Текст книги "Панджшер навсегда (сборник)"
Автор книги: Юрий Мещеряков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]
Едва солнце провалилось на западе за хребты и небо стало стремительно темнеть, группа душманов спустилась с гор невдалеке от Базарака. Перед ними стояла задача – заминировать дорогу в том месте, где она делает петлю, огибая выступающую скалу и приближаясь к Панджшеру почти вплотную. Все совпало. И то, что засада выставлена именно здесь, в узком месте, и то, что душманы выбрали неудачное время, их силуэты виднелись на фоне блестевшей в сумерках реки. И даже то, что в этот час дежурил Варгалионок, а командир взвода прилег отдохнуть до полуночи.
Когда Варгалионок увидел «духов», которые подкапывали обочину грунтовой дороги, то неожиданно для себя растерялся. Надо было что-то делать. Надо было открывать огонь. Рядом стоял пулемет Калашникова с лентой на сто патронов, этого боезапаса хватило бы на всех, но он не решился. Первый раз всегда страшно, так все говорят. Он посмотрел на копошащихся в кустах «духов», потом на пулемет, потом снова на «духов» и, стараясь не шуметь, быстрым шагом пошел к Маркову.
– Варгалионок, ты куда? – из-за соседнего валуна негромко спросил Абдуллаев.
– Там «духи». Я к Маркову.
– «Духи»? – У Абдуллаева округлились глаза, он – чеченец и на близость схватки отреагировал по-другому. – Они уйдут. Уйдут же!
– Что делать, Абу? – Он и сам знал, что делать, вопрос стоял иначе: как?
Абдуллаев посмотрел на сержанта, на его бледное лицо и все понял.
– Все будет чики-пики. Мы их завалим. Пошли.
Он быстро подошел к пулемету, приложил приклад к плечу, повел стволом вдоль дороги и наконец увидел «духов», они уже заканчивали свою работу. Сердце сделало мощный толчок, горячая кровь ударила в виски, а от нахлынувшего на Абдуллаева бешеного азарта вокруг наэлектризовался воздух. Точно прицелиться в такой темноте – дело почти безнадежное, луна, потерявшаяся между бегущими облаками, едва освещала цель и линию ствола, но в подсветке он и не нуждался, он воспринимал окружающее совершенно другим, новым чувством.
Длинная раскаленная очередь вспорола влажный воздух, горную тишину. Приклад пулемета методично бил в крепкое солдатское плечо, Абдуллаев что-то орал на своем наречии себе под нос, а Варгалионку в этот момент казалось, что сам демон вселился в солдата и теперь безудержно и жадно торжествовал. На дороге раздались крики людей, топот бегущих ног, где-то в камнях металлическим стуком отозвалось брошенное оружие.
– Отсекай от гор! Уходят! – прокричал между очередей Абдуллаев.
– Вижу! – теперь и Варгалионок короткими очередями из автомата обрабатывал каменистый склон горы, не вполне уверенный в том, что его пули достигают цели. Заработали еще два автомата. Светящаяся трасса аккуратно прошла вдоль обочины дороги, потом трассера несколькими приемами описали контур склона горы. Кто-то хорошо видел ночью. Через пять минут ничто, кроме кислого запаха пороха, не напоминало о внезапно разразившейся стрельбе, но кому-то этот запах казался сладким.
– Ну, Варгалионок, что ты тут за фейерверк устроил? Докладывай. – Марков отложил автомат и в благодушном настроении всматривался в ночь, пытаясь увидеть дорогу и не решаясь спуститься к ней.
– «Духи» дорогу минировали. Ну мы по ним и жахнули. Вон Абдуллаев всю ленту расстрелял.
– Сколько их было?
– Я троих видел. Может, их и больше на дороге копалось, но я видел троих.
– Попали в кого?
– Там крики были, наверное, попали.
– Я скажу, – нетерпеливо вмешался Абдуллаев, – одного я точно срезал. Я чувствую. Потом они побежали. Дальше не знаю. Но одного я точно срезал.
– Думаю, мы еще одного могли зацепить. Там, на дороге, или кто-то споткнулся, или автомат уронил.
– Ладно, я понял. Докладываю оперативному, – командир взвода Марков праздновал свою маленькую победу. Это не то, что песок и щебень в горах месить, ему теперь никто не скажет, что он зря небо коптит. – Утром посмотрим, что мы тут наколбасили. А теперь наблюдать внимательно. Мало ли что, ночь впереди длинная…
Утром картина ночного боя прояснилась. Неудачливый минер с искаженным лицом, скорчившись, лежал у обочины в окружении разбросанных итальянских пластиковых мин. Он был нафарширован свинцом. Идти по следам других душманов труда не представляло, местами виднелась разбрызганная кровь, а дальше нашли и два автомата, оставленные ранеными, когда они убегали. Но самих гостей так и не нашли: либо те смогли уйти, либо солдаты плохо искали то, что от них осталось.
– Ну давай, отметим твой успех. Это стоит того, а то мы тут закисли в рутине. – Ремизов пару минут назад выслушал одобрительные слова от начальника штаба и пребывал в приподнятом расположении духа. – Ты только нос не задирай.
– Завидуешь?
– Ты что, обалдел? Тебе просто повезло. С корабля на бал и сразу в герои.
– Конечно, повезло. – Марков добродушно и самодовольно улыбался, его простое восприятие жизни обезоруживало, он по-прежнему оставался уверенным, что все в его жизни будет в порядке.
– Повезло, что не они тебя, а ты – их.
– Ты краски сгущаешь. Что бы они сделали?
– Если бы Варгалионок не засек «духов» и они установили бы эти «итальянки», что бы могло произойти на обратном пути, а? Ты знаешь? – В секундной паузе взгляд Ремизова уплыл в сторону, дернулась правая щека, он представил, что было бы. – Нет, не завидую, нельзя завидовать.
– Ну ты – Кассандра.
– Слава богу, нет. Она принесла дурные вести. А я всего лишь предостерегаю. Сегодня все в масть, а завтра мордой в грязь?
– Ты изменился, Арчи, ты стал еще и циничным.
– Не больше, чем все. – Он усмехнулся. – Меня давно никто не называл Арчи, больше никого не осталось, кто так меня называл, только ты. Теперь меня все зовут товарищ лейтенант, и командиры, и подчиненные, у меня больше нет имени. А ты спрашиваешь, почему я стал таким.
– Хочешь честно? У нас лучшая рота в батальоне, а может, и не только в батальоне, в этом нам всем повезло. Костю, конечно, жаль, бойцов наших раненых тоже, но вдумайся, Арчи… – Здесь Марков остановился, собрался с чувством и, взмахнув для убедительности рукой, продолжил: – Ты вдумайся! У нас в течение пяти месяцев нет ни одного убитого. Ни одного! А что у соседей? Мы везде вместе с ними отрабатывали, мы всю весну пахали как черти, летом ты вообще один остался. Результат тот же.
– А Олейник, Труханович?
– Они умерли, а не погибли. В бою, при обстрелах от душманской пули или осколка не погиб никто, и раненых у нас в два раза меньше, чем в любой другой роте. Ты думаешь, это просто так? Ничего подобного.
– Миш, мы тут с этой войной все в дерьме, а тебя после отпуска на фантазии потянуло. Тебе бы замполитом быть, политруком, а то наш где-то в Баграме потерялся.
– Извини, но этот твой сарказм тут ни при чем. Бойцы говорят…
– Не извиняйся. – Ремизов не дал ему договорить и удовлетворенно усмехнулся. – А бойцы, значит, уже нажаловались командиру взвода? Что ж теперь? Приходится применять и недозволенные приемы. Пусть домой живыми вернутся, да письмецо черканут и спасибо скажут. Я – командир, я без них смогу, а они без меня – нет.
– Арчи, у тебя налицо профессиональная деформация.
– Стоп, стоп. Пора в твою бочку меда добавить свою ложку дегтя. Во-первых, хорошая рота дорого стоит ее командиру. Во-вторых, час назад радиограмма поступила из штаба дивизии – это к слову о нашей роте – в Ташкенте на таможне старшину Корчина задержали, пытался провезти наркотики. И не травку, а промедол. Считай, что он его у раненого бойца украл. Он – тоже наша рота. Этот прапорщик единственный, кто не попал в орбиту моей воспитательной работы. Мне, взводному, не по чину, – Ремизов сделал попытку улыбнуться. – В остальном я с тобой согласен, и моя деформация налицо. Только одна деталь. Когда после операции в Арзу мне перед строем благодарность объявили, я ответил: «Служу Советскому Союзу!» Так вот, я знаю, кому служу… Ну что задумался, мы выпьем сегодня за твой успех или нет?
Днем позже комбат Усачев направил взвод Маркова в ущелье Хисарак, что выходило своим устьем к Панджшеру с южной стороны, как раз напротив Рухи и напротив огневых позиций пятой роты, для оборудования на ближнем отроге хребта поста охранения. Будущий пост мог контролировать это ущелье и располагавшийся в нем кишлак Мариштан, даже странно, что его не поставили здесь раньше. Маркову определенно везло, строительство поста, оборудование – едва ли не самая спокойная и безопасная задача, о которой мечтал каждый солдат и каждый взводный. Две недели с лопатой лучше, чем один день в рейде, кто бы спорил.
Ночью Ремизов еще не успел провалиться в сон, как его уже тряс за плечо дежурный по роте.
– Товарищ лейтенант, у нас подрыв на посту.
– В первом взводе? Кто?
– Рядовой Розен.
– Какой подрыв среди ночи?
– Да уже три часа прошло, а его только что принесли в санчасть. Они с носилками через Панджшер долго переправлялись.
Ремизов бросился в санчасть. При слабом свете электрической лампочки на белой простыне лицо солдата казалось безжизненным, таким же белым, как и эта простыня. Он был без сознания.
– Дышит? – невольно вырвалось у офицера.
– Дышит, – не удивившись, ответила женщина в медицинском халате и в колпаке, сидевшая рядом с Розеном и считавшая пульс, – первую помощь ему оказали. Под капельницей полежит до утра. Теперь от нас ничего не зависит.
– Что с ним? Мне тут только в двух словах…
– Обрыв левой ноги, осколками посекло правую, больше ничего не повреждено. Обычно бывает хуже. И жгут ему хорошо наложили, у самой раны, при ампутации колено должны сохранить.
– А вы кто? – наконец сообразил спросить Ремизов.
– Вы первый раз в санчасти, да?
– По личным делам, слава богу, незачем. Служебные вопросы решает старшина, педикулез и тому подобное. Ну а сегодня… – Он замолчал, посмотрел на бледное, худое лицо своего солдата. – Это мой вопрос.
– Я прапорщик Довлатова, санитарный инструктор. Но все меня зовут Малика.
Она попыталась уголками губ изобразить улыбку, но после тяжелого вечера и ночи улыбка не получилась. Ее проницательные черные глаза в обрамлении таких же черных ресниц и тонких, изогнутых черных же бровей выражали только усталость и ничего более. Для любопытства сил не хватало.
– Хорошо, я тоже вас так буду называть. Малика, а лейтенант, который с ним пришел…
– У командира полка на докладе. Он сразу отправился, как только прибыл.
– Значит, с Розеном все в порядке.
Среди ночной госпитальной тишины слова, сказанные Ремизовым, прозвучали двусмысленно, а когда молчание затянулось, из двусмысленности они вдруг превратились в бестактность. Он не знал, как продолжить разговор, как объяснить, что он имел в виду совсем другое, что солдат жив и его спасут. В конце концов, он сам запутался в том, что имел в виду. Постепенно внутреннее напряжение возросло, всколыхнулись эмоции, они желваками и красными пятнами заиграли на лице, хотелось выкрикнуть их из себя, выплеснуть, как обжигающий гейзер. Это же фатальность! Нелогично, непредсказуемо. Хороший солдат (все бы такими были!), и вдруг… Какого черта! Чем занимался Марков на посту в этой безобидной обстановке!
– Да, с ним все в порядке. – Малика словно прочитала его мысли и сама прервала напряженное молчание. – Утром сразу же нужен вертолет. И сразу на операционный стол.
– Трудная у вас работа. Видеть это каждый день! Как вы можете, как у вас сил хватает! Тут раз увидишь – спина леденеет. – Он покосился на больничную кровать, на пропитанную пятнами крови простыню, прикрывавшую его солдата, и убрал глаза в пол. – Наверное, надо быть хладнокровной и твердой, да?
Малика не успела ответить, а он не заметил, что по ее уставшему лицу, по гладкой атласной коже пробежала тень маленькой женской обиды. Женщина, какой бы сильной она ни была, все же остается женщиной, она нуждается в поддержке и понимании этих невнимательных мужчин. Из темноты вынырнул Марков, поправил на носу очки и остановился в пороге, не зная, с чего начать.
– Миша, что произошло? Что ты молчишь?
– Отправил Варгалионка с бойцами в кишлак за дровами. – Он третий раз рассказывал эту историю и каждый раз чувствовал, что его вина на чаше Фемиды становится все тяжелее. – Ну, обычное дело, сам знаешь. Там тропа есть, ее саперы проверяли. Мы два дня по ней ходили. А Розен решил в дом зайти, матрас хотел присмотреть. Варгалионок его не пускал, а он не стал слушать. Тот ему вслед, мол, иди, ищи свою мину. Ну, вот.
– Что вот?
– Нашел. Он даже в дом зайти не смог. Мина у самого порога стояла. Он только к двери – и взрыв. Варгалионок меня по связи вызывает, но я и так все понял. Подбегаю к Розену, он еще не потерял сознания, и, представляешь, что он мне говорит: «Товарищ лейтенант, я виноват, я вас подвел. Вам из-за меня попадет, выговор объявят». Я в шоке, поругают – перестанут. У него ноги нет, а он прощенья просит!
– И ты его простил…
Самая долгая осень
Усачев сидел, тяжело сгрудившись над широким дощатым столом. Он был пьян, взвинчен и даже зол, чего раньше себе не позволял, но сегодня сдался, стопка следовала за стопкой, глаза наливались кровью, лицо багровело. Самогон, который выгнал Сафиуллин, старшина шестой роты, имел поганый вкус, но заодно и первобытную крепость. От него захватывало дух, но душа, вдруг поддавшаяся слабости, продолжала нудно страдать, затмения сознания не наступало.
Сначала совещание руководства батальона шло как обычно, и вопрос рассматривался один-единственный – кадровый. С кем служить? С кем идти в бой? После лечения в Кабульском госпитале в полк не вернулся Аликберов, после очередных отпусков – Козловский, да еще этот бывший прапорщик Турпалов… А еще и Корчин, мерзавец. От решения не уйдешь, но вопрос из кадрового перерос в нравственный, потому и официальная часть сама собой переросла в рабочий ужин, тем более что у зампотеха и «нычка» нашлась ко времени. Когда замполит, переведенный к ним в мае на усиление из другого полка, попытался деликатно сделать замечание по поводу неумеренной выпивки, комбата передернуло. С этого и началось.
– Ну ты…. – Он хотел сказать что-то оскорбительное, но сдержался и только, хлопнув ладонью по столу, бросил ему в лицо: – Иди, замполит, подыши свежим воздухом, тебе вредно быть в этом кумаре. Надымим тут, надышим перегаром. Придется быть свидетелем махрового пьянства, а там и рапорт писать.
– Зачем вы так? – Добродеев не ожидал, что комбат, всегда предупредительный, может так резко вспылить.
– Иди, иди, воспитатель. Ты мне вместе со своей братией взводных уже воспитал, разбежались все к чертям собачьим. За меня взяться решил?
– Да нет же, я совсем другое имел в виду. – Он неловко попятился к выходу, не зная, как помягче завершить разговор, но, так и не найдя нужных слов, почти вывалился из помещения штаба батальона.
– Иван Васильич, – зампотех встревоженно запыхтел, – а вдруг он, эт-самое, в самом деле, того, стуканет. Ты ж ведь его обидел.
– Петрович, не перебирай. Он, конечно, странный, этот наш политрук, но не до такой же степени. Ну и стуканет, так быстрее с ним расстанемся.
– Прекращай, командир, – вмешался начальник штаба, редко переходящий с Усачевым на «ты», но это и был тот самый редкий случай, когда быть сдержанным – значит быть чужим. – Время разбрасывать камни прошло, теперь время собирать, а это всегда сложнее. И Добродеев, он ведь не крыса, прости, Господи, не вредитель. Он просто не чувствует ситуацию, где и что уместно, где заканчивается служба, а где оголенный нерв начинается.
– Начштаба, ты в лирику не впадай, это не твое. Служба никогда и нигде не заканчивается. Присягу один раз дают, и на ночь ее в шкаф не прячут. Я тебя знаю как облупленного, ты ведь не по часам и минутам служишь?
– Да мы тут все, считай, подписку дали, не в Союзе все-таки. Кто-то же должен. А у командира своя доля, кому на плечи давит, а кого и за горло берет.
Усачев внимательно посмотрел на своего первого заместителя, оценивая искренность сказанных им слов.
– Да, я – командир, и мне как командиру хуже, чем здесь, чем сейчас, уже нигде и никогда не будет. Меня никуда отсюда, из этой дыры, не отправят. И тебя я, Александр Степанович, тоже никому не отдам, извини. Это у замполитов есть главки, управления, теплые коридоры и теплые унитазы. А у нас с тобой вот этот глинобитный дувал, литр Ахметкиной самогонки и почти четыреста душ бойцов, которым и двадцати не исполнилось. Петрович! – Усачев вдруг резко переменил интонацию. – А почему до сих пор не налито, ты без команды больше ни на что не годен, да?
– Нет, Васильевич, я просто замешкался. Сейчас все будет.
– Начштаба, предупреди писаря своего, Чернецкого, никого к нам не впускать, нам есть о чем поговорить, давай, не затягивай.
Когда выпитое пробило защитную блокировку рассудка, слова комбата потеряли смысл, но разговор, как часто бывает на Руси, не мог закончиться раньше, чем самогон. Зампотех несколько раз пытался затянуть «Любо, братцы, любо, любо, братцы жить…», но Усачев не дал ему расслабиться и только продолжал напоминать про пустые стопки.
– Ты понимаешь, они меня предали.
– Не тебя одного.
– С кем воевать? К чему они готовились, если не к войне? Стойко переносить тяготы и лишения… Они что, забыли? Это же присяга. Зачем идти в армию, если бояться службы? Безответственные люди. Там, дома, делай что хочешь, а здесь живи по правилам. Здесь все равны. Посмотри, что в шестой. Ротный дважды ранен, замполит ранен, первый взводный убит, второй тяжело ранен и уже не вернется, старшина и тот ранен. А теперь и в четвертой не стало офицеров. За мыслью следишь?
Следить за мыслью комбата никому не удавалось, она рвалась, как нить, рассыпалась, как мозаика, в каждом его слове пряталось разочарование от царившей в мире несправедливости. Савельев и выпил не меньше, чем комбат, и досадовал на этих отщепенцев не меньше, но оставался невозмутимым, как всегда, несмотря на то что шестая рота была ему особенно близка, он сам не так давно ею командовал. В нем зрели свои вопросы, на которые здесь, в полку, ему никто не дал бы ответа.
– Хватит, командир. Они карьеристы, они толстокожие. – Савельев пытался оживить разговор. – А карьерист – это не тот человек, который для служебного роста готов пройти огни и воды, карьерист – это особая фигура, хм, он все это делает либо за чужой счет, либо выбрав путь наименьшего сопротивления.
– Признаться, никогда об этом не думал.
– И нет нужды. Есть другой момент. Более важный. Нас всех здесь могло и не быть. Чужая страна, чужая война, чужие проблемы. А кровь наша льется, наша кровь-то. Так разве они не правы, что сделали свой выбор. Как говорил дон Корлеоне, им сделали предложение, от которого они не смогли отказаться. Не так, что ли? Судить их сложно.
– В либерализм играешь, Александр Степанович. Сложно судить, это когда сидишь в Союзе, дома, а когда и ты, и я здесь, совсем несложно, напротив, даже легко судить. Что, крайних в Москве искать будем? А ты что скажешь, Петрович?
– Что скажу, что скажу. Я, конечно, не все понимаю, но по-житейски, Иван Васильевич, ты прав, тут ничего не добавишь. Суки они. Я тут со своим пузом бегаю, как молодой, и ничего. Мне что, терять нечего? Жизнь-то, она и у меня одна, а детей дома двое, да и у тебя двое, их кто потом кормить будет, если что?
– Слышал, начальник штаба, как это со стороны выглядит, по-житейски, по-людски, без политики партии и прочего антуража. Они свое сделали. Молча, по-предательски. Мы только-только начали разбираться в этой каше, что-то делать, а они… А Добродеев их еще защищает. Ты тоже их защищаешь?
– Не их защищаю. Тебя. Пытаюсь объяснить. Мы воспитаны по-другому, на других примерах. И не привыкли, что человек может сам решить свою судьбу.
– Ага, крысы бегут с корабля. Это ведь тоже решение. – Комбат не менял своей точки зрения, оставался агрессивным и, как хороший дуэлянт, все еще попадал в цель.
– Что-то в этом роде. И не надо вместо них брать на себя ответственность. Каждый баран сам носит свои яйца, так что я не их оправдываю, им еще предстоит ответить, и перед людьми тоже. Идет естественный отбор, и с нами остаются лучшие.
– А может, те, которым некуда бежать? А еще с нами остаются те, кому отпуска не положены и кому голоса не дано, солдаты и сержанты. Перед ними не стыдно? Разве они чего-то не понимают или не знают? Многие из них почти дети, и именно они будут служить до конца, и неизвестно, до какого конца, а господа офицеры и прапорщики… Они ведь настоящие господа и могут себе позволить спрятаться за солдатскую спину.
Савельев опустил голову, продолжать дальше этот разговор стало невозможно. Только самые простые вопросы остаются без ответов.
– Что теперь делать с четвертой ротой, командир?
– Неукомплектованными нас не оставят. Для Панджшера людей найдут, даже если весь Туркестанский округ придется подчистить.
– Но это когда еще случится.
– Скоро. Тут информация есть, в Кабуле отряд спецназа расформировывают, натворили что-то, так вот, офицеров в нашу дивизию отдают, считай, что нам. – Усачев замолчал, потом, после паузы, неуверенно выдавил из себя: – я сегодня расслабился чересчур, похоже, перебрал. Ты меня осуждаешь?
– Нет, по должности не положено. Вот только с Добродеевым некрасиво получилось.
– С замполитом завтра разберемся, поговорим по душам. Да, а ты знаешь, по какому вопросу ко мне Марков сегодня обращался? На здоровье жаловался, говорит, что в мотострелковой роте служить не может, нагрузки большие, а у него зрение слабое.
– Так и сказал?
– Именно. Так-то вот, начальник штаба. Ты теперь понимаешь, откуда ветер дует.
* * *
Москаленко после отпуска отвык и от боевой обстановки, и от большого количества солдат. Выбивало из колеи и другое неудобство: Ремизов и Марков, его взводные, казались ему закоренелыми боевиками. И вот теперь он – командир пятой роты, а кто скажет наверняка, он готов к этому?
– Разберемся, не переживай. – Ремизов смотрел на нового ротного с надеждой. – Серега, ты не представляешь, как я рад. Я так устал за лето. И по ночам служба снится, часовые, которые на постах спят. Нервы стали никуда. Мишка Марков меня постоянно одергивает. Теперь хотя бы отосплюсь. А еще я рад, что назначили именно тебя.
– Раз так, спасибо за доверие.
– Вот и впрягайся.
– Да ты что так сразу-то? Дай осмотреться. Я еще от Союза не отошел, а ты меня по полной программе заряжаешь.
– Ха! А как ты хотел? Отдохнувший, посвежевший, после домашнего молока, после помидоров с грядки… Мечта! Тебе и карты в руки. Да, как там Донецк?
– Я не из самого Донецка, я из Харцызска. Там дом, там порядок. Дочка первые слова произносит, такая смешная.
– Эх, Серега, если б ты знал, – голос Ремизова изменился, стал низким, хриплым, – меня здесь все достало… Как хочется забыться, ничего не знать, не помнить. Мишка вот тоже недавно из отпуска, а помощник из него никудышный, после питерских белых ночей в службу вклиниться не может. Как был я один, так и остался.
– Ладно. Ну ты-то меня одного не бросишь на растерзание ротному хозяйству?
– Если только на один день.
Четвертого сентября два батальона полка и разведывательная рота двинулись далеко на восток от Рухи в затяжной рейд. Операцию разрабатывали в Ташкенте, в штабе округа, но ничего хорошего это не сулило. Чем выше уровень командования, тем больше общих мест и меньше учитываются детали, тем больше накладок и жертв. Красные стрелы на картах больших начальников простирались за Астану, Пишгор, где стоял полк афганской армии, уходили еще дальше, где предполагались и базы боевиков, и залежи лазурита, полудрагоценного камня, так необходимого и правительству, и моджахедам.
Ахмад Шах Масуд, Счастливый, вернулся в ущелье, он находился где-то рядом, поблизости, наблюдал в стереотрубу свои владения, отданные им без сопротивления четыре месяца назад. Эта новость была самой модной и самой обсуждаемой в полку. Панджшерский лев вернулся, лев хочет крови, его оскорбительно щелкнули по носу, когда в апреле разорвали негласный договор о ненападении. Между ним и советскими войсками такой договор существовал, его заключили в последний день уходящего 1982 года, он считался неофициальным, поскольку его не скрепляли подписи, а оперативник главного разведывательного управления Генштаба, который встречался в Рухе с Ахмад Шахом, и полномочий таких от командования не имел. Тем не менее договор строго соблюдался. Теперь же война разгорелась заново и в полном объеме, и это хорошо организованное действие тревожило всех. Небольшие отряды душманов, как ручьи с гор, потекли в район Панджшера, волну этой экспансии надо было осадить и остудить. Но так же, только с точностью до наоборот, думал и Ахмад Шах: шурави надо показать, кто здесь хозяин и что стоит на Востоке односторонний разрыв договора.
На рассвете батальон Усачева следом за разведывательной ротой по мосту у Дуава пересек Панджшер, направляясь в район своей задачи, а в десять часов и разведка, и пятая рота вместе с ней попали под плотный огонь душманов. Четыре месяца назад этой же дорогой прошел первый батальон.
– Рота! За камни! – Ремизов по привычке, забыв, что уже передал полномочия ротного, отрывисто раздавал команды, и это было лучшим из того, что он мог сделать для Москаленко. Нового ротного успокаивало, что его рота, его команда умеет работать, как отлаженный механизм, теперь он знал это не с чужих слов. Впереди и справа, на гребне прилегающего хребта, частыми ударами бича хлестко, дробно и безостановочно раздавались выстрелы двух десятков автоматов. Вокруг, над головой, где-то совсем близко обжигающе проносились вражеские пули. Мир звенел, как бьющееся стекло, страшно, почти предсмертно выли рикошеты, на этом безумном фоне совершенно неслышно одиночными всплесками и строчками вспухали фонтаны черной земли.
– Вот это веселуха!
– Рейхерт, веселиться позже будем, Саленко – ко мне.
– Сало! К командиру взвода, бегом давай!
Рота, не зная удержу, избавляясь от боеприпасов, поливала свинцом противоположный хребет, но с той стороны огонь не ослабевал. Ремизов всматривался в гребни камней. Нутром, присохшим к позвоночнику, он ощущал присутствие «духов» на укрытых, хорошо замаскированных позициях и – никого из них не мог увидеть.
– Саленко, они в тех валунах. Больше негде. Смотри внимательно, ты должен увидеть, должен. И вали их по одному, ну давай! Только не высовывайся.
Саленко взялся за работу, приложился к своей ухоженной винтовке, долго искал, высматривал цель. Через минуту жахнул его первый выстрел.
– Кажется, один есть.
– Дело пошло. Отлежись минуту, смени позицию и продолжай. Рейхерт! Всем прицел шесть, одиночными, огонь по всему гребню! Не подставляться! Давай!
Ремизов и сам приложился к автомату, подводя мушку прицела ко всем расщелинам и завалам камней на дальнем хребте. И вдруг он понял, почему не видно «духов». Солнце им светит в спину, и сами они оказываются не только под защитой скал, но и в их тени. А его взвод и его рота смотрят на солнце и освещены солнцем.
– Рем, не суйся, у них снайпер! – в подтверждение его догадки откуда-то снизу кричал Москаленко. – У разведчиков трое раненых! Все трое одиночным – из винтовки!
Но Ремизов уже вошел в азарт. На пару с Рейхертом они методично, пуля за пулей, обрабатывали каждый удобный камешек, лежащий от них на удалении шестисот метров, практически за пределом нормальной дальности стрельбы.
– Слева от камня – позиция. Аккуратно. Мягко. Выстрел! – сам себе приговаривал Ремизов. – Хорошо… Рейхерт, как у тебя?
– Нормально. Получается.
– Я трассерами попробую.
– Рискованно. Засекут.
– Надо проверить, как ложатся пули. Наблюдай!
Пули ложились как надо, и взводный удовлетворенно подумал, что, пожалуй, они с Рейхертом поработали на славу.
– Саленко! Как у тебя?
– Еще одного завалил. Дернулся и притих. Готов, я его и сейчас вижу.
Близко над самой головой Ремизова воздух разорвали две свистящие струи. Он резко вздрогнул и чуть сполз по склону. Следующая пуля стремительно и безжалостно ударила в камень, которым он прикрывал голову и левое плечо, и с жалобным, щемящим воем рикошетом ушла вверх. Кровь в мгновение стала холодной, и Ремизов ощутил, как озноб волной пробежал по спине. На сегодня хватит, это предупреждение. Обессиленный, блаженный, он лежал на влажной земле, на высоте трех с половиной тысяч метров, смотрел в синее небо, и совершенно нелепые в этот момент мысли посещали его расслабленное сознание. Он думал о том, что жизнь прекрасна.
– Товарищ лейтенант! Степашкина из четвертой зацепило, здорово зацепило!
– Черт! – Ремизов почувствовал, как кровь снова стала горячей. – Что с ним?
– Две пули в живот, одна – в грудь.
«Не жилец, – строго, в одну фразу сжалась отчетливая мысль, – и его дети будут сиротами. Это у меня никого».
– Рота, прекратить стрельбу! За камни! Всем наблюдать!
С этой стороны стволы замолчали, бойцы, как после тяжелой работы, вытирали грязный пот, прижимались к земле, словно от природы дышали только ее запахами. Словно этот земляной дух был им необходим сейчас больше всего на свете. Изредка прерываемая отдаленными выстрелами, над хребтом зависла случайная тишина. Среди этой вязкой паутины бесформенных звуков снизу, из долины, из-за их спин начал медленно нарастать другой чужеродный звук. Ремизов приподнял плечи, ощущая неясное волнение, прислушиваясь… Звук резко увеличился в объемах, заслонил все вокруг и, едва не касаясь земли, пронесся над их головами в виде огромной, агрессивной железной птицы. Боевой «Ми-24» только приподнялся над их гребнем, и тут же из-под его крыльев факелами стартовали четыре ракеты, он чуть изменил угол атаки, и еще четыре ракеты ушли к цели. Только первая «вертушка» отвалила влево, следом за ней, как из земли, выросла вторая, и еще восемь ракет обрушились на противоположный хребет.
– Сегодня не их день, – бесчувственно и устало бросил Рейхерт, глядя на развороченные валуны, откуда недавно «духи» вели огонь.
* * *
Идея была хороша: решительным броском отсечь банд-группы душманов от их баз, от мест дислокации, и семью ротными колоннами пройти, как бреднем, по горному массиву, охватывая его полукольцом. Найти, дать координаты целей для артиллерии и авиации и уничтожить, по возможности избежав потерь. Осталось эту идею воплотить в дело. Но у Чигирина с самого начала что-то не заладилось в этой операции. Вот и сейчас он никак не мог нацеленно поставить задачу батальонам, из-за чего подразделения скрещивались друг с другом в пути, а в сумерках и ночью именно по этой причине они могли открыть друг в друга огонь. Особенно тяжело пришлось полку после переброски вертолетами нескольких рот в восточную часть Малого Панджшера. Район для десантирования назначили обширный, и вертолетчики, действовавшие поочередно четырьмя машинами, беря на борт, как обычно, по пять человек, сбрасывали их, сообразуясь исключительно с турбулентными расчетами, после чего собрать пятерки воедино было почти невозможно. Второй батальон после неорганизованной выброски оказался разбитым на самостоятельные и неуправляемые части, отчего Усачев, злой и беспомощный, постоянно вспоминал своего визави, лихого «таксиста» Карпухина. Тот хоть и представлял собой образец летуна, то есть воздушного эгоиста, но лучше многих понимал пехотного командира. Надо было срочно восстанавливать управление в батальоне, искать разбросанное по горам хозяйство и не дать никому подставиться под внезапное нападение «духов». Вот и Москаленко, только вступивший в командование, остался без роты, потеряв ее среди хребтов и ущелий. Немного успокоило, что Ремизов сумел собрать половину людей и теперь выдвигался к командному пункту полка. У самого Москаленко больше суток держался жар, а он беспечно думал, что это перенапряжение последних дней. Наконец командир пятой роты тихо угас и в прямом смысле свалился без сил.
