Текст книги "Я живу в этом теле"

Автор книги: Юрий Никитин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

ГЛАВА 8

Кофе покупали вскладчину, так что чашки у всех одинаковые, крепость – тоже, разве что Вавилов употребляет без сахара, а я всегда кладу по три чайные ложки, к ужасу паникеров, которые делятся на ряд категорий: боязнь диабетчины, боязнь испортить зубы, боязнь ожирения, не считая тех, кто вообще боится белой смерти.

Белой, подумалось само, а я только постарался не пустить эту мысль глубже. Хватит и одного полуобморока на рабочем месте. Черт с ней, пусть белой.

Кофе заварили в огромном кофейнике, а когда Маринка вернулась, нагруженная увесистым полиэтиленовым пакетом, уже разливали по чашкам. При старом шефе так и пили за общим столом, где кофейник, но этот, нынешний, предпочитает видеть каждого на рабочем месте весь рабочий день. С чашкой дымящегося горячего напитка я вернулся за свой стол, а пока программа обсчитывала второй завиток раскаленного газа в трехмерной проекции, раскрыл газету, глаза бегали по строчкам. На этой планете информация тоже вид наркотика: если не газета, то экран телевизора или наушники радио, а то и плейера.

Маринка с чашкой в руке, грациозно двигая тугими бедрами, подошла и наклонилась над моим столом:

– Что читаешь? А, «Из рук в руки»… Брачные объявления не здесь, переверни еще страниц десять.

Я покосился в глубокий вырез блузки. С этой позиции хорошо видны две тугие молочные железы, полукруглые, как чаши, рассмотрел даже розовые ободки, что острыми кончиками натягивают тонкую ткань.

– Меня не интересуют, – пробормотал я, – брачные.

– Знаю, знаю, – сказала она насмешливо, ее глаза говорили ясно, что видят, куда я все еще смотрю неотрывно, – но рубрика с предложением внебрачных связей идет как продолжение, под тем же номером.

– Неинтересно, – буркнул я. Она вроде бы удивилась, потом протянула понимающе:

– А, потянуло на что-нибудь рыбное?..

– Почему рыбное? – сказал я хмуро. – Разве в той области можно что-то найти?

– Нет, – ответила она очаровательно. – Но Дон Жуан искал, бедняга.

– В рыбном?

– Нет, вообще в плотском омуте.

Я наконец оторвал взгляд от молочных желез, чертов разумоноситель, уже начал откачивать кровь от головы книзу, наши глаза встретились. Маринка смотрела насмешливо. Когда-то я пытался ее поиметь в обеденный перерыв прямо за этим столом, она не далась, я предложил тогда встретиться в постели у нее дома, она снова фыркнула, а на ритуальное ухаживание с обязательной встречей в кафе не было ни времени, ни желания, благо теперь женщины доступнее порции мороженого.

– Маринка, – спросил я проникновенно, – ты что, уже созрела?

– Для чего? – удивилась она. – Я просто увидела, что ты уставился в рубрику, где предлагают услуги колдуны, гуру, шаманы, гадалки, ясновидящие… А это значит, что у тебя что-то либо с глазами, либо с головой.

– Тебе что, жаль меня стало?

– Говорят, ты неплохой работник, – сказала она с сомнением. – Я бы так не подумала, но… вдруг на твое место придет что-то еще хуже?

– Спасибо.

– Всегда пожалуйста.

Я снова пошел шарить глазами по объявлениям о снятии порчи, сглаза, пробормотал:

– Маринка, ты просто умница… почти красивая. Хоть и не пользуешься косметикой.

– Я пользуюсь, – ответила она независимо, – только не штукатурюсь. Ты в самом деле не заболел? С тобой что-то случилось?

Она видела, что я не отрываюсь от этой рубрики, и в голосе насмешка сменилась участием.

– Просто интересуюсь.

– Ох, смотри…

Я спросил невольно:

– Ты о чем?

– Такие, как ты, просто так не интересуются оккультными штуками. Там ни баб, ни дешевой выпивки…

– Вот как? А что со мной?

Ее серые глаза были участливыми, а голос стал совсем серьезным:

– Если заболел… я имею в виду, серьезно заболел, то лучше все же традиционная медицина, чем шарлатаны с бубнами. Даже если называют себя Магистрами Оккультной Академии.

Она все еще не отходила к своему столу, и я подумал, что я ей все-таки нравлюсь. Возможно, уже жалеет, что не дала себя поставить тогда, не предполагала, что на более сложные варианты я просто поленюсь.

– Нет, – ответил я честно, – у меня нет ни рака, ни СПИДа, ни даже простатита. По крайней мере, полагаю, что нет. Просто смотрю…

Она присела на край противоположного стола. Ее красивые ноги оказались в центре моего зрения, она красиво скрестила их, но я поднял глаза, встретил ее взгляд, все еще серьезный, встревоженный,

– Такие объявления так просто не смотрят, – проговорила она медленно. – Но если тебя почему-то заинтересовало это…

– Заинтересовало, – признался я.

– …то сходи к далай-ламе сайонтистов. Меня туда Ольга таскала трижды, ты ее знаешь, она тебя тоже посылала. Она в соседнем отделе, ты к ней пытался, потом ко мне… Она прямо влюблена в этого ламу. Называет его Учителем, Верховным Гуру. На самом же деле он – Степан Твердохлеб, неудавшийся художник, потом неудавшийся учитель, строительный рабочий, затем еще много чего неудавшегося, а сейчас вот раз, два, и сразу в дамки!

Ноги ее покачивались, юбочка коротенькая, на уровне моих глаз загорелые ляжки, как две сходящиеся дороги, уходят под навес, в тень, где внутренней стороной соединяются, увы, прикрытые в самом интересном месте тонкой полоской ткани, слегка вздутой и чуть увлажнившейся от жары. Я рассмотрел даже выбившиеся из-под ткани золотистые волоски, кровь, как расплавленный свинец, медленно, но неуклонно стекала в мои гениталии, распирала, в мозгу сразу встали во всей яркости и затмили все остальное сочные чувственные картинки.

Улыбка скользнула по ее припухлым губам, когда увидела, как сжимаются мои пальцы. Может быть, даже поняла, что именно я мысленно с нею проделываю.

– Неудавшийся, – пробормотал я, голос мой слегка охрип, кровь и гормоны так бурно и мощно перераспределялись по телу, что меня качало, а в голове зашумело, как при ливне, – неудавшийся в одном… может добиться чего-то в другом.

– Ого!

– А что он проповедует?

Улыбка на ее губах стала чуть менее уверенной:

– Ты в самом деле хочешь знать?

– Хочу.

– Ты даешь… – произнесла она.

– Это я сегодня уже слышал, – ответил я. – Дашь адресок?

Она задумалась на миг:

– Вообще-то он не принимает незнакомых людей. Сейчас, как ты знаешь, усиление борьбы с разными всякими. Ну, сектами, религиозными обществами. Чересчур многие увлеклись, а властям нужны прежде всего строители. Строители этого общества, а не того, что за облаками! Его уже привлекали, не хочет неприятностей.

– А если через твою подругу?

– Я вас свяжу, – пообещала она.

Я смотрел бараньим взором, как она соскочила с края стола, развернулась, качнув бедрами, и пошла от меня, двигая вздернутым задом. От нее шел тонкий зовущий запах, он, как тонкое лезвие стилета, проник между пластинами моей брони.

– Маринка, – позвал я. – А если выберешь время ты?

Она оглянулась без удивления. Я прочел в ее глазах, что все дальше пойдет по ее сценарию, понятному и для меня, а каждое звено в сценарии состоит из алгоритмов и алгоритмиков, давно принятых нервными системами наших разумоносителей почти на уровне рефлексов.

– Подожди меня после работы, – определила она.

Она вышла из мрачных огромных дверей нашего института почти голая. Прямые солнечные лучи сразу пронизали крохотную юбочку, что все так же едва прикрывает ее яйцеклад, и тончайшую маечку, которую вызывающе натягивают, едва не протыкая, соски здоровых молочных желез. Ее короткие торчащие волосы заиграли сотнями мелких искорок, похожих на крохотные солнца.

– Не жарко тебе в джинсах? – заметила она критически. – И зимой, и летом… Впрочем, мужчины и должны быть чуточку неразборчивы в одежде.

– Теперь мужчины даже красятся, – напомнил я.

– Я говорю о настоящих!

Ее длинные ноги покрывал здоровый загар, кожа совсем безволосая, я чувствовал их красоту, молодость и старался не думать, какими станут через тридцать-сорок лет.

Троллейбус прошуршал шинами, не открывая двери на остановке и не замедляя хода, словно вез в салоне бомбу террориста. Переглянувшись, мы пошли пешком.

Асфальт плавился от жары, подошвы моих кроссовок оставляли отпечатки, словно я шел по мягкой глине, а за Мариной тянулся след, как за молодой козочкой с ее острыми копытцами. Деревья давали жалкую тень, но мы перебегали от дерева к дереву, толкаясь потными локтями, чувствуя запах и жар тел друг друга.

Когда я тыкал ключом в замочную скважину, пальцы дрожали, затылком ощущал жаркое дыхание Маринки. Дверь распахнулась, мы обнялись тут же, в прихожей, мои руки скользнули ей под маечку, ухватили тугое и горячее, ее мягкое тело прильнуло к моему, твердому и раскаленному. Чувствуя, что сейчас лопну от переполнявших меня гормонов – выработались с излишком, пока шли, – я ухватил ее на руки, ногой распахнул дверь в спальню и рухнул на постель, все еще сжимая это нежное сочное тело, готовое принять мое семя, чтобы там произросли мои ветви, моя поросль, продлился я сам, это и есть мое бессмертие, единственно возможное бессмертие.

Мы лежали, все еще тяжело дыша, но уже сбросившие горы с плеч, добравшиеся до источника, принесшие заветный ключ к волшебной двери, выполнившие, исполнившие, свершившие Самое Важное.

У самца лососевых, мелькнула мысль, после вот такого коитуса так и вовсе пропадает стимул жить дальше. Предначертание выполнил, теперь вода понесет по течению, пока не выбросит на берег, где, еще живого, будут клевать птицы, подберет медведь. А самцы насекомых так и вовсе мрут. Иных, за дальнейшей ненадобностью, тут же съедают практичные самки…

Маринка загадочно улыбалась, словно прислушивалась к тому, что делается внутри. Острые зубки хищно блестели. Глаза были полузакрыты. Я трогал ее розовое нежное ушко, щупал, она молча нежилась. Кончики пальцев медленно скользили по внутренней поверхности, по изгибам, этим розовым валикам, тонким перепонкам.

Я представил себе на месте этого розового, как будто вылепленного из розового фарфора ушка другое ухо – подлиннее, вытянутое кверху, остроконечное и, конечно же, покрытое нежной оранжевой шерстью.

Маринка уловила во мне перемену, приоткрыла один глаз:

– Ты чего?

– А что?

– У тебя лицо какое-то… не такое!

– Примеряю на тебя разные одежки, – ответил я.

– А-а-а, – протянула она. – Извращенец, значит… А как я без одежек?

Я трогал ухо, гладил, представляя под пальцами мягкую шерсть, а ее кудрявую головку с такими вот ушами: длинными, остроконечными, с такими же красиво вылепленными раковинами. Нежное чистое лицо и мохнатые уши… Нет, все равно красиво.

– Без одежек, – повторил я задумчиво. – Интересно бы взглянуть на нас без одежек… Какие мы?

Умница, она мгновенно уловила, что я имею в виду. Пожала плечами:

– Разве что Господь Бог может увидеть… Да и то вряд ли.

Да пошло оно все, мелькнуло злое. Я понял, что эта мысль уже не моя, а разумоносителя. Он свое получил, я даже не пытался противиться его ураганному натиску, это было как если бы голыми руками остановить горную лавину, но теперь он затих, выполнив часть своего предназначения… и пока еще не готовый выполнять его снова, я же поспешно вклинился в эту узкую щель между двумя сталкивающимися скалами.

– Так что ты говорила о ламе?

Она медленно повернула голову, глаза все еще были с поволокой, словно у молодой змеи, когда роговая пленка еще не затвердела.

– О чем, о чем?

– О ламе, – повторил я. – Да не той, что в Андах возит хворост… Далай-лама, ты говорила!

Она сладко потянулась, голосок был томным, с едва заметной насмешкой:

– Тебе просто пощебетать аль возжелал в самом деле ответ?

– Щебечи, – разрешил я, – я всегда люблю твой щебет. Но прощебечи про этого ламу. Хоть и кругом неудавшийся, но мы ж знаем, что из неудавшихся в одном выходят еще как удавшиеся в другом.

На чистом лобике подвигалась кожа, пытаясь собраться в морщинки, но не сумела. Маринка ответила уже яснее, тоже выходя из приятной расслабленности:

– Когда шатается земля под ногами, многие хватаются за небо. Далай-лама это учел. Не скажу, что он полный жулик, но все-таки. Если хочешь в самом деле увидеть людей, которым забота о своем здоровье принесла плоды, то надо тебе заглянуть к петровцам.

Я приподнялся на локте, вглядываясь в ее чистое личико:

– Кто это?

– Ты не знал? – удивилась она.

– Представь себе.

– Ты даешь! О них даже по телевизору показывали.

– Наверное, я смотрю не те каналы.

– Да знаю тебя, – уличила она голосом прокурора. – Включаешь после полуночи! Когда всякую там эротику крутят.

– Через Интернет могу просмотреть порносайтов больше, чем покажет телевидение за сто лет. Так что за петровцы? Если они не под запретом, можем к ним сходить?

Сердце стучало часто, я сел в постели, готовый вскочить и мчаться за тридевять земель, где сокровища, молодильные яблоки, живая вода, источник вечной жизни.

Она спросила удивленно:

– Почему такое лихорадочное нетерпение?

– Чувствую, – ответил я смятенно.

– Чувствуешь? Ты же совсем недавно смеялся над всеми чуйствами!

– Сейчас не тот случай. Так ты идешь?

Она нехотя начала подниматься из постели:

– Ну, если так настаиваешь… А ты уверен, что не хочешь побороться еще разок?

Школа петровцев, как я понял по рассказам Маринки, росла больше за счет бедных, которым не по карману современное лечение, чем за счет фанатиков натуропатии. Хотя и такие были, они выделялись особым рвением, фанатичным видом, лихорадочным блеском глаз и особой истовостью, с которой ловили каждое слово Учителя.

Я остался наблюдать, как эти мужики и бабы, раздевшись донага, обливаются водой, окатывают друг друга прямо из ведер. Некоторые совсем молодые, сочные, а вымя трясется так, что меня бы это завело, но мужики знай окатывают баб холодной водой и сами окатываются, словно охлаждают пыл, не до сексуальной ерунды, когда речь о такой драгоценности, как здоровье…

Место петровцы выбрали уединенное, хотя в Москве где уединишься, я заметил, как еще пара зевак остановились неподалеку, один даже щелкал фотоаппаратом.

Я спросил тихонько:

– И что это дает?

Марина наморщила носик в задумчивости.

– Ну, прежде всего это клуб по интересам…

– Нет, что дает это обливание?

– А, это связь с Природой, Единым Разумом, Душой Космоса, Вездесущей Праной Мироздания, что разлита везде и всюду… а в быту, ведь тебя именно это интересует, дает долгую счастливую жизнь.

Я посмотрел на мужиков, что перестали обливаться, теперь кланялись бабам, а те кланялись в ответ. Похоже, этот Петров к тому же содрал кое-какие ритуалы не то у самураев, не то у дзюдоистов.

– Долгую счастливую… это сколько?

Она сделала большие удивленные глаза:

– Не до бесконечности, понятно. До бесконечности… гм… там другие методы. А эти получат пару лет прибавки.

Выстроившись в круг, петровцы бегали гуськом, тряся животиками и всем, что еще болталось. Я засмотрелся на молодых женщин, а Маринка, поймав мой пристальный взгляд, ревниво поморщилась:

– Ты это оставь… Они так заняты своим здоровьем, что ни на что отвлекаться не станут.

– Пару лет, – пробормотал я. – Без этого проживут пятьдесят семь, если верить нашей статистике, а если каждый день вот так себя истязать, то проживут по пятьдесят девять… Да, ради этого стоит бегать голым, обливаться, глотать сопли, кланяться и пить не только свою мочу, но и мочу своей собаки!

Она засмеялась, в отделе все друг друга знали как облупленных: я за прибавку даже целого столетия не пошевелил бы пальцем. Но я смолчал, ибо она знала не меня, а моего разумоносителя. А что буду вытворять я, настоящий Я, еще не знаю сам. Может быть, не только стану пить, но и есть.

– Мало, знаю, – согласилась она охотно, – зато если перейти на сыроедение, то можно прожить еще лет на восемь-десять дольше! А то и больше.

– Сыроедение? Яблоки понимаю, но картошку?

– Едят, – засмеялась она еще чище. – Представляешь, едят!

Я промолчал, но в груди гранитной глыбой залегло тяжелое, угловатое и неподъемное. Что значит восемь-десять лет? Ну, проживут еще пусть даже двадцать. Пусть даже сто. Но потом умрут. И от них не останется даже праха. Не понимают… Не понимают, что умрут все равно!

– Ты пойдешь? – спросила она на всякий случай. – Это очень необычные люди!

Все же что-то отозвалось при ее милом щебете, я повторил:

– Необычные?

– Ну да, – ответила она, на щеках выступили ямочки, щеки ее стали еще больше похожи на спелые персики, а сама она вся выглядела как налитое сладким соком яблоко. – Все люди заняты своими мелкими делишками, а эти… так сказать… находят время и силы, чтобы выйти из обыденности.

– В каком смысле из обыденности?

– Даже из реальности, – подчеркнула она.

Я спросил торопливо:

– По каким дням?

– Раз в две недели. Сегодня как раз такой день, но уже опоздали. А вот еще через две…

Не слушая, я круто развернулся. С этой стороны от проезжей дороги отделяет река, с той – сквер, я бросился как лось через кусты с поднятой рукой:

– Такси!.. Черт!.. Эй, мужик, довези, срочное дело…

ГЛАВА 9

В огромном зале негде яблоку упасть. Мы с трудом пристроились в задних рядах, да и то потому, что пришли за полчаса: Марина из тех, кто приходит к поезду за час-полтора, словно и на вокзалах прекращают регистрацию билетов за сорок минут до отхода.

Когда на сцене появились за столом с красной скатертью с полдюжины человек, народ уже стоял в проходах, теснился у дверей, словно ожидали Анжелику Варум. Я смутно удивился: на такое мероприятие и столько народу, как-то считал, что приду один… ну забредут еще один-два, перепутавшие этот зал с концертным, но чтоб такое…

Председательствующий поднялся, вскинул обе руки. Легкий шум мгновенно умолк, здесь в самом деле народ далеко не тот, что посещает концерты блистательной Анжелики.

– Это академик Покровский, – прошептала Марина благоговейно.

– Который открыл плесень?

– Нет… что-то для продления жизни. Тихо!

Я умолк, академик произнес короткую речь, суть сводилась к тому, что все, что услышим, есть лишь личный опыт выступающих и ни в коем случае не руководство к действию. А его кафедра лишь шефствует над энтузиастами, ибо это ей близко, он со своими сотрудниками уважает и ценит таких людей-первопроходцев.

– Это для порядка, – прошептала мне Марина. – Так надо.

– Почему?

– Чтобы ответственность снять! А то начнут придираться: непроверенные методики, то да се, нельзя рекомендовать до одобрения советом академии, который собирается раз в десять лет… Да и то при наличии кворума…

На трибуну легко взбежал подтянутый стройный мужчина. Слегка заикаясь от волнения, он начал рассказывать о своих многочисленных болезнях, как их лечил сыроедением, лечебным голоданием, дыхательными упражнениями, а вот наконец болезни, которые не могли излечить врачи…

Я чувствовал, как нарастает шумок, лица стали нетерпеливыми. Наконец кто-то из зала крикнул:

– Сколько вам лет?

Выступающий на миг растерялся, переспросил:

– Что?

– Сколько вам лет? – повторил нетерпеливый.

В зале началось оживление, сразу несколько голосов закричали:

– Да-да, сколько?

– С какого года?

– Ваш возраст!

Человек на трибуне развел руками:

– Мне сорок четыре года.

На вид ему и было лет сорок, а по лицам Марины и других я понял, что народ слегка подразочарован. Выступающий, как почуял, скомкал перечисление остальных своих подвигов, открытий и достижений, откланялся. После паузы академик предоставил слово следующему.

Марина вытягивала шею, впереди сидел громадный детина, что закрывал ей половину сцены. К трибуне вышел человек лет сорока, тоже смущенный, а на трибуне несколько мгновений бекал и мекал, стараясь хотя бы поздороваться. Ему похлопали, он наконец заговорил хрипловатым робким голосом:

– Меня, как и каждого из выступающих… как почти каждого в зале, привело к нетрадиционным формам лечения бессилие традиционных. Вряд ли кто-то из вас готов себя мучить диетами или сыроедением только ради сохранения фигуры… или даже продления молодости. Все мы долго и тяжко болели. Но теперь, выздоровев и обретя превосходное здоровье, мы ощутили вкус к здоровью! Мы, уже будучи абсолютно здоровыми, продолжаем себя истязать… так кажется непосвященным, истязать сыроедением, всяческими ограничениями, странными упражнениями… потому что нам нравится быть молодыми и здоровыми!

В зале тот же голос крикнул:

– Сколько вам лет?

Выступающий скромно и горделиво улыбнулся:

– Месяц тому мне исполнилось шестьдесят два.

По залу прокатился говорок удовлетворения. В самом деле мужик смотрится моложавым, здоровым, гибким. Конечно, гимнастика существует и для суставов, но у нас любая сводится к двум притопам да трем прихлопам, позорно именуемым зарядкой, – наследие времен, когда все люди считались винтиками большой машины, – а если гимнастика продвинутая, то это ворох дорогих тренажеров в комнате, которые дают еще меньше, чем два притопа.

– Это что, – прошептала Марина возбужденно, глаза ее счастливо блестели, – сейчас будут еще…

Того шестидесятидвухлетнего на трибуне подержали дольше, задавали вопросы, а по всему залу раскрылись блокноты, торопливо строчили.

Я посматривал на лица сидящих слева, оглянулся, все разные, но с одинаковым выражением глаз. Сосредоточенные… нет, скорее, с фанатичным блеском не только глаз, но, я бы сказал, даже лиц. В старину таких рисовали с сиянием вокруг голов. Только тогда верили в Бога, теперь – в диеты, голодание, маски на лице, особые увлажняющие кремы, самые-самые новейшие, которыми пользовались Клеопатра и Нефертити…

Не знают, понял я. Никто из них не знает, что умрет! Они знают, что все люди смертны, что все когда-то накроются дерновым одеялом, но никогда не прикладывают, не примеряют это к себе. Иначе кого бы из них заботило сыроедение и морковные маски на увядающем лице?

Маринка повернула ко мне сияющее лицо:

– Ну как это тебе?

– Впечатляет, – пробормотал я.

– А чего как индюк надутый?

– Да так… Я всегда такой.

– Тю на тебя! Ты всегда был чист и ясен как облупленное яичко. Что здесь не так?

Лицо ее сияло, глаза блестели, а я с холодком во всем теле, что остужал кровь даже в чреслах, изо всех сил старался не увидеть ее лицо таким, каким оно станет через пятьдесят лет.

На нас шикнули, я пригнул голову и сказал тише:

– Воровать так миллион, а иметь так уж тебя, не меньше! Вон Калиостро вовсе обещал жизнь на пару столетий в молодости и все на свете потенции.

Она тоже пригнула голову.

– А, вот что тебя беспокоит… Что за болезненные страхи? Мы уже и так без вас обходимся: теперь такие вибраторы в продаже! На все вкусы. Даже самые-самые. Как теперь говорят, для потаенных инстинктов, которых не должен знать ни один мужчина.

Я поморщился:

– Я все понял. Здесь хорошие люди. Но это не совсем то, что я ищу.

Пригибаясь, мы встали и проскользнули между рядами, наступая на ноги и торопливо извиняясь. На стадионе меня бы уже обложили со всех сторон, в консерватории бы брезгливо морщили носы, здесь же в самом дели ничего не видели, кроме сыроеда на сцене.

Когда мы вышли, солнце медленно оседало за плоские крыши. Между бетонными коробками домов легли длинные тени, воздух был теплый и неподвижный, как чай. От затвердевшего асфальта поднимались тяжелые густые запахи нефти.

– До бесконечности, – сказала Маринка, словно продолжала разговор, – другие способы.

– Откуда ты все это знаешь? – спросил я. Сердце мое заколотилось, я предполагал ответ, мне хотелось определенного ответа, но то ли она кремень, то ли в самом деле просто совпадение, ее ответ был прост:

– Да подруга одна таскала с собой. Помешалась на этих… экзо… экзотермических… нет, эзотерических тайнах. Ну, те сумасшедшие, что спасение ищут в прошлом.

– Я ее знаю?

Она наморщила носик, но взгляд стал подозрительным.

– Знаешь, знаешь… Ты и к ней пытался залезть под юбку. Но у тебя не получилось, потому что в наш век находятся… нет, не целомудренные, таких не осталось, а занятые не столько своим клитором, сколько разными поисками Высших Сил, Сверхзнания… или Сверхсознания… Словом, она тебя вежливо послала, а ты неделю не мог понять, как это и почему… Такого красавца!

Мне не пришлось рыться в памяти. В наше время не так уж часто женщина отказывается. К тому же без веских причин! Не считать же причиной ту дурь, что увлечена не то хиромантией, не то хреноманией, не то вовсе хреноматией. Так я считал… вернее, считало то, в чем сейчас живу я.

– Я не красавец, – ответил я с неудовольствием. В самом деле я, а не разумоноситель. – Но и она не Мона Лиза… Ну ее к черту.

– Ого!

– А что, не веришь?

– Я видела, как ты на нее смотрел!

– Сейчас смотрю на тебя, – сообщил я.

Она хитро прищурилась, ее немалые молочные железы до треска натянули тонкую блузку, а острые соски, откуда в период лактации брызнет густое жирное молоко, провоцирующе обозначились острыми холмиками. Когда Маринка вздохнула, они едва не прорвали ткань, обозначившись так резко, будто попали под холодный дождь или под мои горячие кончики пальцев.

– Что, в накопителях потяжелело?

– Да, – согласился я, – разгрузить бы малость…

Она посмотрела критически на мои руки. Я уложил в ладонях ее тугие груди, трогал подушечками больших пальцев твердые, как галька, соски. Пальцы жгло ответным приливом горячей крови.

В глазах Маринки были некоторое удивление и даже тревога. Я стиснул зубы, не признаваясь даже себе, что просто боюсь остаться в одиночестве, когда нахлынут м ы с л и. Те самые!

– И что ты хочешь?..

– Ну…

Она огляделась по сторонам:

– Не люблю на улице. Хоть и свобода, но все-таки… Да и соберутся вокруг знатоки, будут советовать, как лучше, как интереснее. Идиоты!

– Почему?

Она с досадой отмахнулась.

– Да какая разница? Оргазм-то один.

– Ко мне? – предложил я.

– Ко мне ближе, – решила она.

Еще больше она удивилась, хоть и не подала виду, когда я потерзал ее в постели, думая больше о том, чтобы измотать себя, потом вылакал две бутылки пива – меня пиво всегда отупляет, от кофе отказался – опасно протрезвею, перед уходом сумел разжечь себя еще разок. Маринка вовсе обалдела от моей активности, вид был таков, что о вибраторах не скоро вспомнит, а я, посмотрев на часы, ого, заглянул в ванную комнату, сполоснулся, а когда вышел уже одетый, она все еще лежала, расслабившись, на ложе среди смятых простыней и увлажненных подушек.

– Ты прям как пещерный человек, – проговорила она с двусмысленной улыбкой. – Ненасытен… зверюка. Знала бы раньше!

– Увидимся, – ответил я. Или ответил мой разумоноситель, очень уж заученно и привычно, словно в который раз разыгрывая отрепетированную сцену.

– На службе?

– Я это не назвал бы службой, – сказал я. – А если службой, то не стал бы требовать уж очень высокое жалованье.

Она улыбнулась, вся розовая от моих грубых пальцев.

– Через недельку?

Он задержался с ответом, потому что она не должна спрашивать, не принято. В правильном сценарии, ставшем алгоритмом, вопросов вообще не задают, затем вместо него ответил я:

– Завтра.

Она даже привстала на локте.

– Правда?

Глаза распахнулись, а хорошенький ротик приоткрылся в безмерном удивлении.

– Давай завтра сходим, – сказал я, – к твоему слесарю далай-ламе.

Она с великим разочарованием на лице откинулась на подушки.

Мохнатое стадо туч с грохотом невидимых копыт выныривало из-за края горизонта и с невероятной скоростью проносилось по небу. Они исчезали за горизонтом раньше, чем успевали даже брызнуть дождиком, хотя в их раздутых брюхах воды было больше, чем в Мировой океане.

Гигантский автобус был переполнен мною, если не считать разную мелочь в лице каких-то бледных существ в юбках и шляпках, а также длинных и коротких самцов одного со мной вида, но только гаже и противнее. Я уныло ждал, пока он тащился через пленочный город, подолгу стоял на всех перекрестках перед запрещающим знаком, а секундочки-то тикают, время не повернешь взад и даже не затормозишь, а жизнь уходит вот прямо сейчас…

Когда я вышел на своей остановке, над домом висело звездное небо, большая редкость в задымленном городе. Ночь тиха, транспорт затих, только проползла дорогоуборочная машина. Мощные струи при столкновении с бордюром взлетали блистающими фонтанами, как в праздничный день в Петродворце.

У подъезда нашего дома собрались в кружок старухи. Обычно я их вижу на лавочке, куда бы ни шел: в дом или из дома – чувствую их колючие взгляды, перемывают кости, я их ненавидел безотчетно, ненавидел на биологическом уровне, и если бы от меня зависело, то я бы всех стариков на свете собрал на один большой пароход и затопил в самом глубоком месте Тихого океана.

Сейчас эти чертовы старые карги собрались в кружок, верещат, взмахивают высохшими лапками, похожими на птичьи, вертятся во все стороны, словно мимо летают выигрышные билеты.

Обычно я кивал, так принято с живущими в одном доме или хотя бы в одном подъезде, брезгливо проходил мимо, словно от прикосновения или глотка общего воздуха тоже стану таким же. Мне тоже кивали со сдержанным неодобрением: вся молодежь не та, что в их годы, но сейчас все головы повернулись в одну сторону. Самая сварливая из этих гарпий требовательно спросила еще издали:

– Егор, вы от троллейбусной остановки?

– Нет, пешком через сквер, – ответил я.

– О, там мы еще не смотрели, – обрадовалась старуха. Ее морщинистый нос подергивался, как у шимпанзе. – Вдруг там?

– Она в ту сторону раньше никогда не ходила, – возразила другая.

– Раньше да. Но когда нашло затмение?

Я попытался обойти их, одна ухватила за рукав:

– Вы не заметили там нашу Андреевну?

– Не знаю такой, – буркнул я. – Что случилось?

– Андреевна, – повторила она. Остальные умолкли и смотрели на меня с жадным интересом. – Женщина такая… Маленькая, сухонькая, чистенькая… Вы ее видели! Да видели же… Она уже дважды терялась, когда ходила в булочную.

Я высвободил рукав, отступил к крыльцу, поставил ногу на первую ступеньку.

– Так и ищите возле булочной. Или по дороге туда.

Она презрительно поджала губы.

– Искали! Но ей уже давно не разрешают ходить в булочную.

– Вообще не выпускают, – добавила другая. – Там зять такой заботливый, такой уважительный…

Я задом поднялся по ступенькам, развел руками, мол, не встречал, на ощупь отыскал дверь и ввалился в темную парадную. Лифт полз медленно, а когда раскрылись дверцы, я в потемках чуть было не сшиб еще одну бабуленцию, что замешкалась на выходе из лифта.

Я помог ей выйти, дверца уже начала было нетерпеливо закрываться, я придержал ногой. Старушка явно спешит к своим подругам на ночные посиделки, не спится, да и новость жгучая, а я отправился на свой четырнадцатый, удивляясь, что на каждом шагу стали попадаться эти живые развалины. Особенно те развалины, что при жизни были самками. Правда, их, по статистике, доживает до преклонного возраста раз в десять больше, так что неудивительно, что стариков почти не видать…

Перед сном смотрел любимую телепередачу своего разумоносителя о происшествиях в городе. Внезапно ощутил, что теперь впервые замечаю сообщения об ушедших в беспамятстве стариках, вижу их фото, а раньше замечал только искореженные авто, горящие дома, распростертые в лужах крови трупы.