Текст книги "Чертов Лоб (СИ)"

Автор книги: Юрий Ершов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

– Чего ты тут нюни развел? – не выдержал я. – Кто заставлял Степана стрелять?

– Человек не из стали сделан. Терпит, терпит, и ломается.

– Ладно, осознал! Не прав! Не прав по всем статьям уголовного кодекса. Помилуйте, господин дяденька, больше не буду. Доволен, деревня? Двигай отсюда, пока я полицию не вызвал. С оказией пренепременно передавай брату пламенный привет.

Скрипнув зубами, селянин поднялся, сжав огромные кулаки. Пьяно раскачиваясь, кабан постоял, затем грузно протопал в прихожую, вытащил из гардероба куртку.

Положим, я не совершенство, не гений маскировки, не все способен вытерпеть и идеально грамотно развести каждую дворняжку. У меня тоже нервы. У меня тоже принципы. У меня тоже по-взрослому крупные проблемы. Нашлась тут безгрешная мать, святая благодетельница, заступница сирых, убогих и умалишенных. Один с ружьем наперевес по Осиновке бегает, палит во всех подряд, другой розовые картины шоколадным маслом рисует. Банда бешеных дворняжек. Выстрелил в человека, значит убийца, собирай вещи, пошел в камеру. Сам Игорек, небось, самогоном приторговывает, колхозную картошку по ночам с полей ворует, а мне тут теперь высокие морали читает. Принесу себе соболезнования за воодушевление, душа моя переполнилось негодованием и праведным гневом.

– Тебе не понять, – медленно, отделяя слово от слова проговорил селянин. – Брат у тебя с того света прощения за стрельбу просит. Брат сам себя при жизни проклял. Сейчас я тебя, а может и себя самого проклинаю. Хана тебе, гаденыш. Просто тупик. Не больше недели в твоем распоряжении. Снимешь ленточку с кедра, другим станешь. Не снимешь, пропадешь. Просто выбора у тебя нет.

Закрыв дверь на оба замка, я выглянул на балкон и убедился, что Игорек, выйдя из подъезда, скрылся за углом соседней многоэтажки. Вот и хорошо. Вот и славно, уходи, дворняжка, уходи не солоно хлебавши. Беседа прошла на высоком, по-взрослому высоком уровне, и обиженный сеньор с печальным видом отправился обратно к земле, окучивать сугробы с озимыми баклажанами.

Груз с моей души упал. Неизвестно, что дворняжки выдумают завтра, сегодня можно спокойно работать. Под конец пространного монолога селянин перестал меня пугать и даже немного насмешил. Хохма, да и только! Здоровенный, устрашающего вида кабан выкрикнул в потолок нелепые проклятья, как трусливый дворовый мальчишка погрозил мне немыслимыми карами. Такого трюка я не видел с малолетства. Если силы есть, бей, кусай и круши, растяпа. Если нет, остается лишь сотрясать воздух и угрожать. Одним словом, дворняжки! Дворняжки!

Трудовой вечер, хотя и начался бездарно, все же прошел довольно плодотворно. До окончания биржевых торгов я успел солидно пополнить оба параллельных брокерских счета и выключил компьютер, не только сбыв все купленные сегодня акции "Нефти Росинского", но и открыв маржинальную позицию. Ни малейшего волнения на этот счет у меня не возникало. График с Чертового Лба утверждал, что завтра на открытии торгов ценные бумаги значительно подешевеют. Закрыв шорт в первый час, я уже сразу неплохо заработаю.

Дни шли, дни бежали, дни летели. За покупкой следовала продажа, после продажи следовала новая покупка. Сгоряча собираясь как можно скорее покинуть снятое жилье, я передумал, делая акцент на биржевой торговле. Стрелок найден. Стрелок, к счастью, умер. Стрелок подох, поганая сволочь. Атака Игорька отбита по всем правилам военного искусства. Получив по-взрослому мощный отпор, селянин вряд ли еще когда-нибудь появится на горизонтах моего зрения.

Но все равно, к едва ли не постоянному стуку железа по камням Чертового Лба отныне прибавился змеиный шелест ленточек, обвивающих дряхлый замшелый кедр. Слова Игорька пугали меня, жгли рассудок. Не зря, не зря он так долго крутился у старого дерева в тот памятный поход по осеннему лесу. Неужели отвратительный селянин говорил правду? Неужели деревенщина наложил на меня настоящее проклятие?

Неужели проклятие сбудется?

Улучив свободный час, я внимательнейшим образом изучил карту Кемерово, обращая особенно пристальное внимание на береговые зоны и отметки над уровнем моря. Цифры меня ошеломили. Взяв центр города за отправную точку, я обнаружил необъяснимую головокружительную аномалию. На относительно коротком участке Томь преспокойно текла от более низкой отметки к более высокой. Вряд ли подобное поведение реки считается нормой хоть где-нибудь на нашей планете.

Поразительные данные, разумеется, утверждали о тяжелой застарелой болезни морских звезд, которым требовалась срочная помощь. Неподалеку от центра Кемерово у подводных обитателей колония, настолько перенаселенная, что некоторые особи даже мешают нормальному течению Томи.

Мысль до изумления странная, но ничего иного мне попросту не приходило в голову. В тот миг, полностью убежденный в своей правоте, я с великим энтузиазмом пролистал множество статей о морских звездах, лишь разочаровавшись от пустой потери времени. Сложить воедино сибирскую реку, отметки над уровнем моря и обитателей подводных глубин, естественно, не удалось. Уверен, вся собранная информация каким-то образом могла быть вытянута в строгую линию, но сейчас, не имея важных элементов, моя мысль выглядела форменным бредом умалишенного кретинского идиота.

Вскоре в город вернулась моя ненаглядная ненавистная семья. Сын и дочь заметно подросли и похорошели. Мерзкие потомки скоро перегонят меня и вообще вымахают ростом с телевизионную вышку. Жена располнела совсем немного, но в ошеломляюще удачных местах своего тела. Очаровательная молодая женщина. Сменив обычное безделье на отдых, супруга ярко расцвела. Толстая глупая корова. Загорелые, улыбающиеся, красивые, искрящиеся, веселые. Обняв и поцеловав каждого, я сделал шутливую попытку взять на руки всех троих одновременно. Когда это не удалось, мы смеялись как ненормальные и не могли остановиться, пока к нам не подошли парни из службы охраны аэропорта. Убегая по залу ожидания, мы с сыном отстреливались с помощью пальцев и надутых щек, а наши любимые девочки визжали намного лучше героинь заграничных боевиков. Вакханалия обезумивших обывателей, принесу себе соболезнования за подъем, всколыхнула закованную в сухие параграфы жизнь аэропорта. Таким легким, свободным, наполненным простого тайного смысла, я себя не чувствовал никогда в жизни. От жуткого идиотизма, который мы творили в зале ожидания, мне вдруг захотелось избить до смерти всю троицу шалопаев, прикончить на месте, разорвать на куски.

Потратив полные выходные, я нанял грузчиков, которые перевезли наши вещи со старой на новую квартиру. Оголтелая бездумная суета супруги, яростное оживление сопливых потомков вызывали у меня досаду и раздражение. Сколько на них всех уходит, сколько еще потребуется денег! Кто-нибудь из них знает, каким трудом, каким напряжением воли достаются мне деньги? Лентяи! Кто-нибудь из них знает, как больно морским звездам, которых выбросило на берег Томи приливной волной? Лодыри! Кто-нибудь из них знает, как надоедливо и страшно звучит сталь по скалам Чертового Лба? Счастливая улыбка не сходила с моего заледенелого лица. Со смирением обреченного на семейную жизнь до самой смерти я расплатился за заказанную мебель, буквально источая радушие и терпение, помог жене разобраться с недавно купленной для нее машиной. Примитивные житейские хлопоты то несказанно радовали меня, то оскорбляли достоинство и разум.

Расплакавшись, зима сбежала из Сибири. Наступившая весна не прошла, а без церемоний рухнула в бездну прошлого. По-взрослому разгоревшееся лето застало меня в одиночестве, за компьютером. Потрясающе грамотно торгуя на бирже все последние месяцы, я совершенно не видел радости в постоянно растущей, буквально валом накатывающей прибыли. Вероятно, когда денег много, элементарный процесс их зарабатывания становится слишком обыденным делом, не приносящим удовлетворения.

Сознание мое стало напоминать калейдоскоп. То меня необоримо тянуло к семье, то хотелось скрыться от всего мира, оказавшись в глухом темном углу. То хотелось говорить и слушать музыку человеческой речи, то погрузиться в абсолютную тишину, то ехать на берег Томи, чтобы помочь заржавевшим на солнце морским звездам. В какой-то момент, абсолютно не в состоянии перебороть внезапного справедливого гнева, в приступе холодного бешенства я закрыл все позиции по акциям "Нефти Росинского". Туманная даль поманила меня к себе, обещая баснословные прибыли четко оформленными, размытыми, лживыми, честными до неприкрытого безобразия мыслями.

Дальше жизнь моя менялась очень стремительно, как горный поток устремляясь вперед, кружилась в водоворотах, била в каменные клыки, ниспадала с уступов. Околдованный невнятной ясной идеей, одурманенный растерянностью, с абсолютно солнечным рассудком и чуть ли не в забытьи я встретился с женой, видя ее то полностью чужой, фальшивой, то единственной, любимой. Вместе мы опустошили оба брокерских счета, переложив мои, заработанные тяжелейшим напряжением воли, мои деньги нашей бесценной семьи на имя вызывающей отвращение, желанной малознакомой бездельницы. Расставаясь, я влепил жене увесистую пощечину, горячо расцеловал, клятвенно пообещав завершить последние дела и сегодняшним вечером навсегда вернуться в родной дом, к родным мне людям. Затем я отправился в Осиновку, имея твердое намерение помочь морским звездам, которых выбросило на берег мощнейшим штормом.

Не чувствуя ни малейшей усталости и сомнений в выборе направления, я добрался до асфальтированного шоссе, разминулся с замаячившей вдалеке кирпичной оградой коттеджа, перебрался через ворчащий ручей, счастливо преодолел заболоченный участок, пересек просеку под линией электропередачи. Углубившись в серьезный лес, я резко изменил курс, легко покорив вершину взгорка, на одном из склонов которого прятался от чужих глаз Чертов Лоб.

Стройные шеренги сосен внезапно расступились передо мной, открывая небольшую узкую прогалину, поросшую ровной рыжеватой травой. Примерно на середине опушки из земли выдавалось ребро стального цвета, напоминающее длинный, завернутый в спираль рыбий плавник. Вступая на опушку, я сбавил ход, все укорачивая и укорачивая шаг. Игорь Михайлович, достойнейший житель Осиновки, не солгал. Под моими ногами ощутимо шевелилась земля, а снизу при каждом движении доносился тяжелый металлический гул, эхом расползающийся по окружающему прогалину лесу.

Пройдя по лабиринту в центр спирали, я постоял, подняв руки к восхитительно сверкающему бриллианту летнего солнца. Мне стало тепло, уютно, очень спокойно, я почувствовал себя дома. На мой приветственный жест громким довольным шепотом откликнулись сосны, хотя, когда я стоял на вершине горы в последний раз, далекие прапрадеды деревьев еще обитали в сонных мирах несостоявшихся действительностей.

Калейдоскоп несовместимых мыслей с новой силой ворвался в сознание. Приветствие подозрительному рыбьему плавнику явно затянулось. Только теперь мне пришло на ум, как неоправданно много времени пришлось потерять на помощь дурацким морским звездам. Бесценного времени, которое можно было с огромной пользой потратить на покупку и продажу акций "Нефти Росинского". Вообще, морским звездам нечего делать в Сибири, в лесу, на вершине горы.

Идиотизм. Бессмыслица. Зачем торчать в диком безлюдном месте будним днем, когда на бирже идет по-взрослому активная торговля? Мне захотелось выпустить когти, зарычать, прыгнуть, разорвать небо, солнце, мир на части. Ошарашенно озираясь по сторонам, я улыбался, кивая плавно раскачивающимся, словно исполняющим медленный танец соснам. Чудодейственный примитивный ритуал. Пустая затея, гораздо приятнее улыбаться новой свечке на графике ценной бумаги. Лес и я, мы отлично друг друга понимали. Совершенно пустой медвежий угол как последний нищий коробейник пытался навязать мне свои копеечные секреты. Сакральный уголок сибирского леса щедро делился тысячелетними тайнами.

Принесу себе соболезнования за торжественность, я грезил наяву.

Потянувшись к ближайшему изгибу плавника, я заранее знал, что ребро холодно, как космос за орбитой Плутона, и вовремя отдернул руку. В точке прикосновения пальца на ледяном металле образовалась расплавленная капля, в которой, как в выгнутом зеркале отразилось мое ребячески-любопытное, перекошенное жестокой злобой и понимающим недоумением лицо. Через минуту юркая, будто ртуть капля скользнула по поверхности плавника, зашипела, вгрызаясь в землю. Показалось мне или нет, трава на мгновение расступилась, снова занимая прежнее место, когда опасность миновала.

Двигаясь по краю обрыва, я вступил в узкий, пробитый в чистом камне проход, напоминающий окоп с хорошо утоптанным земляным полом. Плавным полукруглым изгибом спускаясь по боку монолитной скалы, коридор шаг от шага становился все глубже, пока не проглотил меня с головой, с вытянутыми вверх руками, вдвое превысил высоту человеческого роста. На стене, обращенной к круче часто встречались кое-как намалеванные краской прославленные имена Коли, Васи, Пети, даты с прыгающими цифрами, до уныния широко известные и не слишком распространенные высказывания современников. Зато на противоположной стене красовались сложные знаки, идеально прорисованные геометрические фигуры, полные ускользающего смысла переплетения спиралей, дуг, завитушек, окружностей; изящные орнаменты, варьирующиеся от безыскусных до хрестоматийных, от элементарных до шедевральных.

Наскальное творчество скудоумных аборигенов нисколько меня не впечатлило. Возникшая было добрая практичная мысль о том, что в проклятом проходе могут найтись биржевые графики других эмитентов, утонула в искреннем, почти ребяческом восхищении. Словно в ответ на мой восторг, древние рисунки мигнули, неярко заблестев. Испуганный, пораженный происходящим, я двигался вперед, не заметив, и не поинтересовавшись, когда на камне растворились последние застывшие в эпохах выкрики сегодняшних дикарей, когда сомкнулись высоко вверху стены.

Блеск петроглифов осмелел настолько, что затмил бы полуденное солнце, загляни оно по какой-то причине сейчас в туннель. Услышав за спиной шорох, я не оглянулся, ясно предполагая ползущую по направляющим тяжелую каменную дверь. Испуг мой, если не испарился окончательно, то зачах, стремительно тая.

Убогие шедевры моих современников больше не тревожили скалу, сменившись сугубо прикладным творчеством каменного века, со всем эксклюзивным набором тщедушных фигурок, копий; охотничьими сценами, луками, стрелами, диковатыми шаманами, топорами, всевозможными животными, среди которых главенствующая роль неизменно отдавалась жирным пузатым мамонтам с залихватски изогнутыми бивнями. В одном месте я отметил взглядом отчетливую, добротно прорисованную фигуру сидящего Будды. По пути мне попалось несколько рисунков, изображающих группки подозрительных бородатых личностей с орбитами нимбов над головами. Раньше, я это знал точно, ничего подобного здесь не было.

Новый камень сдвинулся при моем приближении, вернулся на обычное место, перечеркивая все творения человеческих существ. Утилитарные петроглифы прирожденных охотников, бесполезные выкрики Пети, Васи и Коли в первозданную тишину вечности отныне не отнимали ни кванта моего внимания. Вокруг неспешно расцветала подлинная картинная галерея неведомых творцов.

Трогая ладонями до странности теплые рисунки, я подолгу разглядывал каждое изображение, находя все новые и новые удивительные артефакты, радовался им, как встрече с давным-давно потерянными близкими. То сложнее предыдущих, то заметнее проще, картины сами призывали меня коснуться их, торопливо мигая до тех пор, пока ладонь не оказывалась в центре спирали, на перекрестье дуг или не проводила по диковинному, невообразимо органичному ансамблю шаров, конусов и треугольников. Поторопиться, пропустить хотя бы единый безобразный прекрасный орнамент казалось преступлением против моего человеческого, и без того нещадно разбитого в клочья разума.

После крутого поворота переход стал немного шире, то и дело рассекаясь толстенными ребрами, напоминающими переборки крупного океанского корабля. Каменные двери следовали одна за другой.

По сторонам очередного проема высились большие белые статуи, изображающие упитанных, довольно наглого вида собак со страшными открытыми пастями. Меня слабо удивило, когда высеченные из цельной скалы фигуры мягко изогнули спины, вытянули передние лапы, в жесте глубокой покорности уронив мохнатые головы. Зубы чудовищных псов громко клацнули.

Камень стен сменил прозрачный материал, похожий на чистейший лед. Здесь было безумно холодно, но я чувствовал себя абсолютно комфортно, и только густой пар, поднимающийся изо рта, сильно беспокоил меня. За прозрачной преградой от пола к потолку вздымались витиеватые шпили, закрученные винтом колонны, а от потолка к полу тянулись медленно вальсирующие нити, напоминающие тончайшие щупальца медуз. Чуть далее, между шаров, спиралей, всевозможных эллипсоидов, невесомых конструкций с самой причудливой геометрией висела подушка желтого тумана, словно удерживая в равновесии и гениальном порядке весь целостный ансамбль удивительных сооружений.

Даже не имея самого отдаленного представления об электрической энергии и религиозных мистериях, трудно перепутать генератор с жертвенником. Ни единого раза, ни одной миллисекунды я не подумал, что сооружение в недрах горы имеет сейчас или имело в древности ритуальное значение. Даже мысли такой не возникало. Теперь, проходя по безопасной пешеходной дорожке сквозь настоящий машинный зал, мне пришлось бы отбросить любую идею об архаичных культах и затерянных в веках церемониях.

Холод остался за закрывшейся дверью. Еще издалека я услышал плеск и шум, в контрапункте которому звучало четкое гудение, напоминающее голос гигантского трансформатора. Начинаясь как окоп, заурядная линия обороны, туннель продолжился подлинной коллекцией ценителя искусств, прошел сквозь помещения сугубого утилитарного характера, внезапно закончившись в длинном вытянутом зале. Черная вода бурлила сразу со всех сторон. Насколько можно было судить, материального ограждения попросту не существовало. Волны подземной реки бились, пенились и клокотали, тщетно силясь ворваться в зал, построенный буквально в кипящей, оглушающе шумной воде. Конечно, все дорогу сюда я понемногу спускался, но все же плохо представляю себе, откуда взялась колоссальная масса дождевой воды практически на вершине взгорка.

Сделать первый шаг, практически ступив в течение подземной реки, оказалось несложно. Никакого замешательства или неуверенности в моих движениях не было. Невидимый глазу пол заметно прогибался, под ногами что-то подозрительно хрустело, несмело и безрезультатно пытаясь перекрыть грохот исступленной воды. Сначала руководствуясь отблесками орнаментов на стенах туннеля, я быстро пересек половину зала, и хорошо прибавил ходу, заметив впереди свет. Очень глубоко в воде, возможно у самого подножия горы, тревожным красным огнем горели семиконечные звезды, расположенные на равном удалении друг от друга.

Это их мне срочно нужно спасти.

Неторопливо, даже важно кружась по орбитам, звезды меняли цвет, то укорачивая, то вновь удлиняя гибкие как пальцы лучи в сложном запутанном порядке. Красный неторопливо сменился фиолетовым, который принялся перетекать в зеленый, синий, оранжевый, и при моем приближении ненадолго остановился на однородном желтовато-белом ровном сиянии. Здесь гудение было настолько мощным, что передавалось сильной вибрацией в ноги.

Нескончаемый магический хоровод звезд заворожил меня, одним бойким безудержным прыжком перенося уставший, измученный рассудок то в космические глубины детства, то за околицу еще не созданного пространства будущей Вселенной, то забрасывая в железные недра давным-давно потухших солнц. Не представляю, сколько я простоял, окруженный стремительным черным потоком подземной реки, не существуя как тигр или человек, с мыслями, телом, свободной душой, чувствами, разделенными на отдельные составляющие, разбросанные по разным закоулкам времен и мирозданий.

Четкое острое понимание того, что не звезды манипулируют мной, а я сам сейчас управляю звездами больно укололо неохотно возвращающееся сознание. Дикость, сумасшествие, кошмар, параноидальная иллюзия. Мне никогда прежде не случалось побывать на вершине невысокой безымянной горы в нескольких километрах от Осиновки, не говоря уже о спуске в таинственные коридоры. Но я здесь был раньше. Звезды внизу, ужасающие и безобразные, больше напоминали шестеренки, движущиеся детали какого-то механизма, кроме формы, никак и ничем не напоминая своих морских земных прототипов.

Земных прототипов? В трепете я, будто ребенок, спасающийся от детских страхов, прикрыл глаза ладонью, представив на миг, что смотрю на блуждающие звезды не сквозь толщу безумной воды, а через невообразимые космические дали. Уже не представляя принципов их существования, не в состоянии хотя бы приблизиться к постижению смысла танца и значений головокружительной смены цветов, я все еще совершенно точно знал, как подчинить своей воле звезды на дне обычного подземного водоема в другой метагалактике. Расколотое ускользающее тонкое знание это явно не помещалось в моем мозгу, разрывая восторженно кричащий от ужаса родной чуждый рассудок в лоскуты.

Звезды разом погасли, заглушенные ворвавшимся в недра горы лучом солнечного света. Свет разлился под ногами, ударил в колени, обхватил за плечи. Свет оттолкнулся от моей головы, устремился вверх, прыгнул по сторонам, выхватывая из темноты блестящие округлые тяжелые корпуса машин, прежде надежно скрытые в толще бушующей воды.

Совершенно ослепленный, я далеко не сразу сумел разглядеть открывшийся впереди проход. Солнце, яркое утреннее земное солнце сияло над вершинами деревьев, заставляя оставить тайные мрачные переходы в глубинах безымянной горы. Легко, без малейшего сожаления расставшись с чужими секретами, я двинулся на божественный свет и, сделав всего несколько шагов, оказался на знакомой площадке, с трех сторон огражденную плотно прижавшимися к друг другу стволами берез. Шум воды, прежде оглушительный, быстро затихал. За моей спиной с шелестом ползущей змеи опускалась выпуклая скала, похожая на лоб навеки застрявшего в скале гигантского существа.

Через минуту все закончилось. Будто забрало шлема средневекового рыцаря закрылось, оставляя на земле кусочки только что отколовшегося камня.

Прекрасно изучив график, я мог с уверенностью сказать, что теперь на Чертовом Лбу, кроме незначительных изменений на знакомых старых линиях, появилось несколько свежих черточек. Возникшее было желание тщательно сфотографировать новые штрихи, чтобы в дальнейшем использовать модифицированный график при торговле акциями "Нефти Росинского", не нашло продолжения. Напротив, суета на бирже казалась мне сейчас пустым, бесперспективным, ничего не значащим занятием, граничащим с подлинным убийством времени. Не стану приносить себе соболезнования за воодушевление, я успокоился, собрался, воспрял духом. Жизнь Виктора Олеговича получила сильнейший толчок по направлению вверх.

Поднявшись по тропинке, я с размаха обхватил замшелый ствол кедра, нижние ветви которого украшали тряпочные ленточки.

По узкой лощине грузно шагал Игорек.

Вместе остановившись, мы также вместе шагнули вперед.

– Ловкий ты парень, – мрачно сказал селянин, поравнявшись со мной. – Сам заблудился, сам нашелся. Дорогу с одного хода запомнил. Просто диву даюсь.

– Дня три по лесу бродишь, Игорь Михайлович?

– Неделю.

Предполагая нечто подобное, я спокойно кивнул. Обладательница Медной горы или хозяева Чертового Лба, все главные затейники в подземных приключениях действуют однотипно. По внутренним часам поход сквозь гору занял около часа, однако я с достаточной долей уверенности ощущал, что путешествие отхватило гораздо более значимый кусок моей жизни. Организм, особенно желудок решительно и однозначно стоял на стороне предположений, не допуская сомнений. Если бы теперь передо мной поставили коробку самой невкусной китайской лапши, я бы с нетерпением накинулся на нее, не потрудившись добавить кипяток. Вспомнив о существовании на свете еды, мне страшно захотелось пить. Обыкновенную воду я был готов вливать в себя литрами, ведрами, целыми цистернами и грохочущими подземными реками.

– Неделю. С лишком, – повторил селянин.

– Кого искал?

– Просто не понял вопроса. Тебя, мошенник, искал. Соседские мальчишки сказали, ты в лес отправился. К своей машине не вернулся. Вот я и искал. Кого здесь другого еще искать?

– Может, старшего брата?

Он моргнул. Затем, в явном замешательстве моргнул еще и еще раз, в конце концов оставляя широко открытыми глаза.

– Ты... Не... Витя, ты не встречал... здесь Степана?

– Игорь Михайлович, неужели у вас в Осиновке до сих пор в это верят? – спросил я, прекрасно понимая его чувства, отлично видя, с каким нетерпением достойный селянин дожидается моего ответа. – Верят в это?

Настороженно, с ненормальным нечеловеческим вниманием проследив за моей рукой, указывающей на древний кедр, Игорь Михайлович вжал голову в плечи.

– Просто попробовал, – тяжело, глухим голосом произнес он. – Просто ленточку на ветку повязал. Как знающие люди советовали. Говорят, в старину у Чертового Лба плохие люди навсегда пропадали, а хорошие из мертвых возвращались.

– Хорошие, плохие. Невразумительная градация. В меня ведь не Степан тогда стрелял?

Трагическое молчание селянина продолжалось минуту, две, переползло на третью.

– Степан не знал, – наконец заговорил он. – Просто поговорить с тобой шел. У меня двустволка в поленнице с прошлого вечера припрятанная лежала.

– О моей семье ты подумал, хороший человек? У меня жена, двое детишек. Ребята маленькие, их еще поднимать и поднимать. Подумал?

– Просто сильно выпивши я был... Не удержался... Только запомни... Витя. Дом нашими руками уже полвека держится. Каждый уголок знаком, каждая тень. Негде тебе в нашем доме спрятаться. Если бы не брат, давно лежать бы тебе в земле... Просто о детях раньше надо было думать, пока людей грабить не начал.

– Ты ведь сюда снова с двустволкой пришел, хороший человек, – горестно вздохнул я.

Игорь Михайлович демонстративно развернул ко мне пустые ладони, насмешливо и недобро ухмыляясь. Действительно, когда есть такие крепкие огромные ручищи, огнестрельное оружие без надобности.

– Нет в скале никакого города, Игорь Михайлович. Бака из нержавейки нет. Изумрудов нет. Никто в горе на фабриках не трудится, потому как фабрик тоже нет. Ленточки на ветки вешаете зря. Кедр очень старый, но по сути, обыкновенное дерево, усталое от долгой борьбы за существование, и не умеющее исполнять людские желания.

– Откуда знаешь?

– Надеялся встретить старшего брата, хороший человек? Вот он я, Степан Михайлович, вернулся с того света. Надеялся, жулик, Виктор Олегович, сгинет без следа? Вот он я, Виктор Олегович, матерый тигр, живой и здоровый кусок торта, который у любого отморозка с ружьем поперек горла застрянет. Помнишь, еще до того, как старшего брата в армию призвали, на окраине Осиновки дряхлая ворожея жила? Вот она я, милая старушка, божий одуванчик. Побеседуй со мной, драгоценный внучок, поспрашивай о делах загробных. Видишь, Игорь Михайлович, на кедре рана? Без малого две сотни лет назад молодой священник из деревни Сухово специально через Томь на лодке переправился, собирался дерево извести, ствол разрубить, корни из земли выдернуть. С каким суеверием человек боролся, почему затею свою забросил и потом всю жизнь помалкивал? Ты спроси, спроси у меня, Игорь Михайлович. Вот он я, священник, сейчас перед тобой стою. Спрашивай. Да что там пара веков. У Чертова Лба еще мясоеды в шкурах собирались, пробовали костры жечь, да не вышло. Те еще прагматики, не чета Виктору Олеговичу, викингу в тигровой шкуре. Вот он я, охотник. Рассказать тебе о ловушках на мамонтов?

Трудно сказать, что конкретно, кроме имени брата из моего длинного монолога особенно впечатлило селянина, но он поник, скрючился, став меньше, старше, ничтожнее, гораздо слабее. Полностью беззащитный беспомощный старик. Растерянность, непонимание, глубокое чувство вины гнули Игоря Михайловича к земле. Губы его кривились, прежде широко раскрытые глаза вернулись в обычное состояние, но в них светился крошечный страшный огонек, готовый вспыхнуть бешенством загнанного в угол зверя. В ответ на этот жуткий взгляд внутри меня что-то перевернулось, уничтожая значительную долю чисто шизофренического дуализма.

Хороший человек с ружьем наперевес. Замечательное сочетание глупости и мстительности. Если пустоголовый деревенский кабан бросится на меня, я ловко, как полагается тигру, увернусь, и со всех ног побегу в сторону шоссе.

Степан, старушка-ворожея, скромный православный священник, охотник каменного века. В своем нездешнем благородстве я не перечислил, наверное, и сотой части от тысячной доли того, кем сейчас был. Дед безмозглого селянина, коренастый седой мужик с ладонями, грубыми как терка, стоял когда-то перед Чертовым Лбом на коленях, униженно прося дождя. Миллионы вздорных птиц, неисчислимые воинства мелких лесных созданий. Строители огромных подземных сооружений, возводящие стены, прокладывающие туннели, устанавливающие машины. Странная рогатая шипастая тварь с броней по всему телу. Сам Игорь Михайлович, почтенный житель Осиновки, хам и алкоголик. Грозный серый медведь, притащивший в укромное место тушу только что забитого мамонтенка. Наладчики агрегатов, скрытых в толще скал, под рекой и городом. Любознательные советские пионеры, поколения людей каменного века, хулиганистые мальчишки. Не очень далеко ушедшие от детей взрослые исследователи неискренней эпохи перестройки. Отбившаяся от товарок маленькая девочка с корзинкой, полной красной смородины. Беглые каторжники, геологи, путешественники, художники, чудовищно пьяный лесоруб, жутковатая волевая дама, не расстающаяся с кожаным плащом, золотым портсигаром и маузером. Ловкий, немыслимо могучий хищник с клыками, похожими на бивни. Случайный гость в забавных чеховских очках, единственно с блокнотом и карандашом в качестве походного снаряжения.

Люди и звери, добрые и злые, плохие и хорошие, человечные животные и двуногие хищники. Живые и давно мертвые, прожившие долгие годы и исчезнувшие спустя миг после мистической встречи. Все, все, кто однажды за несметные века проходил по гребню горы, пролетал, проползал над туннелем в скале, приближался к Чертовому Лбу, абсолютно все они были теперь во мне, со мной, мной, ничем и никак не туманя совершенно ясный блистательно-холодный единый калейдоскопический рассудок.