымыл. У Глазукова там шкаф-рукомойник стоит...

– Как с отпечатками пальцев?

– Бесцветных нет, а отпечатки окровавленных пальцев имеются, но плохие, смазанные. А где несмазанные, там такой густой слой крови, что папиллярных узоров не различишь.

– Ни одного годного для сличения?

– Ни одного.

– Ищейку привозили?

– Попусту. Следа не взяла. То ли нюхательный табак, то ли еще какая пакость.

– М-да-а, – протянул Ермаш. – С какой же стороны собираешься приступить?

– Со всех четырех, – сказал я.

Но Ермаш шутки не принял. Он был настроен более чем серьезно и хотел получить исчерпывающее представление о том, о чем не могли пока получить такого представления ни я, ни Борин.

– Как считаешь, не Кустарь ли здесь расстарался?

– Да нет, пожалуй. Не похоже.

– Ну, мог не сам, через кого-либо.

– Проверим, конечно, но не похоже, – повторил я.

– А какие еще возможны версии?

– Версий-то предостаточно. Возьми хотя бы Корейшу.

– Корейша?

– Я тебе о нем говорил в связи с ограблением Харьковского музея.

– Махновец?

– Да, организатор "Тайного союза богоборцев". Его друзья в семнадцатом храм Христа Спасителя взрывать собирались...

– Ну как же, помню. Твой однокашник. Ты с ним в Гуляйполе встречался.

– Вот-вот. Пожалуйста – готовая версия. Ведь целый ряд вещей, которые находились после ограбления поезда у Корейши и предназначались им для Всемирного храма искусства, вдруг оказались у Глазукова. Как? Почему? Каким образом? Неизвестно. Может, после убийства ювелира они вновь вернулись к Корейше... Так что предположений хватает. Будем проверять.

Ермаш старался ничего не упустить из того, что имело или могло иметь отношение к убийству Глазукова, и все-таки у меня создалось впечатление, что события, которые произошли в 1919 году в Екатеринбурге и Омске, его интересовали значительно больше. Мне тоже казалось, что документы, присланные из Екатеринбурга агентом первого разряда Ягудаевым, многое проясняют и еще больше смогут нам дать, когда их прокомментирует Елена Эгерт.

Я не сомневался, что бесславно закончивший в Екатеринбурге свою филерскую карьеру старший инструктор осведомительного отдела Омского управления государственной охраны Горлов, к своему несчастью, стоял на правильном пути. Серьги-каскады, которыми потрясла избранное омское общество любовница коменданта колчаковской столицы Ясинская, безусловно, принадлежали "Алмазному фонду", куда были пожертвованы госпожой Бобровой-Новгородской. Опознав их, старуха не ошиблась, как в дальнейшем пытался уверить директора департамента милиции непосредственный начальник покойного Горлова Светозаров, поставленный перед дилеммой: или истина, или карьера.

Именно поэтому Горлова и подругу Ясинской – Лерер, на молчаливость которой, видимо, не рассчитывали, постарались в Екатеринбурге убрать. И устроил "несчастный случай" на железнодорожной станции не кто иной, конечно, как начальник Екатеринбургского отделения контрразведки Винокуров. Он же, посулив излишне ретивому начальнику Омского управления государственной охраны Светозарову дружбу всесильного коменданта Омска генерала Волкова и связанное с этим повышение по службе, подбросил тому на выбор две весьма удобные версии. По одной расхитителем сокровищ был Галицкий (ищи ветра в поле!), по другой – бывший однополчанин начальника Екатеринбургской контрразведки Олег Григорьевич Мессмер, у которого Винокуров в тысяча девятьсот двенадцатом году похитил и увез в Варшаву невесту.

Не знаю, чем страдал в своей жизни приятель Олега Мессмера, но, во всяком случае, не избытком совести.

С Екатеринбургом была налажена вполне приличная телеграфная связь, поэтому еще до убийства Глазукова я переговорил по прямому проводу с Ягудаевым, поручив ему собрать дополнительные сведения о деятельности группы Галицкого на Урале и в Сибири, а также о судьбе всех лиц, причастных к истории с серьгами-каскадами.

Как выяснилось, Ягудаев к тому времени уже располагал кое-какими новыми данными. Некоторые сведения о Винокурове я получил от Хвощикова.

– Генерал Волков эмигрировал? – спросил Ермаш.

– Покуда точно не установлено. Есть сведения, что убит в бою год Олонками в декабре девятнадцатого.

– А Винокуров?

– Вместе с Гришиным-Алмазовым был послан Колчаком через линию фронта с заданием к Деникину. Оба добрались благополучно. Когда Гришина-Алмазова назначили комендантом Одессы, Винокуров был там начальником контрразведки. Дальнейшая судьба неизвестна.

– Как он вообще на Урале оказался?

– Его в семнадцатом прикомандировали к Академии Генерального штаба. Вместе с академией он и прибыл в Екатеринбург. А при эвакуации наших из города летом восемнадцатого, разумеется, остался.

– Об Олеге Мессмере какие-либо документы сохранились? Светозаров его арестовывал или нет?

– Арестовал и этапировал в Омск. Три месяца в тюрьме держал.

– Потом выпустил?

– Нет. Ягудаев раскопал в архивах уведомление тюремной администрации вице-директору департамента милиции – Мессмер скончался в камере после ночного допроса якобы от разрыва сердца. А знаешь, кто был к тому времени вице-директором?

– Ну-ну?..

– Светозаров...

Ермаш усмехнулся:

– Не зазря же его Винокуров уверял, что с Волковым ссориться не след. Сразу же тебе и награда – продвижение по службе. Ну а пенсию-то хоть назначили семье того филера, что все это дело раскопал?

– Нет. Единовременное вспомоществование выплатили, а в пенсионе отказали.

– Чего так?

– "Стесненное финансовое положение правительства"... Вдова лично к Колчаку обращалась – все равно отказ. Но хоронили на казенный счет... Правда, по второму разряду.

– И то слава богу, – сказал Ермаш. – Ты когда собираешься допрашивать Эгерт?

– Сейчас. Ее уже доставили в Центророзыск.

– На что-нибудь рассчитываешь?

– На многое.

– Ну, ты у нас известный оптимист, – улыбнулся Ермаш. – А впрочем... Используя все эти факты, из нее, пожалуй, можно кое-что и вытянуть. С перекрутинкой баба... Все красивые бабы с перекрутинкой. И не глупа. Как считаешь?

– На это я тебе уже после допроса отвечу.

Ермаш угадал: Эгерт действительно оказалась неглупой бабой. И с перекрутинкой...

Но главным в ней было все-таки другое.

II

За два месяца пребывания в 1912 году в камере Таганской тюрьмы я проглотил массу книг, в том числе "Историю культуры" Липперта. Фундаментальный немец обрушил на мою голову такой мощный поток фактов из прошлого человечества, что в нем потонуло все, даже мысль о предстоящей виселице. Но виселицы я избежал, и моя память которая всегда напоминала то ли лоток коробейника, то ли мусорный ящик, обогатилась массой любопытнейших вещей.

Липперт утверждал, что, вопреки общепринятому мнению, украшения появились у наших предков значительно раньше, чем одежда. Первый франт среди пещерных жителей вначале вставил себе в нос каменное кольцо, я уж только затем обернул свои чресла медвежьей шкурой. Более того, писал Липперт, сама одежда отчасти не столько дань необходимости, сколько неуемному желанию украсить себя. Мы знаем, писал он, немало народов, которые не носили никакой одежды, но ни один из них не обходился без украшений.

И вот после очередного допроса, когда мы со следователем сидели недовольные друг другом и молча курили, я, чтобы разрядить обстановку, заговорил об этой гипотезе. К моему глубочайшему удивлению, следователь, прирожденный неудачник с тусклыми глазами старой, всем надоевшей собаки, которая постоянно озирается, пытаясь угадать кто и с какой стороны пнет ее в очередной раз сапогом, так заинтересовался Липпертом, будто это был не ученый, а один из руководителей вооруженного восстания девятьсот пятого года.

"Как, говорите? Липперт? Надо бы записать для памяти. Инстинкт украшательства... Весьма справедливая мысль. Особо для россиян".

Я спросил, почему он решил выделить наше любезное отечество.

"Ну как же? Папуасы мы с вами, Леонид Борисович, дикари, не в обиду будь нам сказано, – живо откликнулся он. – Да и какой с нас спрос? Всего-то полсотни лет, как с рабством расстались, да и расстались ли? Где уж за европейцами поспешать. Человечинку не едим, верно. А так как есть папуасы. Вот и украшаем себя чем поярче, лишь бы сверкало да глаза жмурило. Кто несостоятельней – гувернеров, устриц, вина для украшения из-за границы выписывает. Кто победней – сапогами со скрипом обзаводится и волосья лампадным маслом смазывает. Мы в мундирах щеголяем, при орденах да эполетах. Вы тоже чего бы поярче выискиваете. Лассаля, Маркса, Прудона читаете. Прогресс, эволюция, революция, идейки всякие, баррикады, прокламации, "весь мир насилья мы разрушим...". Куда как красиво!

О русских дамах и не говорю – никак не придумают, чем бы себя разукрасить. И туалеты им подавай, и эманципацию, и любовь свободную, и в губернаторов стрелять разреши... Чего улыбаетесь? Какой уж тут смех! Причесалась такая вот папуаска перед зеркалом, припудрила носик и разрядила свой браунинг в старичка генерала. Чего, дескать, за красивую идею не сделаешь? В цивилизованной стране с ней бы не церемонились. А у нас? Преступница? Кто преступница? Она преступница? "Нет, господа присяжные заседатели, – говорят адвокаты, – перед вами не преступница, а украшение нашего общества. Перед вами, господа присяжные заседатели, современная Жанна д'Арк!" Ну а тем-то что, в держимордах ходить? С какой стати? Тоже желают перед любезнейшей публикой передовыми взглядами покрасоваться. Вот и выносят оправдательный вердикт: признать-де русскую папуаску французской Жанной д'Арк.

А тут уж и другая Жанна к браунингу примеряется, под фасон да под цвет платья подбирает... Пиф-паф! – и сразу же в украшение общества. Чего ж не побаловаться? А уж генерала она для себя отыщет. Генералами наша Папуасия всегда богата была. На всех Жанн хватало...

Вот так, Леонид Борисович, – закончил он свою филиппику, – все с украшений началось, все украшениями и кончится... Инстинкт. Остроумнейший человек был ваш Липперт. Его бы к нам в Россию..."

"Шефом жандармского корпуса?"

"Могли бы и в председатели Государственной думы определить. Там тоже, видно, без варягов не обойтись..." И спросил: "Показания давать будете?"

"Зачем? Для украшения вашего послужного списка или чтобы виселицу собой украсить?"

"Тоже верно, – согласился он. – На кой ляд вам показания давать!"

Чувствовалось, что возвращаться домой ему так же не хотелось, как и мне в камеру. Как-то мельком я видел его жену, решительную даму с поджатыми губами и гусарскими усиками под тонким носом. Не знаю, что именно украшало его жизнь, но только не она...

Представив себе задушевную беседу немецкого ученого и русского жандармского офицера о роли украшений у дикарей и цивилизованных народов, я, видимо, улыбнулся, потому что блестевшие от сдерживаемых слез глаза Елены Эгерт мгновенно просохли и она, будто камень, бросила в меня настороженный взгляд.

Пожалуй, Липперта все-таки забавней было бы свести не с моим бывшим следователем, который придавал вопросу об украшениях, я бы сказал, несколько жандармский колорит, а с Эгерт. Во всяком случае, от знакомства с ней он бы получил большее удовольствие.

Насколько я мог судить, Эгерт действительно была красива и понимала толк в украшениях.

К концу гражданской воины русские женщины, в том числе и тургеневские, значительно изменили свой традиционный облик. Виной тому были и копоть горевших повсюду родовых дворянских усадеб, и отсутствие воды в городских водопроводах, и астрономические цены на мыло, и то, что поэтические шелка превратились в вульгарную мануфактуру.

Привередничать с туалетами не приходилось, и блоковские незнакомки научились обходиться шляпками из ломберного сукна, платьями из гардин и дырявой обувью, зашнурованной веревочками, выкрошенными в фиолетовый цвет чернилами.

Как ни странно, но Эгерт все эти неприятности военного быта не коснулись. Она напоминала довоенного ангела, который пересидел год-другой на небе, затем спустился на землю и, заглянув мимоходом на Сухаревку, где обменял крылья на французскую косметику, украсил наконец своим присутствием мой кабинет.

Одного взгляда на эту женщину было достаточно, чтобы понять, насколько могуч в ней воспетый Липпертом инстинкт. В ней все предназначалось для украшения: лицо, осанка, жесты и даже умение рассказывать на допросе о некоторых щекотливых фактах из собственной биографии.

В общем-то весьма банальная история отношений с Олегом Мессмером, Винокуровым, а затем Галицким приобретала в ее трактовке неповторимый аромат романтики, красоту кружевного изящества чувств, самоотреченности и чего-то еще, трудноуловимого, непонятного, может быть, и вовсе не существовавшего, но тем не менее щекочущего нервы и вызывающего умиление.

Впрочем, она не столько трактовала факты, сколько воображала их, прибегая в необходимых, по ее мнению, случаях к привычной помощи пудры, румян и помады.

Следует признать, что получалось у нее все это весьма неплохо.

К своему удивлению, я узнал, что Эгерт не только любила некогда Олега Мессмера, но любит его до сих пор и будет любить до конца жизни. Любовью к нему вызван и ее побег из-под венца вместе с Винокуровым.

Не искушенный в казуистике бедняга Хвощиков, который протоколировал показания Эгерт, именно в этом месте оставил на бумаге жирную кляксу.

– Но согласитесь, Елена Петровна...

Она была со мной согласна: все сказанное ею могло восприниматься лишь как парадокс. Но в конце концов, вся человеческая жизнь – это цепочка парадоксов, а чтобы судить о чем-либо, надо знать. И знать не то, что лежит на поверхности, а то, что скрыто в глубине.

Олег Григорьевич Мессмер и Василий Григорьевич внешне были очень похожи. И тем не менее трудно найти людей, более несхожих по характеру, идеалам, устремлениям.

Олега Мессмера судьба предназначала для служения богу. Он это понимал с детства. Но в семье Мессмеров для детей существовал лишь один путь – военная карьера: кадетский корпус, юнкерское училище, служба в гвардии...

Елена Эгерт встретилась с Олегом Мессмером в году и сразу же беззаветно полюбила его. К сожалению, он ей ответил тем же. К сожалению – потому что именно тогда, после длительной душевной борьбы, вопреки отцу и брату, он принял безоговорочное решение уйти в монастырь и посвятить остаток своей жизни богу.

Любовь по своей сути эгоистична, и Елене стоило немало усилий отказаться от счастья и помочь Олегу Мессмеру преодолеть собственную слабость.

Винокуров...

Если бы он знал, какая жалкая роль ему тогда отводилась... Ведь ей было все равно кто. На месте Винокурова мог оказаться первый встречный. Да, собственно, он таковым и был – первым встречным. Их ничто не связывало – ни до, ни после... Она тогда бежала от себя, от своей любви, которая могла навеки искалечить жизнь Олега Григорьевича Мессмера.

Искупительная жертва. Принеся ее, чувствуешь себя чище, добрей, ближе к богу.

Давно это произошло, а порой кажется, что только вчера. Нетрудно себе представить, какой скандал вызвал ее поступок в обществе. Ведь каждый все воспринимает в меру своей испорченности. Впрочем, Олег Григорьевич и тот не сразу ее понял. Но все-таки понял.

Глупо, конечно, откровенничать с человеком, которого видишь впервые, но зато и легче, чем с кем-нибудь из близких. И если уж зашла речь об Олеге Григорьевиче... Что ж, ей скрывать нечего, хотя она никак не может понять, почему ею интересуется сыскная милиция.

Еще очаровательней выглядела ее связь с Галицким. Здесь Елена Эгерт представала уже не в образе героини, самоотверженно отказавшейся во имя высших идеалов от счастья своей великой неземной любви, а в обаятельном облике снисходительной и терпеливой матери, помогающей обессиленному страстями сыну вновь обрести в этом сложном, противоречивом мире душевный покой, гармонию, веру в людей и бога.

Мальчик влюбился в нее. Но дело не в этом. Вернее, не только в этом. Оказывается, командир анархистского партизанского отряда "Смерть мировому капиталу!", как и многие, лишенные в детстве родительского внимания и теплоты (а это было именно так, она хорошо знала в Тобольске семью Галицких), был склонен к крайностям. Вспыльчивый и взбалмошный, он иной раз совершал жестокие поступки, которых впоследствии сам же стыдился. Ее долг заключался в том, чтобы оказать ему помощь.

...Когда протокол украсился в третий раз кляксой, я понял, что пора наконец Хвощикова пожалеть, и задал Эгерт вопрос: навещала ли она Олега Мессмера в монастыре? Разумеется. Она там неоднократно бывала – и одна, и с его родственниками.