Текст книги "Главный бой"

Автор книги: Юрий Никитин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Глава 19

Воздух был густой и теплый, как парное молоко. Пурпурный диск по-южному огромного солнца до половины погрузился в такие же пурпурно-золотые волны Босфора, прозрачные и чистые. Видно было, как там, вдали, они набегают на этот раскаленный шар, вздымается пар, создавая легкое марево.

Алое солнце превращалось в багровое, остывало, вместе с ним уходил дневной зной. Золотые лучи подсвечивали чистые аквамариновые волны, достигали берега, где в их свете ярко и вызывающе вспыхивали крыши дворца базилевса. Зелень императорских садов тоже становилась золотой, где неожиданно и ярко сверкали изумрудными камешками молодые зеленые листья…

Тени и полутени легли к воротам императорского сада, когда на быстром арабском скакуне примчался неприметно одетый всадник. Был смугл, с темными волосами, немолод, а когда стражи у входа скрестили перед ним копья, он бросил только одно слово, тяжелое, как слиток золота, и стражи отступили, отвесив поклон.

Деревья стояли ровные, ухоженные, а дорожки посыпаны простым крупнозернистым песком, который простолюдины называют золотым. Тишина торжественная, редко-редко вскрикнет какая птаха, тут же умолкает, сконфузившись.

В глубине сада изящная беседка из белого мрамора. На колоннах посетитель различил барельефы, оставшиеся с древних нечестивых эпох, такие же герои сражались и на фронтоне, но это, похоже, мало беспокоило человека, что сидел в беседке, полузакрыв глаза и запрокинув голову.

– Ваша Божественная Сущность, – проговорил гонец тихо, но достаточно громко, чтобы базилевс его услышал. – Я, ничтожнейший червь, осмеливаюсь прерывать поток Ваших божественных мыслей…

Базилевс слегка опустил веки. Ободренный гонец приблизился мелкими шажками, рухнул на колени, уже так суетливо приблизился, стараясь каждым движением показать, насколько он мал, ничтожен и ослеплен величием и мощью божественного правителя самой огромной и могучей империи на белом свете.

– Ну-ну, – обронил он небрежно. – Это ты, Пертоний? Да ты осмелился…

– Я, Ваша Божественность!

Базилевс медленно изволил повернуть голову. Спархий стоял на коленях, стукался лбом о мраморный пол. Сердце базилевса тревожно и радостно стукнуло. Когда спархий на мгновение вскидывал голову, лицо его сияло, как начищенный таз цирюльника, а безобразный рот растягивался до ушей.

– Есть новость! – почти выкрикнул он. – Им удалось!

Базилевс едва удержался, чтобы не заулыбаться, выказывая тем самым непристойную радость от такого пустяка для могучей империи. По телу прошла дрожь, он сразу ощутил себя молодым и сильным. Едва удерживаясь, чтобы не засиять, подобно этому простолюдину, он кивнул:

– Встань.

Сияющий спархий встал, но старался держаться так, что и стоя выглядел ниже сидящего властителя империи. Его тщедушные лапки отряхивали одежду.

Базилевс отстегнул с пояса кошель с золотыми монетами:

– Прими за доставленную весть.

Пертоний поймал на лету, спрятал в складках одежды.

– Ну?

Спархий сиял, как намазанный жиром каравай сдобного хлеба. Глазки стали щелочками.

– Свершилось! Они сумели его уговорить!

Базилевс выдохнул пораженно:

– Как?

– Ваша Божественность, вы не поверите…

Пока он рассказывал, базилевс, хоть и не упускал ни слова из этой удивительной истории, уже запустил, анализировал новые сведения, искал слабые места, точки приложения силы. Когда спархий закончил, кивнул со спокойствием, хотя внутри все еще бушевала буря:

– Наш бог нам помогает. Этот дикарь, этот… я не подберу слов!.. он не смог устоять… вовсе не перед клочком жалкой полыни! Кто в это поверит? Он не устоял перед властной волей нашего бога. Этим лишь можно объяснить столь странное чудо, столь явное преображение язычника!

Спархий сказал осторожно:

– Но не лучше ли было бы обратить его в нашу веру?

– Нет, – ответил базилевс резко. – Пусть эти дикари режут друг друга. Степняки славян, славяне – степняков. Теперь хан Отрок вернется и возглавит коалицию ханов. С его опытом и умением, воинским талантом, его популярностью в войсках… их объединенное войско станет непобедимым! После разгрома Русского царства оно может угрожать и нам, но мы прямо сегодня начнем продумывать, как направить их энергию… ну, скажем, все дальше и дальше на запад.

Пертоний воскликнул:

– Но за землями дикой Руси земли наших единоверцев!

Брови базилевса чуть приподнялись, а глаза оглядели спархия с непередаваемым презрением.

– Единоверцы? У империи есть только одна вера! И один народ. Это мы. Других единоверцев у нас нет. За землями дикой Руси возникли еще какие-то варварские королевства. Хотя не так могучи, как эта загадочная Русь, но тоже… тоже представляют опасность.

– Я вас понял, Ваша Божественность.

– А когда сомнем Русь, – закончил базилевс победно, – мы сомнем и прочие карликовые королевства Европы!

Летние ночи коротки, вечерний закат плавно переходит в утреннюю зарю, в народе говорят, заря с зарею встречаются, но Добрыня как будто в самом деле мог спать только в глубокой тьме: кони не успевали отдохнуть, как он снова на зорьке седлал и мчался, мчался, мчался…

Сам Снежок готов был нестись сутками, не зная усталости, но из-за Леси приходилось придерживать, идти шагом, а то и вовсе останавливаться. Сейчас он несся, чувствуя сперва обжигающие лучи на крупе, потом жар ушел, а день постепенно перешел в вечер. От далекого леса потянулись резкие заостренные тени, двигались с равнодушной неторопливостью огромных турьих стад. Первыми затопили, подобно половодью, все низины, байраки, овраги и ярки, а от каждого камешка отбрасывали длинные, все время растущие тени.

На виднокрае что-то чернело. Леся не сразу поняла, что это столб дыма, начала поглядывать тревожно то на далекий пожар, то на Добрыню. Витязь слегка покачивался к такт конскому скоку, весь погруженный в свои думы. Тоже заметил, как поняла Леся, но отнесся с полнейшим равнодушием. В тревожном мире все время где-то что-то горит, кого-то режут, лишают жизни. На помощь не успеть, пока доскачешь – трижды выгорит дотла…

Солнце, яркое и слепящее, ударило в глаза. Добрыня невольно прикрылся ладонью. Стена вековых дубов осталась позади, дальше снова степь, а дорожка, не желая расставаться с рощей, угодливо изогнулась и побежала по самой опушке, стремясь держаться в тени.

Снежок пошел по тропке, Добрыня не повел и глазом. Леся с холодком поняла, что герою все равно, куда ведет дорога. Ему лишь бы уехать подальше. У нее самой возникала страсть унестись с гнилого болота куда глаза глядят, хоть в преисподнюю, но то она… а это – Добрыня!

Тропка разрослась до ширины дороги, теперь черный столб дыма вздымался впереди. Лесе казалось, что не уменьшается, хотя любой пожар за это время уже загасили бы. Добрыня тоже очнулся от дум, посматривал удивленно, наконец тронул поводья. Снежок перешел в грохочущий галоп, ветер засвистел в ушах, а земля замелькала, как будто под копытами неслась лавина.

Еще одна малая роща, пригорок, вдали мелькнули белые под ярким солнцем хатки, соломенные крыши, кони вынесли на простор… Леся невольно вскрикнула.

Дорога исчезала в воротах небольшого городка… там пролом на месте врат, сорванные створки вброшены вовнутрь, а выскакивала дорога уже из врат на той стороне города. А в самом огороженном стеной месте, среди домов, с этого холмика хорошо видно, идет бой. Странный бой, когда кучка дерущихся медленно перемещается от центра города в сторону дальних врат…

– Это по мне! – услышала она радостный клич.

Добрыня обеими руками снял с седельного крюка шлем, Леся видела сияющие счастьем глаза. Тут же сияние померкло, шлем и кольчужная сетка закрыли золотые волосы героя. Рука метнулась к мечу.

– Не смей! – закричала Леся отчаянно.

– Почему?

– Откуда ты знаешь, кто там прав?

Добрыня ответил мощным грохочущим голосом, в котором уже звенел булат:

– Зато знаю, кто не прав!

– Кто?

Снежок сорвался вихрем, понесся к сорванным вратам. Леся услышала удаляющийся крик:

– Кто нападает скопом на одного!

Под копытами в лужах крови лежали убитые и раненые. Жители спешно растаскивали их по домам, при грохоте копыт отскакивали и прижимались к стенам.

Грохот боя доносился уже с той стороны города. Снежок выметнулся к месту схватки, Добрыня увидел городскую стену, запертые врата. По направлению к ним медленно продвигалась орущая толпа. Вооруженные чем попало люди осатанело бросались на пешего гиганта. Тот ревел по-медвежьи и отмахивался булавой. Левой он небрежно закрывался огромным, как дверь сарая, щитом. О щит стучали топорами, мечами, в него метали копья, дротики, били стрелами, но все отскакивало от красной поверхности, даже не поцарапав.

– Слава! – грянул Добрыня.

Толпа расшарахнулась при виде сверкающего как серебро другого гиганта на белом коне с блистающим мечом. Великан удержал булаву в грозном замахе, оглянулся.

Леся успела увидеть широкое, как котел, лицо, смуглое, дерзкое, с короткой черной бородой. Что-то разбойничье было в этом человеке: острый взгляд, черные как ночь брови, недобрая усмешка с волчьим оскалом.

Шлем на голове прост, кольчуга из мелких колец, на груди всего три булатные пластины, но Леся со страхом смотрела на необъятную грудь, широкую, как сорокаведерная бочка. Человек ли это, мелькнула всполошенная мысль. Или велет?

Снежок проскакал по кругу вокруг схватки, меч Добрыни шелестел над головой, как крылья исполинской стрекозы. Народ разбегался с воплями, кто-то упал под копыта, кого-то меч достал в затылок, а когда Добрыня остановил коня, на площади стало пусто, как на убранном току.

Чернобородый гигант следил за Добрыней насмешливо. Леся видела, как он заложил два пальца в широкую пасть, по-разбойничьи оглушительно свистнул. Исполинская булава небрежно висела на руке, продетая в петлю. Послышался тяжелый топот. Из-за домов выметнулся огромный, черный как ночь конь. Косматая грива падала чуть ли не до земли. В огромной пасти с жутким хрустом исчезала вишневая ветка размером с небольшое дерево. Глаза дикие, тоже разбойничьи. Торопливо дожевывая, все-таки ворованное, подбежал к гиганту, остановился. Взгляд преданный, чересчур преданный, но на кобылку Леси сразу покосился дикими глазами лесного зверя.

Добрыня крикнул:

– Илья?.. Какого беса? Я думал, ты на заставе!

Богатырь вскинул руку, Леся думала, в приветствии, но богатырь лишь отер лоб, пробасил:

– И я думал… Да догнал меня наказ князя…

От могучего голоса взвилась пыль, а на крыше аист захлопал крыльями и взлетел в небо. Лесе показалось, что прогрохотал гром. Ремешок, на котором висела булава, охватывает кисть руки, такую толстую, что Леся сперва не поверила глазам. Что за сила в этом человеке, если не замечает такой булавы?

Богатырь повесил красный щит сбоку седла, а затем неспешно прошел к вратам, ударил ногой. Леся ахнула: толстый брус переломился как лучинка, створки распахнулись во всю ширь. Богатырь неспешно вышел за черту города. Черный жутковатый конь шел сзади, тыкался носом в затылок. В глазах Добрыни Леся прочла и восхищение и неудовольствие.

– Что стряслось? – поинтересовался он. – Здравствуй уж заодно.

Илья отмахнулся:

– Да так… Здравствуй и ты, вежливенький. Князь велел ехать в Царьград дорожкой прямоезжей. Ну, я и… А эти заартачились! Мол, через их врата чужому да с оружием дорога закрыта. Ну, понятно…

Добрыня засмеялся, соскочил с коня. Леся послушно приняла повод, поехала сзади. Со спины показалось, что богатыри ростом вровень, но потом ревниво решила, что Добрыня все же на два пальца выше. Муромец зато пошире в плечах, и если Добрыня в поясе чуть не как красна девица, то Муромец дебел, широк, могуч, а что силен, как велет, это за версту видно.

У Муромца, как она отметила сразу, шлем без кольчужной сетки, волосы сзади выбиваются густые, завиваются кудрями, уже с сединой, но все равно такие густые, злые, разбойничьи, что никакой саблей не просечь…

Золотые локоны витязя выбивались как кольца золотой пряжи, блестели на солнце. Ей показалось, что Муромец шагает с какой-то особенной легкостью, хотя земля едва не гнулась под его весом, как молодой лед. Добрыня гибок и быстр, как пардус, чуть ли не пьет и не ест в седле, а этот пешком, да еще и походя сшибает ногой придорожные камни, словно трухлявые грибы…

Наконец оба остановились, Леся тут же натянула повод. Богатыри обнялись, похлопали по плечам, еще раз обнялись, потом Добрыня легко взлетел, не касаясь стремени, на конскую спину. Муромец неспешно вставил ногу в стремя, взялся за луку, но воздел себя в седло легко и уверенно, без всякого седального камня. А судя по растоптанным сапогам, ходил он много и охотно.

– Удачи… – донесся до Леси тяжелый рык. В глубинах земли послышалось эхо. – Хотя для тебя это оскорбление, знаю… но я не знаю, что еще… Да еще когда такая девка с тобой. Это ж совсем невыносимо…

Голос Добрыни прозвучал сильно и звонко, как пение серебряной трубы:

– Удачу, какая бы ни пришла… не приму! Прощай, Илья.

– Прощай, – ответил Муромец глухо. – Там свидимся.

Леся чувствовала, что произошло что-то печальное. Муромец гикнул, свистнул, конь заржал так, что даже Снежок задрожал и прижал уши, а кобылка Леси вовсе присела, как собачка, затем земля качнулась и загудела. Огромные копыта черного коня выбросили комья земли размером с тарелки, а сам конь со своим чудовищным всадником унесся на восток.

Добрыня ехал молча, затем, поймав вопрошающий взгляд Леси, сказал с неохотой:

– Как видишь, из простолюдинов тоже… ну, не витязи, но все же богатыри дружины княжеской. Конечно, ему не водить войска, больше трех человек доверять нельзя, но благородству и воинской чести может научить иного князя!

– У него в самом деле, – спросила Леся тихо, – с ногами что-то было?

– Силу копил, – усмехнулся Добрыня. – Тридцать лет на печи… Теперь сам коня обгонит! Засиделся, сила из него так и рвется. Потому он и подальше на заставах, а то и в Киеве норовит хоть кому-то да рога сшибить…

Воздух оставался промозглым, хотя солнце светило все так же ровно, разве что из оранжевого медленно становилось багровым. Леся поеживалась, на ее голых плечах блестели мелкие капельки, а одежда отсырела. Даже конская грива еще не развевалась по ветру, прилипла, мокрая и словно бы покрытая речной тиной.

Они ехали по краю огромного оврага, глубокого и странного необычной свежестью: словно неведомый велет ударил по земле исполинским топором. Далеко вниз уходил красный глинистый слой, стены плотные, без привычных трещин, что остаются после первого же дождя, когда ручьи спешно прокладывают кривые дорожки, в которых оставляют семена трав, кустов и даже деревьев.

Внезапно Добрыня вздрогнул, рука суетливо пощупала рукоять меча. Из-за леса двигались навстречу тремя подводами странные люди. Лошади брели уныло, морды к земле, а люди на телегах сразу уставились на блистающего всадника и молодую девушку выпуклыми немигающими глазами.

Плечи сами зябко передернулись, будто стоял голым под холодным дождем. Лица у людей белые, словно осыпанные мукой, головы блестят, будто женские ягодицы. Он с трудом шевельнул коленом, Снежок послушно сошел с дороги.

– За мной, – прохрипел он. – Леся… отстанешь – умрешь страшно…

Снежок пошел быстрым воробьиным скоком в сторону. Добрыня с трудом развернул, заставил перейти в галоп. Коня пошатывало, а после полуверсты с удил полетели клочья желтой пены. Леся дрожала, глаза ее, как и у Снежка, были круглые, словно у испуганной птицы.

Добрыня заставил Снежка вломиться в ближайшую рощу. Деревья сплошной стеной, ветви до самой земли. Едва углубились, он соскочил на землю, расседлал, заставил Снежка напиться прямо из баклажки, поспешно вытер досуха взмокшие бока и брюхо. Снежок все еще дрожал и вращал огромными, как мельничьи жернова, по-детски испуганными глазами.

– Какие-нибудь заговоры знаешь? – спросил Добрыня.

– Откуда? – ответила Леся виновато. – Я ничем не болела. И тятька мой не болеет…

Она слезла на землю. Ее кобыла тоже в мыле, в глазах страх. Добрыня с раздражением отмахнулся:

– Да на хрена вы мне оба с тятькой! У меня коня сглазили! Чертовы отморозки… Еще бы чуть…

Леся похолодела. Так это и есть те страшные отморозки, о которых столько жутких историй? Когда уходишь в дальний и опасный путь, то тебе желают: если смерти, то мгновенной, если раны – небольшой… А здесь смерть, попади им в лапы, не будет мгновенной. Слишком уж страшные россказни ходят про этот народ!

Глава 20

Когда-то, как рассказывают деды, а те слышали от своих дедов, через эти края двигалось племя в поисках лучших земель, лучшей травы для своих коней. Многие народы так переселялись и переселяются сейчас, в поисках лучшей доли. Как вот пришли из неведомых земель угры и угнездились среди западных славянских земель, как пришли золотоволосые и синеглазые русы на земли восточных славян или черноволосые и черноглазые болгары на земли южных.

Но застигла это племя по дороге ранняя зима. Ударили морозы, а потом и замела метель, да такая страшная, что две недели только сыпал и сыпал снег, укрыл все кусты, а от деревьев над снегом остались только верхушки. Все племя осталось под снегом. Но прошла морозная зима, растаяли снега, и… оказалось, что каким-то неведомым путем из племени выжили двое детей. Страшен был их облик! Отмороженная плоть отваливалась ломтями, но все-таки выжили в богатом дичью и ягодами лесу. А потом от них самих пошли дети, страшные обликом, угрюмые и недобрые. Непонятно, что мороз с ними сделал, что отнял человеческое, но взамен отморозки научились недоброй власти над лесными зверями и птицами. Говорят, даже деревья могут словом заставить засохнуть!

Она механически вытирала коня досуха, а рядом Добрыня целовал своего Снежка в теплые бархатные ноздри, гладил по умной морде, шептал в уши ласковые слова. Леся косилась в их сторону, хоть и прислушивалась к странной тишине за их спинами. Даже кузнечики перестали стрекотать в поле за рощей, откуда они прискакали. Она чувствовала, как в душе поднимается злость, хотелось закричать, ударить этого прекраснолицего надменного витязя, которого всегда ставили в образец.

С трудом удержалась, это все марево отморозков, они сильны в гадком колдовстве. Хотя первый раз ей так захотелось ударить его по голове, вбить в землю по уши, когда он вылез из пещеры и спросил тупо, где же Амира… Но наверное, это все-таки чужое гадкое колдовство, ибо ей до хруста костяшек в кулаке хочется шарахнуть его по голове, когда он гладит и целует коня в бархатные ноздри…

Добрыня вздрогнул, когда Леся прошептала тоненьким голоском:

– Недоброе место… Чую, черный морок ползет меж деревьями.

– В нашу сторону?

Она прошептала еще тише:

– Да. Наблюдает за нами.

Добрыня громыхнул:

– Да? Тогда не горбись.

– Не горбись? – переспросила она. – Почему? Тогда колдовство не подействует?

– При чем тут колдовство? – сказал он раздраженно. – Спина должна быть ровной, а выпуклости… ну, в других местах. Даже если подкрадываются прямо сейчас, все равно нельзя терять людского вида… как потеряли эти.

Леся огляделась, погладила коня, даже придержала ему пасть, чтобы не заржал, пугливо прислушалась.

– Что они хотят?

Добрыня буркнул:

– Ну, как и все… Больше земли, больше места для охоты, больше земли для сел или нор… А для этого надо согнать соседей. А чтобы изгнанные не спорили – всех убить.

Она вздохнула с облегчением:

– Все как обычно? А я уж всякие страсти надумала.

– Как обычно, – подтвердил он. – Только у них, кроме топоров, что понятно, еще и нечистые чары. А это похуже.

– У меня есть обереги, – сообщила она торопливо.

– У меня тоже, – ответил он. Пальцы коснулись рукояти меча. Нечисть, как известно, боится обнаженной стали. – У меня тоже есть обереги.

Она вздрогнула:

– Светлое небо!.. У нас на реке часто лягушки вмерзают в лед. Катаешься зимой, а они смотрят на тебя из глыбы льда выпученными глазами… А весной, когда лед растает, оживают.

– Да, – согласился он, – как лягушки или рыбы… Но с лягушками ничего не происходит. Или происходит, но мы не различаем: лягушки все равно лягушки – размороженные или не замерзавшие. Но в человеке что-то вымерзает важное… Отморозки живут как те же лягушки или рыбы: едят, пьют, плодятся. Врага убивают, тоже едят. У них нет наших дуростей вроде любовей, из-за которых парни бросаются на нож, а девки топятся, или там, слово дал – сдержи, хоть для этого пришлось бы умереть…

Она посмотрела на него с неуверенностью:

– Но тогда… они должны побеждать.

Добрыня с некоторой неуверенностью покрутил головой:

– Должны. Но не побеждают. Стало быть, что-то в нашем дурном «дал слово – сдержи» есть жизненно важное. Если не для человека, то для племени.

Она сказала беспомощно:

– Ну, придумай же что-нибудь!..

– Что?

– Ну хоть что-то! Ты же хитроумный…

– Да ну.

– Тятя говаривал, что если не помогает шкура льва, то надевают шкуру лисью… А о тебе слава идет, что ты хитроумный, на двунадесяти языцех говоришь как сорока, любого мудреца вокруг пальца…

Он прорычал:

– Когда ждут лисьих хитростей, нет ничего проще… и умнее, чем появиться в шкуре льва.

Снежок тряхнул ушами, Лесе почудилось в карих конских глазах удивление. Добрыня положил обе ладони на седло, оглянулся на девушку:

– У нас нет времени.

– Что ты хочешь делать?

Уже с седла ответил сурово:

– Прорываться – погибнуть, остаться – умереть. Но лучше погибнуть, чем умереть.

Она торопливо взобралась на лошадь, в голове вертелось: а какая разница – погибнуть или умереть, это ж все то же, он нетерпеливо ждал, наконец она уже в седле натянула лук, наложила стрелу на тетиву.

– Готова?

– Добрыня… – выдохнула она. – Я… в этот смертный час… когда…

С той стороны раздался вой, в котором не было ничего звериного. Мороз пробежал по коже Леси, а внутри все застыло. В ответ прогремел как гром яростный клич, блеснуло лезвие длинного меча. Снежок взвизгнул, встал на дыбки.

Леся ударила пятками под конские бока. Деревья замелькали, встречный ветер ударил в лицо и разметал волосы. Снежок и блистающий всадник неслись впереди, как брошенная рукой великана серебряная гора.

Так вот оно что уготовано проклятым демоном! Его трясло, сердце бухало как молот, легкие кипели, как в котле, нечто яростное рвалось на свободу, красная пелена застила взор. Страшный жар пошел от его тела, он услышал яростный вскрик:

– Слава!

Впереди выросли костлявые фигуры. Бледные лица уставились большими водянистыми глазами. На миг по телу прошла вроде бы рябь, как от холодного ветерка, но его ярость сожгла, отбросила чужие чары, он налетел конем, ударил, с диким наслаждением ощутил, как лезвие рассекает плоть, перерубает суставы, кости, как конь сбивает грудью телеги, повозки, рушит шатры, а его меч без разбору рассекает как мерзкие тела, так и все, что мелькает на расстоянии вытянутой руки с мечом: людские постати, коней.

Иногда кто-то успевал упасть, пронзенный стрелой, и тогда Добрыня рычал как зверь и гнал коня дальше. Те отморозки, что пришли по их следам, остались разрубленными тушами, а конь вылетел в низину, впереди десятка два хат…

Снежок покрылся потеками слизи, шерсть на боках слиплась. Меч рассекал тела легко, словно пролежавшие до весны тела утопленников. Во все стороны брызгало желто-зеленым, Добрыня орал от отвращения, гнал коня вперед, ломил стену белесых тел.

Отморозки схватились за оружие, наконец поняв, что их тайная мощь не согнула странного человека, не привела к покорности. А Добрыня, осатанев, ломился, повергал, крушил, топтал конем, несся дальше, убивал. Доспехи начали нагреваться, во рту стало сухо и царапало десны. Он уже не кричал, а хрипел, руку в плече ломило, а меч постепенно обретал вес.

Он услышал слабый крик, понял с недоумением, что это уже давно звенит в его голове. С трудом оглянулся. Леся с пустым луком неслась на коне следом, волосы треплет ветер, рот разинут.

– Добры… Добрыня!.. Остановись!

Снежок, услышав ее голос, уперся копытами, пропахал землю в четыре борозды. Его шатало как тростник под ударами ветра. Шерсть стала грязно-зеленой, потеки сползали по гладким бокам и срывались крупными каплями на землю. Добрыня с отвращением мотнул головой, брызги полетели, как от вылезшего из реки крупного пса.

– Что? – проревел он яростно.

– Мы прорвались! – прокричала она ликующе. – Прорвались!.. Давай вправо, там дорога вдоль реки!..

Добрыня непонимающе огляделся. Белесые тела мелькали за хатами, а на дороге и перед домами корчились в лужах слизи разрубленные… даже не тела, а куски тел, разрубленные так страшно, что он сам смутно подивился собственной ярости.

– А где же…

– Уходим! – закричала она. – Пока они не придумали что-то еще!

Снежок, снова не дожидаясь решения тугодумного хозяина, потрусил вслед за кобылкой Леси. Та не дралась, как он, не била копытами и не рвала зубами, не кидалась из стороны в сторону, сил больше, неслась вскачь, стараясь уйти как можно дальше.

Меч вдруг потяжелел настолько, что рукоять, как живая рыба, пыталась выскользнуть из облепленных слизью пальцев. С трудом попал в ножны, длинное лезвие с облегчением скользнуло в щель, рукоять звонко щелкнула о железное кольцо.

От слабости в глазах потемнело, он несколько мгновений непонимающе смотрел в черноту, а в ушах стоял тонкий комариный звон. Доспехи давили на плечи, сжимали грудь. Он попытался вздохнуть глубоко, но тяжелое железо держало его внутри как в панцире слабое тело рака. Такое с ним бывало всего два-три раза в жизни: после страшных изнуряющих боев, что длились неделями, тогда он падал и отсыпался по трое суток кряду. Но сейчас чертовы отморозки задержали его вряд ли больше чем на пару часов… чары, черные чары!

Лицо Леси было таким же бледным, как у отморозков, только огромные, как блюдца, глаза постоянно косили в сторону, пытаясь заглянуть за спину.

– Неужто вырвались? – проговорила она дрожащим голосом. – Разве из лап отморозков…

– Наверное, мы первые.

Впереди раздался низкий тягучий звук. Конь Леси присел на круп, пятился и мотал головой. С удил летели клочья желтой пены. Снежок фыркал и пытался отступить. Глаза его стали испуганными.

– Это что же… – крикнула Леся испуганно. – Волчья стая?

– Стая, – прорычал Добрыня, – только не волчья.

Он оглянулся. За спиной показалась толпа отморозков. С десяток на конях, остальные валили, как грязная стая зверей. Он чувствовал себя затравленным зверем, ибо справа отвесная глиняная стена, слева – болото. Броситься в болото, чтобы не попасть в лапы отморозков… или этих, завывающих впереди… Не по-мужски тонуть, когда можно умереть от ран!

– Вперед! – закричал он страшно. – Вот оно!

– Что?

– Мой день!

Снежок пошел в тяжелый галоп, но каждый скок короче предыдущего, вскоре конь перешел на шаг. Добрыня вытащил меч, левую руку продел в ремень щита. Тело ныло, отказывалось с прежней силой и ловкостью двигаться, разить, повергать, сокрушать врага, пока не останешься один, с горящими от жажды боя глазами и забрызганный до ушей чужой кровью…

– Какой день? – прокричала Леся.

– Мой! – ответил он страшным голосом. – Тот самый!

Снежок, повинуясь наказу, сделал прыжок, затем затрусил рысью, перешел на грунь, а когда из кустов и словно бы прямо из-под земли вынырнули темные фигуры, остановился как вкопанный.

Леся торопливо наложила стрелу на тетиву, выбросила рывком вперед другую руку и отпустила толстое древко с гусиным пером в расщепе. Тут же заблистала оранжевыми искрами полоса булата в руке Добрыни, а темная фигура, в которую Леся направила первую стрелу, вскричала таким страшным голосом, что кровь застыла в жилах, а пальцы онемели, не в силах взять другую стрелу.

Зверь, который повалился на спину и пытался передними лапами выдернуть стрелу из горла, не был зверем, а лапы не лапы, а руки! Заросшие шерстью, со страшными когтями на пальцах, но это человек, страшный и отвратительный, с желтыми глазами, остроконечные уши покрыты шерстью…

Песиглавцы, мелькнуло в голове панически. Страшный народ, который спустился с Карпат… и теперь идет по земле!..

Добрыню окружили со всех сторон плотным валом. Лесю пока не замечали или пренебрегали, на витязя бросались с диким воем, у многих в руках блистали ножи. Острые зубы блестели в кровавом закате страшнее ножей, почти такие же длинные. Леся успела подумать, как же умещаются в пасти, когда закрывают, но руки уже заученно хватали стрелы, бросали на тетиву, щелчок по рукавице, и тут же новая стрела выскальзывает из колчана…

Она никогда не стреляла, как воин, который обязан держать пять стрел в воздухе, когда первая бьет в цель, но часто бывала на охоте, когда по небу плывут гуси и надо ссадить как можно больше…

Ее пальцы безостановочно хватались за оперенные концы, легкий стук о дерево лука, рывок и тут же щелчок тетивы. Песиглавцы не просто падали под ее стрелами, их отшвыривало, словно каждая стрела бьет с силой оглобли. А Леся, стремясь сохранить рассудок, старалась вообразить себе, что стреляет просто в волков, обыкновенных волков, только ставших человеками, но все же волков, вон и уши волчьи, и глаза желтые…