Текст книги "Чертов Лоб (СИ)"

Автор книги: Юрий Ершов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

Осень не у всех проходила бездарно. Окна хорошо подремонтированного дома стояли на местах, и были ярко освещены. Когда я стукнул в дверь, внутри сразу послышалось шевеление. На пороге возник дородный лысоватый мужчина, возраст которого смело перешагнул черту в сорок лет. Плохо постриженный, взъерошенный, с маленькими глазками, рябым лицом, крупным мясистым носом, клочковатой тощенькой бороденкой, он серьезно походил на дикого не выспавшегося кабана.

– Здравствуй, Игорек, – криво улыбнулся я.

– Ты? – удивленно спросил селянин, моментально сграбастал меня за плечо громадной лапищей, и втолкнул в дом.

– Игорек, есть по-взрослому солидное дело...

– Для тебя Игорь Михайлович, овца паршивая, – сурово произнес кабан.

Отвешенная им оплеуха на миг ослепила меня. Мир исчез, сменившись разноцветием причудливо вывернутых графиков. Следующие удары пришлись в живот, грудь, снова в живот. Говорить полностью расхотелось. В кабане веса под сотню или больше килограммов. Попробуй ему возрази! Забьет. Насмерть забьет Виктора Олеговича, закопает в сарае и думать забудет. Едва ли не полностью повиснув на руке Игорька, я оказался в глубине самой большой комнаты строения и был безжалостно заброшен на табуретку.

Дом стал заметно лучше, чем до нападения на меня банды дворняжек. Белый, очень ровно выбеленный потолок, недорогие цветастые обои, свежеокрашенный пол. На боку печи красовалась резная полочка с фарфоровыми статуэтками отъявленного прабабкиного вида. Новенькие пластиковые окна прикрывали короткие светлые занавески. Повсюду царствовала чистота, блистал по-взрослому гениальный флотский порядок.

Хозяин размахнулся для нового удара.

– Убытки возмещу, – быстро произнес я, закрывая глаза. – Приехал оплатить проживание и ремонт твоего особняка.

Ручища, хвала богам, остановилась на половине пути. Делая вид, будто забыл, в каком кармане у меня лежит бумажник, я немного потянул время. Пусть Игорек успокоится, остынет. Скор, суров деревенский кабан на расправу. Не хочется оказаться с расколоченной головой в какой-нибудь сырой яме ни прямо теперь, ни через час.

Приняв деньги, селянин взглянул на меня так сурово, что я, исключительно для важности пошевелив губами, отсчитал еще пару купюр.

– Хочешь узнать, что тут произошло? – спросил я.

Игорек пожал плечищами:

– Не хочу. Твои проблемы.

– У меня к тебе дело, Игорь Михайлович.

– Кто бы сомневался!

Гад. Глупец. Мерзкий вонючий деревенский кретин. Ироничный пустоголовый кабан понятия не имеет, какая в моей голове творится неразбериха, как дьявольски быстро кружатся графики, как молниеносно выскакивают бесы – цифры, калейдоскопом мелькают цены покупок и продаж. Мне вдруг сделалось так противно, что я не смог скрыть ненависти к селянину и зло, страшно, как кровожадный тигр осклабился.

Двинув меня по плечу, Игорек рассмеялся:

– Ты, натурально, как щенок, Витька! Полай! Просто полай, легче станет!

Склонив голову, я коротко тоскливо залаял, а потом повыл, чем привел деревенщину в неописуемый восторг. Упав на соседнюю табуретку, кабан треснул себя по коленкам и громко захохотал, стуча пятками по полу. Улыбаясь селянину, я не отрывал взгляда от огромных кулаков, которыми можно сваи заколачивать. Мысли Игорька движутся в очень неприятную, опасную сторону, их нужно срочно развернуть. Любопытно, кто в доме так аккуратно чистенькие занавески вешал? Не сам ведь, лодырь деревенский?

– Красота у тебя. Как говорят в советских фильмах, лепота, Игорь Михайлович. Ремонт по-взрослому сделал. Век бы у тебя гостил, и домой не захочется.

– Младшая дочь больше остальных помогала. Рукодельница она у меня, знатная.

Гордится, свинья – переросток. Младшая дочь. Хоть седьмая сестра пятого брата цирюльника. Какая мне разница? Пластилин стал мягче, пора его мять, пока не застыл.

– Можем по-взрослому заработать, Игорь Михайлович.

– Нет. Дом не сдаю, – отмахнулся селянин. – Хватит одного раза. Насдавался. Просто вся Осиновка потешается. Бизнесменом обзывают. Опять же, семья против. Старший сын подрастает. Уже спрашивал насчет дедовского дома. Кто его знает? Может девочку хорошую приметил. Пусть поживет отдельно. Пусть, так сказать...

– У тебя, Игорь Михайлович, в сарае камень без дела валяется.

– Камень? Какой камень?

– Реально заработать. Купишь молодцу – сыну мотоцикл, дочери – рукодельнице швейную машинку, красавице – жене золотую цепочку и сережки, а себе лично здоровенный вездеход с антресолями. Как станешь на четырехколесном чудище огород пахать, соседи сдохнут от зависти. Так штабелями и повалятся.

– Просто не понимаю. Что за камень, Витька?

– Бриллиантовый, – машинально пошутил я, но, видя полнейшее непонимание на тупом кабаньем лице, решил не уходить в сторону от проблемы. Только хуже сделаю.

Сарай поддался ремонту не настолько сильно, как дом, хотя изменения я заметил сразу от входа. Полностью исчезла пыль, грязь, хлам, в котором я спрятал камень с рисунком. Крыша, конечно же, тоже была залатана, а может и перекрыта свежим рубероидом по анекдотичной деревенской моде. Игорек с очевидной гордостью продемонстрировал новенький выключатель. Когда селянин нажимал на кнопку, то светился куда ярче, чем вспыхнувшая вслед за щелчком жалкая электрическая лампочка. Если деревенщина сейчас с дурацкой миной начнет рассказывать о младшем сыне, который, путаясь в загаженных пеленках провел несчастный провод в пристройку, я не удержусь от смеха. Принесу себе соболезнования за критику, мои возможности в самоконтроле тоже не безграничны.

– Там, в углу лежал, Игорь Михайлович. Собирался у тебя однажды порядок навести, чтобы машину в сарай загнать. Тронул какую-то доску, тут камень прямо на ладони мне и свалился. Плоский такой. Исцарапан весь. Обычная дрянь на вид, размером с две ладони, или чуть крупнее.

Игорек бессмысленно таращился на меня, будто настоящий кабан на новые ворота. Понятно, плитку с выбитой на ней пилой дети вынесли, делая уборку в сарае. Не такое уж это событие, выудить камень из горы мусора, чтобы рассказывать отцу о находке.

Потискав телефон, я развернул фотографии, сунул экран к лицу тупоумного селянина.

– А, вот какой, – разочарованно развел лапищи деревенщина. – Такой видел. Просто теперь давно выбросили. Лет тридцать назад.

– Морщи лоб, вспоминай тщательней. Фотографии несколько недель назад сделаны. Какие тридцать лет? В твоем сарае камень хранился, завернутый в тряпки.

Селянин действительно наморщил лоб.

– Пойти у детей спросить? – предложил кабан.

– Послушай, выбросили или на Луну отправили, мне не суть важно. Откуда камень взялся в твоем сарае, объяснить можешь?

– Могу. Камень не один. Батя мой много лет назад нашел на Чертовом Лбу. Штук десять в дом принес. Там много. В старину люди на них линии выбили. Просто богам молились. У нас камни без дела лежали. Самым здоровым мать однажды капусту прижала. Капуста красной стала. Розовой. Пузырилась. Вроде как кипела, представляешь? Есть не стали. Даже не попробовали. Причем, правильно сделали. Потом бочка из-под капусты просто в пыль рассыпалась.

Задыхаясь от большого волнения, я с нетерпением ждал, пока селянин выговорится. Значит, камень не один. Значит, камней много. Если камни собрать, не станут ли они похожи на целостный график? Что такое этот Чертов Лоб? Спрашивать мерзкого кабана в лоб о Чертовом Лбу никак невозможно. Вообще, хватит задавать вопросы. Пока вода щедро льется, не стоит расширять русло ручья. Собираясь перебить неожиданно длинный монолог Игорька еще в самом начале, я прикусил язык.

Тема, по сути, оказалась исчерпанной. Кабан еще долго вспоминал подробности, в своей отрывистой манере повествовал о том, как в месте, где полежала безнадежно испорченная квашеная капуста, через несколько лет встретили громадную змею с двумя головами, как родители потом оставляли плитки в разных укромных местах, относя подальше от Осиновки, как сильно ругалась мать и до крайности расстроился отец.

– Дорого стоили наши камни? – завершая воспоминания, спросил селянин.

– Пока не знаю. Петроглифы, слышал о таких?

– Это как в Египте? В пирамидах?

– Типа того. Петроглифы, вещь редкая, упрямая и очень крутая. Весь Интернет перерыл, нет информации о петроглифах в Осиновке. Эксклюзивная находка. Древний артефакт, равного которому нет в мировой археологической практике.

– Когда старшему брату было меньше десяти лет, мы выпытали у отца... Брат нашел место...

Он запнулся, затормозил, очень странно глядя на меня, и я, феноменальный знаток меркантильных человеческих душ, мгновенно догадался, что Игорек сейчас размышляет, нельзя ли скрыть от меня секрет. Правильно, правильно рассуждаешь, деревенщина! Когда целое делится надвое, этого самого целого становится ровно в два раза меньше. Как говорится в дурацких святых книгах, не делись с ближним своим, козленочком станешь.

– Если бы ты рассказал, где твой отец обнаружил камни, мы бы с тобой, Игорь Михайлович, вызвали академиков из Новосибирска. Важных бородатых умников с дипломами и разными диссертациями. Обставим все по-взрослому. Чувствую, дело стоящее. Понимаешь, слава и деньги вечно фланируют вместе, а славы на нас тобой навалят немеряно.

– Ладно, не проблема. Чертов Лоб хоть сейчас покажу.

От удивления у меня дыхание перехватило. Неужели победа? Кабану было бы проще промолчать и, даже не особенно понимая сути происходящего, попытаться заграбастать весь приз целиком, без остатка. Неужели врет? Тогда зачем?

– Отец нас водил, – пояснил селянин. – Потом мы много раз ходили. Просто от нечего делать. Пацаны! Отец, правда, не разрешал. Так мы тайком. Соберем, бывало, грибов целый мешок. На обратной дороге. Утес Чертов Лоб, место странное. У нас Осиновка вообще на ненормальном месте стоит. У всех соседей уже картошка зацвела, у нас голая земля на полях. Репа иной раз родится чуть ли не квадратная. Молоко у коров нафталином отдает.

Неужели все-таки победа? Неужели так легко? Неужели так просто? Мне захотелось врезать болтливому кабану по глупой рябой физиономии, выкрутить уши, расквасить нос, повалить селянина на землю и упоительно долго бить ногами до тех пор, пока он не затихнет навсегда.

– Отлично, отлично Игорь Михайлович. Так и знал, с тобой не пропадем, – как сумел спокойно произнес я. – Проблемка все же имеется. Академики из Новосибирска за свой счет не приедут. Ученых нужно уважительно приглашать, покланяться, обеспечить жильем, питанием, обмундированием, заранее обрисовать фронт работ, положить щедрую зарплату, нанять прислугу. Ученые, тем более академики, пальцем о палец не ударят, пока у них в карманах зелень не зашуршит, а в животах армянский коньяк не забулькает.

– Понятное дело. На то они и академики. Не мы – дурни!

– Вот именно, дурни. Вся канитель, экспертиза и научные симпозиумы в круглую сумму обойдутся. А у меня, Игорь Михайлович, признаться, случилась беда. Представляешь, заказал жене на день рождения стенку в гостиную. Хорошая такая стенка, из пяти шкафов со стеклянными дверцами. Аванс выплатил, договор с солидной фирмой подписал, подождал сколько сказано. Подходит срок, гостиная и жена остались на месте, стенки и аванса нет. Солидную фирму бесы с квасом съели, поминай как звали. Сужусь сейчас с мошенниками. Жулики профессиональные попались. Чуть ли не сто человек по всему Кемерово облапошили. Полиция их ищет, на днях во всероссийский розыск объявили. Разбирательства мои карманы полностью выпотрошили. Адвокаты, прокуроры, судьи, все со времен перестройки на сдельщину переведены, с государственного обеспечения их давно сняли. Всем принеси, каждому заплати. А тут еще первое сентября вдарило! Любимых детей в школу собрать, большая нагрузка на семейные финансы. Но, сам знаешь, Игорь Михайлович, мы только ради милых деток наших и живем на свете.

Обычно, когда я говорю, то стараюсь смотреть в лицо собеседнику. Глаза у меня не бегают, и косить в ближайшие годы не собираются. Любому растяпе известно, что кристально честный человек может себе это позволить. Странная вещь, еще при слове "симпозиум" селянин почему-то сдулся, напрягся, воодушевление его моментально спало, явно стремясь к отметке замерзания. Хотя, пожалуй, дальше я увлекся и нагородил лишнего. Не такой уж Игорек простофиля.

Неужели не поверит?

Выудив знакомую тощенькую пачку купюр, селянин с безмятежным видом потомственного идиота передал мне деньги.

– Хватит? – неожиданно сухо произнес кабан. Потом, не дожидаясь ответа, вытащил свой бумажник.

Глядя, с каким внимательным сожалением от отсчитывает бумажки, я сжал зубы. Выражение лица селянина вызвало бы смех даже у знаменитой плаксивой царевны из дурацкой детской сказки. Плати, дворняжка. Плати, несчастный идиот. Игорек выглядит мощно, как настоящий кабан, а внутри самый обыкновеннейший растяпа. Накрылись, дворняжка, сережки и швейная машинка. Семейный бюджет пошел в гости к "Титанику". Однако, побольше почтительности нельзя? Растяпа, мог бы и с глубоким поклоном деньги Виктору Олеговичу вручить, на коленях приползти. Впрочем, я не гордый. Как говорится в государственной рекламе, плати налог на глупость, и топай дальше с пустым кошельком.

Игорек очень рвался показать Чертов Лоб тем же вечером, но мне мало улыбалось бродить по темноте, неизвестно по каким диким лесам, в компании со здоровенным кабаном. То, что селянин меня избил я, естественно, не забыл. Не сумел бы, даже если бы вдруг, странно, захотел забыть. Такое моральное унижение тиграми не забывается, не искупается, не оплачивается. К тому же грудь болела до сих пор, левое ухо горело адским огнем.

Сон не приходил долго, но потом крепко схватил меня и, принесу себе соболезнования за энтузиазм, унес в неведомые дали. Проведенная в знакомом доме ночь почти полностью избавила меня от мучительного головокружения, безудержного мелькания цен и вообще от графиков. Утро выдалось теплым, почти по-летнему солнечным и безветренным. Сегодняшнее утро буквально до отвращения переполнялось безмятежностью и спокойствием, хотя для меня оно началось с дьявольски-громкого стука во входную дверь. Чувствовал я себя вполне бодро, несмотря на чудовищно раннее возвращение Игорька с объемистым узелком, собранным его женой.

Стоит признать, готовит ленивая толстая дура кабана не очень плохо.

Довольно сносно позавтракав, мы зашагали за околицу Осиновки. Обогнули добротную кирпичную ограду, защищающую от завистливых безденежных селян новенький коттедж. Наткнулись на сварливо ворчащий ручей, через который перебрались по стволу поваленного дерева. Поднимаясь на спину очередного взгорка, пересекли широкое асфальтированное шоссе. Спустились в каменистый, совершенно лишенный растительности лог, едва не влетев в лужу топкой грязи, снова взобрались по склону на противоположном берегу ложбины. Прошли под линией электропередачи, для строительства которой когда-то, наверное, еще в советские годы была сделана широкая просека. Дважды мы шагали по крепко наезженным проселкам, пока мой провожатый не нырял между обглоданными осенью кустами. Насколько мог судить я, мы так или иначе продвигались в сторону Томи.

Углубившись в серьезный лес, Игорек неуверенно постоял, определяясь с направлением. Затем селянин твердым шагом двинулся в узкую лощину, постепенно спускающуюся все ниже к поблескивающему далеко впереди зеркалу крошечного озерца. Путь, так или иначе, пошел вверх. Уже больше часа нам не попадались ни просеки, ни дома, ни ограды, ни сколько-нибудь нормальные дороги. Вокруг стоял только лес, неторопливо готовящийся залечь в зимнюю спячку. Здесь все чаще стали слышаться мерзкие визгливые голоса птиц, под ногами шуршала мелкая невидимая лесная нечисть. На всякий случай я держался позади кабана на почтительном расстоянии. Мало ли какие идеи бродят в пустой черепушке селянина.

Едва приметная, окруженная хвойными деревьями тропинка внезапно распалась надвое, наткнувшись на огромный безобразный кедр с черным замшелым стволом. Примерно на высоте человеческого роста толстенный ствол обезображивала глубокая, явно сделанная топором застарелая рана.

Здесь селянин застрял надолго. Кружа у подножия дерева, Игорек кланялся, мычал нараспев, кивал головой в ответ на свои мысли, бережно приглаживал свисающие лохмотья мха, однажды даже собрал в стороне горсть высохших прошлогодних игл, присыпав мусором оголившиеся узловатые корни кедра. Вытащив из кармана цветастую ленточку, селянин взобрался на старую, наполовину заросшую рану дерева, привязав свою жалкую тряпку на самую нижнюю из ветвей. Губы Игорька при этих манипуляциях что-то шептали, рот открывался, но мне кабан не сказал ни единого слова, и даже ни разу не обернулся.

Признаться, передышка случилась очень кстати. Сидя на плоском валуне, я отдыхал после перехода, иронично и внимательно посматривая на идиотские шаманские действия селянина. Суеверие и неразвитость разума всегда ближайшие родственники. Меня сильно занимало, с чем придется столкнуться в конце дороги. Суета вокруг кедра выглядела подозрительно. Неужели деревенщина не поверил в историю с бесценными петроглифами и академиками из Новосибирска? Неужели опомнился? Неужели задумал отобрать у меня все деньги, задумал бросить в лесном лабиринте? Если честно, опомнившемуся кабану нетрудно было бы вытрясти мой бумажник, не покидая Осиновку. А обратную дорогу в поселок Виктор Олегович все равно найдет, профессорский ум и инстинкты тигра помогут.

По-летнему доброе солнце нагрело поверхность валуна, но внутри камень оставался холоден, как сибирский январь. Сидеть на валуне было вполне комфортно только несколько первых минут, потом, поерзав, мне пришлось подняться. Невысокий трухлявый пень, удобный сначала, тоже не оказался императорским троном, но хотя бы не прогнал меня слишком быстро.

На обращенном к солнцу боку неприветливого валуна виднелась четкая горизонтальная линия. Тонкая нить, рассекающая камень нашлась на обратной стороне, проходя по всей боковой поверхности округлого валуна. Природа умеет шутить лучше всех на свете. Темная, почти черная прожилка какого-то минерала имела такой удивительный вид, будто валун однажды хватили легендарным богатырским мечом, с единственного удара разрубая надвое.

Кроме кусочка тряпки Игорька, на ветке старого кедра раскачивались и другие ленточки. Как не крути, это удаленное от цивилизации место пользовалось неплохим спросом. Истрепанные, совершенно вылинявшие, превратившиеся в ниточки, соседствовали со вполне свежими, сохранившими отдаленный цвет лоскутами. Суеверие живет в отчаявшихся робких душах. Наверняка в Осиновке имеется целый свод легенд относительно этого дурацкого кедра. Не удивлюсь, если окажется, что кабан специально сделал крюк, без толку гоняя меня по лесу. Бессовестная наглая дворняжка.

– Долго еще ждать? – не выдержав, спросил я.

– Уже все. Давай сюда, – махнул селянин.

Против моего ожидания, идти пришлось недолго. Выбрав правую тропинку, мы спустились метров на двадцать по крутому склону, оказавшись на небольшой ровной площадке, с трех сторон огражденной плотно стоящими березами. С четвертой стороны, словно лоб вечно спящего в горе великана, широким полукругом выдавалась более светлая скала, поблескивающая крошечными золотыми точками. За шеренгой высоких прямых берез, всего через несколько шагов, площадка внезапно обрывалась. На мой вкус, вид отсюда на тайгу, микроскопическое озерцо и излучину далекой Томи был не хуже, чем с крыши городской многоэтажки или с борта низколетящего самолета.

Через секунду я забыл о природных красотах. Забыл о пропасти, о странном поведении Игорька, о любой из угрожающих мне сейчас опасностей. В точности как валун наверху, скалу на высоте человеческого роста рассекала горизонтальная ровная полоска темного минерала. Под ней, до уровня земли опускался выпуклый, на манер гигантского рыцарского забрала, белесо-серый камень, на котором ясно вырисовывался прихотливо изгибающийся график. Начинаясь у одной кромки, рисунок продолжался по всему полукругу, исчезая незавершенной линией на другом краю.

Справедливости ради стоит отметить, что абсолютно всю поверхность светлой скалы покрывала беспорядочная частая сеть крупных выщерблин, длинных росчерков, как паутинка тонких царапин и коротких черточек, но по-взрослому осмысленной и в каком-то смысле завершенной мне показалась всего лишь одна, самая продолжительная, самая глубокая линия. Примерно в середине график на протяжении доброго метра был истерзан, затерт, сколот, полностью уничтожен, покрыт безобразными рытвинами. Вероятно, здесь активно поработали человеческие руки, и так заинтересовавший меня осколок в сарае Игорька когда-то красовался в центре петроглифа. Вандалы. Безмозглые варвары. Проклятые деревенские мародеры.

– Пришли. Чертов Лоб, – зачем-то сказал селянин.

Едва расслышав Игорька, я кивнул. Это и без лишних слов было очевидно. Воистину, молния безудержной фантазии поразила того, кто некогда назвал скалу Чертов Лоб. Полагаю, намного грамотней прозвучало бы, например, Лоб Черта. Вот мой провожатый настоящий чертов лоб, здоровенный и ограниченный, а скала больше походит на забрало великана. Лично мне сразу и откровенно четко увиделся покоящийся в недрах горы былинный богатырь в полных боевых доспехах. Скрытый в лесу утес стоило окрестить, допустим, Добрыней Никитичем. Впрочем, Чертов Лоб или Добрыня Никитич, разница не великая, на щепотку скудоумной безденежной романтики.

Вытянув руки, я ощупывал каждую линию рисунка, каждый отрезок, представляющийся мне не иначе, как отдельными свечками графика торгующейся на электронной бирже ценной бумаги. Все оказалось очень и очень просто! По пути к своей цели мне мерещилось, что финальные шаги преградят тысячелетние лианы, дымящие факелы, древние скелеты, паутина, полицейский наряд, мумии, суровые дружки Игорька с обрезами, алтари, на которые как можно скорее необходимо поставить груз, пока все сокровища не рухнули в огнедышащую преисподнюю и, разумеется, все бесконечное многообразие хитроумных ловушек. Лишний повод заметить, насколько бесполезная вещь, это воображение. Жизнь описывается единственной короткой формулой, пока мыслишь элементарными житейскими категориями и не поднимаешь, принесу себе соболезнования за увлеченность, подол горизонта.

– Чувствуешь? – спросил селянин.

Видя, что я не понял вопроса, он плотно приложил ладони к белесо-серому камню и закрыл глаза. Последовав примеру Игорька, я почувствовал, что истерзанная биржевым графиком скала несильно, но ощутимо тряслась, будто изнутри на камень в полном хаосе давили тысячи человеческих рук. Не знаю почему, скорее всего из-за ассоциаций с прочитанными в детстве любопытными историями сказочника Петра Петровича Бажова, мне пришло на ум именно такое сравнение. Иногда, примерно каждую третью минуту, давление на скалу усиливалось рывком, и тогда казалось, будто из глубин горы доносится шум стремительно падающей воды.

– Там река?

Селянин отрицательно мотнул головой.

– Мы почти на темечке горы. Откуда реке взяться? Просто у нас столько осадков не выпадает.

– Тогда что в горе?

– Заводы шумят. Фабрики. Просто отец говорил, под здешними местами построен целый город. Очень крупный, богатый, красивый. Кемерово в этом городе затеряется на окраине. Даже Москва утонет. Церкви из хрусталя. Золотые, умеющие двигаться статуи. Дороги из листового серебра. Дома со стенами из чистых изумрудов.

Неужели из изумрудов? Вот потеха! Оказывается, на пустом чердаке кабана одинокими безутешными фантомами бродят собственные ассоциации с таинственным местом, и они не слишком далеки от моих.

– А крыши тех изумрудных домов из малахита? А правит городом маленькая хозяйка большого Чертового Лба? – иронично спросил я.

– Кто правит, не скажу, не слышал. Отец рассказывал о собаках величиной с лошадь. На заводах, вроде как пропавшие люди со всей Сибири работают. Еще тем, на вершине горы неглубоко закопана громадная, из нержавейки, бочка...

– Бочка, разумеется, с квашеной капустой?

– В ту бочку капусту со всей области пришлось бы свозить, – досадливо поморщился Игорек.

– Ерунда какая-то. Кому, для чего понадобилось бочку тащить через лес?

– Подземному городу понадобилось. Просто место такое, странное. В детстве мы с братом пробовали у Чертового Лба костер развести. Просто не сумели. Бензин приносили. Бесполезно. Порох из патронов поджигали. Просто не горит. Спички только дымят. Иногда, очень редко, кажется, будто Луна спускается к лесу. Тогда из горы...

Навязчивый селянин начинал вызывать у меня раздражение. Нам у Чертового Лба что, целую неделю теперь топтаться? Работы много, работы громадье! О чем рассуждает ленивая деревенская бестолочь? У Чертового Лба нельзя развести огонь? Прекрасно. Вполне возможно, на площадку никогда не падают дождевые капли, метеориты, снег, леденцы. Допустимо, что ночами в это укромное место на шабаш прилетают инопланетяне или седьмого ноября собираются оголтелые американские шпионы, нарезая Луну ломтиками, на манер арбуза. Прилетайте, собирайтесь, нарезайте. Виктору Олеговичу дела нет!

Теперь Игорек стоял, обнимая близко растущие березы, смотрел куда-то вдаль.

– Витя, вертолет у ученых свой?

– Свой, – наобум ответил я. – Только дорого. По-взрослому дорого.

– Просто знаю, куда можно на тракторе доехать. До Безымянного озера. Отсюда недалеко. Еще по Томи можно. Если что... приборы там разгружать, или кашу варить. Просто мы бы с семьей справились.

Существует, существует у многомиллионных масс российских дворняжек живой искренний интерес к исследованию Чертового Лба и других замечательных окрестностей. Вот деревенщина, вот растяпа. Не пойдут дела с графиками, я еще вернусь, создам в Осиновке международный консорциум, симпозиум, депозитарий, конгломерат и даже немного антрацит. Так или иначе, на Чертовом Лбу можно наварить неплохие деньги! В конце концов, почему бы Виктору Олеговичу не провести первичное размещение, почему бы не пустить в оборот собственные акции? Интернациональная компания "Чертов Лоб", зарегистрированная в Осинниках. Звучит диковинно и загадочно. Вокруг биржи на законных основаниях кормится великое множество жуликов. Виктор Олегович их не хуже.

– Учту, – вслух сказал я. – Абсолютно оправданная стратегия, Игорь Михайлович. Грамотная, экономически выгодная идея.

Игорек как-то искоса, нехорошо на меня глянул.

– Зря не веришь про бочку из нержавейки. Бочка есть. Могу отвести, сам проверишь. В одном месте на горе, если топнуть, сильный звон.

Неужели опять? Неужели новый круг историй о Чертовом Лбу? Если треснуть деревенщину по чердаку как следует, факт, будет звон. Хорошо, что не ангельское пение. В пустой голове селянина это прозвучит неуместным богохульством. Нет, становится чистым наказаньем слушать деревенские побасенки этого чертового лба. Осиновка буквально клокочет от историй о Чертовом Лбу, и все рассказы сейчас скопом готовятся обрушиться на меня!

– Там еще движущийся гребень, вроде как частокол. Еще есть траншея с разными картинками. Когда проходишь по траншее, водя ладонями по стене, картинки начинают мигать...

Селянин разглагольствовал, не переставая. Решив не замечать болтливого кабана, я снова принялся разбирать график.

Вот здесь цена акции росла строго как в обещающей алмазные россыпи рекламе, здесь движение вверх замедлилось, произошла коррекция, снова сменившаяся впечатляющим ростом. Абсолютно все ясно и понятно. Вот здесь, когда-то давно, десятилетия назад потрудились сельские вандалы, совершенно уничтожив поразительное хрустальное чудо своими примитивными инструментами. Если найти все разбросанные недалекими предками Игорька камни, можно даже попытаться восстановить полный график. Вот здесь цена бумаги взлетела и, будто испугавшись набранной высоты, отчаянно резко скользнула вниз. Вот здесь участок быстрого падения перешел в затяжное отвесное обрушение и классическую паническую распродажу, опустившую линию чуть ли не на уровни начала рисунка.

Такой дикий зубец я видел лишь однажды. На биржевых графиках, относящихся к периоду две тысячи восьмого года!

Мне не улыбалось снова тащиться через лес к Чертовому Лбу. Тщательно, делая по десять снимков на каждом отдельном участке петроглифа, я обошел всю скальную выпуклость и вновь вернулся к линиям, стремительно несущимся вниз. Потрясающая и ужасная картина. Мошенничество государственных масштабов, выемку колоссальных денег из экономик разных стран в колоссальные же кошельки толстосумов, принято называть кризисом мировой банковской системы. Зубец, отражающий трагедию миллиарда дворняжек может стать ключом, которым я вскрою дверь за фальшивым камином старика Карло, или может полностью обмануть мои надежды. Мне не терпелось оказаться дома, перед экраном компьютера.

– Как считаешь, Витя, – продолжал говорить селянин. – Ученые этим заинтересуются?

Неохотно отойдя от графика, я посмотрел, куда показывал селянин. Шеренга стройных горделивых берез росла буквально из скальной породы, едва присыпанной обычным лесным мусором. Корней видно не было.

Обратный путь оказался намного длиннее стремительного, по-взрослому мощного рывка к Чертовому Лбу. Красивый осенний, наполовину заснувший лес казался мне, коренному горожанину, бесконечной картинной галереей, музеем с великим множеством удивительных, иногда до полного изумления эклектичных экспонатов. Не привычный к продолжительным путешествиям, я устал настолько, что даже мысленно не издевался над неутомимым, крепким от природы проводником. Игорь Михайлович шагал ровно, будто не человек, а великолепно отлаженный механизм. Мне стоило громадного труда не отстать от силача. Хотя я, вполне сознавая свою черную вину перед Игорем Михайловичем, ни разу не попросил сбавить шаг, он сам, по собственному почину время от времени делал короткие привалы.

В минуты отдыха от благодарности Игорю Михайловичу сердце мое теплело. Иногда хотелось повиниться в гнусном обмане, прямо теперь вернуть украденные деньги, стереть фотографии из памяти телефона, наотрез, навсегда отказавшись от идеи использовать петроглифы. График с Чертового Лба в моем утомившемся, запутавшемся уме принял форму топора кровавого палача. Собственная порочная лживость мучила меня. Зачем, для чего обманывать людей в принципе? Съемное жилье, вранье, постоянная конспирация, вранье, повестки, вранье, полицейские, вранье, суды, вранье, форменные измывательства над собственной семьей, вранье. Виктор Олегович как ужасающая пародия на благородного Штирлица. Надоело. Надоело все. Неужели не лучше буквально сегодня отправиться к семье? Признаться, я до чертиков на лбу соскучился по милому щебету жены. До нетерпения захотелось узнать, как продвигается у моих славных детей учеба в школе, появились ли у ребят закадычные друзья в классах, какие теперь проходятся предметы и что задают на дом. От обилия впечатлений, от навалившегося груза тяжелой усталости, я плавился, став совершенно мягким.