Текст книги "Зубы настежь"

Автор книги: Юрий Никитин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

ГЛАВА 4

Длинный коридор уходил в туманную даль. Яркие светильники по обеим сторонам постепенно меркли и становились похожи на дряхлых светляков. Под ногами мягко пружинил толстый ковер кроваво-теплого цвета, звуки глохли, а поперечные балки шли через каждые три шага, и везде висели вниз головой гроздья крупных, как кабаны, летучих мышей. Даже от слабоватых светильников брезгливо закрывались плащами крыльев, но когда видели мое приближение, их выпуклые глаза наливались красным и вспыхивали нечеловеческой злобой.

Куцелий даже спину распрямил, здесь как рыба в воде, а я, напротив, сгибал спину и шел чуть ли не на полусогнутых, ибо эти твари почти доставали острыми мордами мои золотые волосы, я чувствовал их смрадное дыхание.

– А зачем ее вообще перевозить? – спросил я враждебно в сгорбленную спину.

Маг оглянулся, бледный и сгорбленный, как я недавно, в глазах на миг промелькнуло хитрое выражение, но ответил преувеличенно почтительно:

– Ну… возникли некоторые обстоятельства. Я думал, доблестнейшему воину это неинтересно. Но если он изволит…

– Не изволю, – сказал я поспешно.

– А то я могу, – предложил он мстительно. – Со всеми подробностями!

Я вскинул могучую длань. Кончики пальцев ощутили за плечом шероховатую поверхность рукояти меча. Глаза как в перекрестие прицела поймали его широкий лоб. Я мысленно провел линию сверху вниз, делая поправку на холодное оружие.

Маг побледнел, с трудом растянул губы в примирительной улыбке:

– Все-все! Против такого изящного аргумента в самом деле как-то неловко с примитивной алгеброй… Прошу, вот дверь. Осторожно…

Я насторожился, рука снова потянулась к мечу:

– Что, ловушки?

– Нет, порожек…

Это был целый зал, стены тоже уходили в бесконечность, на стенах висели мечи, топоры, секиры, бердыши, булавы, палицы, алебарды, бумеранги, колья и прочее рубящее, колющее, секущее и мозжащее, так что при таком обилии можно стать не только героем, а и богом.

Под стенами громоздились сундуки, скрыни, окованные железом ящики, я догадывался о содержимом, а по всему залу застыли ровными рядами столы с грудами всевозможного оружия.

И еще я догадывался, что за этим залом есть еще зал, где оружие еще круче, а за тем еще и еще просторные помещения, и что настоящий мужчина может здесь провести всю жизнь, в ликовании перебегая от одного стола к другому, хватая и примеряя к руке хорошо сбалансированные мечи, а потом хорошо сбалансированные боевые топоры, а затем хорошо сбалансированные секиры, ятаганы, катаны, хренорезы, кинжалы и спаты, а также всякие так хорошо сбалансированные яуканы.

– Ты куда? – спросил я грозно.

Маг вздрогнул, выступил в тени, где уже начал было растушевываться:

– Но я думал… не мешать герою…

– Пусть мой конь думает, – ответил я мужественным голосом. – У него голова большая. А мужчины не думают!

– Тогда, – сказал он с заминкой, – позволь предложить тебе жемчужину этой коллекции… вот этот трехручный стилет!

– Трех… э-э… трехручный?

– Ну да, – сказал он значительно. – Для его лезвия не существует панциря или кольчуги. Все прободает, как если бы, скажем, истлевшую в битвах рубашку рыцаря. Длинное лезвие позволяет достичь сердца тролля всего с двух ударов!

– Проще перескочить пропасть в два прыжка, – пробормотал я. – Что-то ты, хоть и маг, чересчур разбираешься в оружии… Неспроста это.

Мой добытый таким трудом меч с леденящим душу звоном покинул ножны. Я встал в позу варвара, красиво изогнув торс и занеся меч под углом, затем сменил на позу паладина, гордую и вызывающую, а потом молниеносно сделал серию взмахов в стиле прижатого к стене ассасина-богатура.

Воздух трещал и падал, как сыр, ровно нарезанными пластами, а сверкающее лезвие образовало вокруг меня таинственно мерцающую стену, похожую на силовое поле.

Куцелий отпрыгнул и смотрел вытаращенными глазами. Я без остановки перешел в позу крестоносца: набычился и засопел, а мечом пошел махать крест-накрест, как надлежит воину Христову, утерявшему благородное искусство рассекать противника красиво и возвышенно.

Я сам чувствовал, как это эффектно со стороны, но кроме придурка-мага, ни одной женщины, Свенильда и то далече, впрочем, взамен получил этот меч…

Наконец я с полуоборота бросил особый трехручный в ножны, что за спиной. Звякнуло, кончики пальцев пощупали высоту рукояти. Как по мне ковали, хватать можно не глядя, на одних рефлексах…

– Все, – сказал я и захохотал, больно обескураженное лицо у молодого мага. – Ты думал, останусь здесь ночевать?

Он поспешно опустил голову, но в глазах промелькнуло нечто, от чего мою толстую кожу как осыпало колючим снегом. Похоже, здесь все ожидали, что останусь не только на ночь.

На ночлег меня устроили в сторожевой башне, на то и варвар. Не успел я задремать, как за дверью послышался шорох. Распахнул, едва успел отшатнуться от летящего прямо в лицо огромного черного кома. По ноге словно задели толстым ковром.

– Да закрой же двери!

Они смотрели на меня, оба запыхавшиеся, но довольные. Волк высунул язык, загнув его трубочкой, ворон попрыгал на ложе, с натугой взлетел на потолочную балку.

– Завтра, – ответил я на немой вопрос. – Завтра утром выступаем. А чего вы не хотите ночевать здесь?

– Это ж не корчма, – рыкнул волк. – Здесь все с детства знают, что можно, а что нельзя.

– А в корчме? – спросил я, чувствуя, что ответы зверей в чем-то перекликаются с моими смутными ощущениями.

– Ну, корчма… – протянул волк.

– Корчма… это… – начал ворон, потоптался на балке, зачем-то начал спешно чистить клюв. – Ну… то ж корчма!

Волк улегся у порога, ворон задремал на балке, но, когда ночью я проснулся от некоего смутного беспокойства, пусто было как у порога, так и наверху, под сводом.

Мучимый тревожными предчувствиями, я опорожнил мочевой пузырь прямо из высокого окна и, чувствуя некоторое облегчение, снова рухнул на деревянный топчан.

Когда солнце защекотало ноздри, я, не открывая глаз, громко чихнул, а в ответ услышал в два голоса:

– На здоровье!

– …тебе в нос!

Волк лежал у порога, словно никуда не исчезал, сытый и довольный, длинным языком подхватывал красные капли на морде. Или мне почудилось, у него просто язык такой красный.

Ворон наклонился с балки и с беспокойством рассматривал меня то одним глазом, то другим.

– Развлекались? – пробурчал я. – Хоть город не спалили? Если что, скажу, что я вас вообще не знаю.

– Предатель, – каркнул ворон. – А где же мужская дружба?

– Это от зависти, – прорычал волк лениво. – Что без него тешились. Вставай, мой лорд. Если что и попортили, то тебе что? Не наш город, не наши люди, а чужое – да гори оно все!.. Во дворе уже седлают твоего коня. Хороший конь. Молодой, сильный, здоровый, вкусный…

Я вскочил, чувствуя сильное тело, предостерег:

– Но-но! Ты должен беречь коня, как… не знаю кого. Если с ним что, на тебе поеду.

Из окна падал широкий солнечный луч. Волк поднялся, солнечные зайчики запрыгали на белых зубах, глаза блеснули желтым, как расплавленное золото. Когда сквозняк донес в мою сторону его запах, запах погулявшего в ночи по городу зверя, я понял, почему даже единорог обычно вздрагивал и скалил зубы, огромные и крепкие, способные дробить берцовые кости.

…Во дворе пестро одетые слуги с трудом удерживали под уздцы неспокойного черного жеребца. Под солнцем он выглядел еще выше, массивнее, тугие мышцы перекатывались под блестящей кожей, а толстые жилы вздувались в готовности разметать этих жалких людишек и умчаться на волю.

Из башни магов вышел бледный как вампир Куцелий. Болезненно щурился, даже прикрывал лицо от солнца обеими руками, словно от лучей останутся широкие незаживающие раны. Разглядев меня, пошел через двор неверными шагами:

– Приветствую, герой! Готов?

– Готов, – буркнул я.

– Совсем готов?

– Да понял я твои намеки, понял…

Солнце блестело и на моих плечах, таких же крутых и блестящих, как конский круп. Свернутое в трубочку одеяло уместилось в петле за седлом, солнце и свежий воздух ласково щекотали мою кожу, а спину терли жесткие, как фанера, перья ворона. Он дремал на седельном мешке, то и дело либо тычась в спину пеликаньим клювом, либо царапая крылом.

Широкая перевязь не терла кожу, хотя из-за плеча хищно смотрела рукоять тяжелого меча. На седельном крюке справа лук, слева – колчан с длинными оперенными стрелами.

В окне башни появилось бледное лицо, и я, еще не разобрав, кто смотрит, охотно вскинул мускулистую длань и красиво помахал, сам любуясь вздутыми мышцами плеча, предплечья, а когда слегка напряг, то вздулись буграми даже пласты правой половины груди, задвигались косые мышцы спины, сбоку оттопырился пласт мышц, словно крыло летучей мыши.

Рядом в окне забелело еще лицо. Уже чувствуя, что перебор, я все же растянул губы в широкой открытой улыбке человека, которому скрывать нечего. Солнечный зайчик от моих зубов побежал по каменной стене, высвечивая в щелях серый цемент и зеленый мох. Помахал еще, уже напрягая грудную клетку вовсю, на случай, если смотрят из других окон тоже, даже спину напряг, там целые горные пласты со своими ущельями, долинами и красивыми барханами горячей гладкой кожи.

– Красивая легенда, – вырвалось у меня внезапно, – красивая.

Куцелий вздрогнул, оглянулся:

– Какая легенда?

– Ну, – сказал я уже с неловкостью, сам морщась, что рушу свой варварский имидж, – которая о путешествии Мухаммада на небеса. Где в единое мгновение р-р-раз и там!.. Красиво.

Куцелий поперхнулся, его красные утомленные глазки с недоверием пробежали по моему мужественному красивому лицу героя.

– А-а… Удалось запомнить? Удивительно. Хотя понятно, тоже хотелось бы вот так сразу, а скорость этого коня не выше сорока верст в сутки… Зато сколько приключений будет по дороге!

Голос его был фальшивым. К тому же я помнил, что он лишил меня самых приятных приключений, и молодой маг, похоже, заметил, что я не забыл такой услуги, старался держаться на расстоянии.

– Да я не о скорости, – буркнул я, уже недовольный, что с языка сорвалось такое.

– И что же… – сказал Куцелий настороженно. – Как по-вашему, то было наяву или почудилось? А если почудилось, то было ли это видение, наваждение, насыл, порча или галлюцинация? А если галлюцинация, то на какой почве: голода, страха, желания… Нам в самом деле интересен взгляд человека… неиспорченного образованием!

Я отмахнулся с великолепной небрежностью героя, который не привык сушить мозги над проблемами, которые нельзя решить одним ударом меча. И даже двумя.

– Ни то, ни другое, ни третье.

Он насторожился:

– А разве может быть иное решение?

Я кивнул:

– Может.

– Какое? – Он уставился на меня круглыми блестящими глазами. – Какое?

Я сдвинул могучими плечами героя. Мышцы двигались, как морские волны, красиво переходя из состояния покоя в разные вздутости, бугры, красивые блестящие холмы, туго обтянутые здоровой кожей.

– Пока не знаю.

Он выдохнул воздух шумно, разочарованно.

– Увы, это невозможно!

– Понимаю, – сказал я нехотя. – Наверное, просто почудилось.

Снова я поймал его ускользающий взгляд. Мне показалось, что возмутился он чересчур громко, наигранно.

И хотя на самом деле я брякнул просто так, чтобы отвязаться, но теперь почудилось, что в самом деле существует и нечто иное.

В черных глазах Куцелия было странное выражение. Я снова оглядел себя. Черт, я больше похож на Хулка. Тупое такое чудовище в человечьем облике, одни глыбы мышц, мозгов – как у таракана. На пляже меня бы провожали почтительно-завидующими взглядами, да и на улице такое заметно, особенно летом.

– Держись, ворона, – сказал я негромко.

Жеребец даже не пошатнулся, когда я одним движением поднялся в седло, только когти ворона вонзились в ремень перевязи глубже, достав и мою кожу, но пернатый мудрец только проскрипел что-то во сне, но просыпаться не стал.

Жеребец переступил с ноги на ногу, приноравливаясь к тяжести. Огромный, черный, как глыба антрацита, с такими же блестящими боками, страшноватый и храпящий грозно, он то и дело косил огненным взглядом по сторонам, мечтая подраться. Хоть и рожденный в конюшне магов, но настоящий варварский конь в душе, куда варварее меня самого.

Каменный двор оставался пуст, если не считать голов в окнах. Только мы с конем и вороном на моем плече, даже Куцелий отступил на крыльцо, где в тени за нами молча наблюдал в сопровождении двух учеников старый Тертуллиус.

Двор безжалостно заливало солнце, уже начиная выжигать ночную сырь, запахи кухни. Ветерок донес аромат из конюшни, я почти видел, как убийственные огненные стрелы с неба сожгли нечистые запахи, а нашу с конем черную тень бросили на каменные плиты поперек двора.

И вдруг…

От ворот звонко и торжественно протрубили трубы. Красиво, зазывно, сердце от серебряных звуков застучало чаще, а плечи раздвинулись еще шире. Тяжелые створки распахнулись, из темноты выплеснулось настолько яркое, цветное и пестрое, что мне на миг почудилось, что это патруль разгоняет цветочниц у Белорусского вокзала. Впереди на укрытых с головы до ног красными попонами конях ехали двое мужчин: один немолодой, грузный и тяжелый, весь в железе, только голова не покрыта, ветер треплет редкие седые волосы, а второй, молодой и резкий, со злым надменным лицом, в дорогом одеянии, расшитом золотой вязью, с множеством золотых пуговиц, золотых запонок, бриллиантовых заколок, на голове широкополая шляпа с сине-зеленым пером, самая крупная булавка сцепляет края воротника у горла. На плечах переливается красным и оранжевым длинный плащ, покрывая конский круп.

За этими двумя выплеснулись цыгански яркие всадники, в середке как редкий цветок выделялась девушка странной и редкой красоты. Я выпрямился и незаметно раздвинул глыбы плеч, слегка вздул грудь и напряг мышцы.

Ткани на одежду принцессы пошло меньше, чем мне бы потребовалось на галстук, а длинные золотые волосы, красиво падая на спину, укрывали площадь побольше, чем вся ее одежда. Я засмотрелся на ее белое нежное тело, совсем не видевшее солнца, не сразу обратил, что следом подъехали еще трое: старый угрюмый воин с длинной окладистой серебряной бородой, торчащими усами, в кольчуге из крупных колец, и двое воинов в железе, даже шлемы с личинами, видны только глаза через узкие щели, из-за плеч выглядывают рукояти боевых топоров.

Я не мог оторвать взгляд от старого воина: усы настолько огромные и хвастливые, которые я видел только однажды на старом фото с изображением командарма Буденного, полного Георгиевского кавалера. Усы торчали в стороны острые как пики, слегка загнутые кверху острыми кончиками, бравые, бодрые, и у меня сразу возникло желание выпрямить спину еще больше и выпятить грудь до немыслимых пределов.

ГЛАВА 5

Замедляя конский шаг, всадники выехали на середину двора. В высоком молодом я угадал жениха, он и держался как будущий властитель этих и соседних земель. Он и второй, явно его воевода, уставились на меня остро и подозрительно. Жених даже привстал на стременах, чтобы посмотреть на меня свысока. Ему почти это удалось, конь под ним длинноногий, да и сам рослый, как кривая оглобля.

Мое лицо было тупым и надменным, как и положено герою-варвару. Я знал, что плечи мои шире почти вдвое, грудь словно в выпуклых латах, солнце играет как на доспехах, кожа гладкая и блестящая, это лучший козырь против самых дорогих и модных плащей и камзолов!

Я чувствовал ровные квадратики мускулов живота, дальше простой широкий пояс с металлическими бляшками. Как сказал мой любимый поэт: «нет лучше одёжи, чем бронза мускулов и свежесть кожи». От жениха несло ароматными притираниями, зато я чувствовал идущую от меня незримую, но достаточно мощную волну мужских гормонов.

Хуже только, что и жених, и принцесса тоже как-то ощутили это. В его мутных глазах зажглась ярость, а она посмотрела свысока и сморщила аристократический носик. Оба смотрели, как на Минотавра, получившего свободу.

Мой конь презрительно фыркнул. Похоже, вся эта пестрая толпа смотрит на меня с холодной неприязнью, только усач-воевода, так я его назвал, оценивающе скользнул взглядом по моей мощной груди, измерил им же ширину плеч, профессионально оглядел мое снаряжение, широкие боевые браслеты, хмыкнул, и, как мне почудилось, его глаза чуть потеплели.

Девушка сказала надменно:

– Мне он не нравится!

А жених сказал громко:

– Я не понимаю, зачем нам этот… дикарь в проводники? Проще взять пару собак, они отыщут дорогу не хуже.

Я молчал, хотя злость начала грызть внутренности. Тертуллиус с крыльца быстро взглянул на меня, вскинул руки, голос его зазвучал торопливо и успокаивающе:

– Благородная принцесса! Никто не умаляет доблести и отваги твоего друга, мужественного сэра фон Роландура. Но он больше привычен обнажать свой благородный меч в сражениях за… э-э… Отчизну, Корону, Митру, здесь же на вас могут нападать грязные разбойники, всякие там драконы… Не станет же синьор Роландур, доблестный герцог Замостья, пачкать благородный меч в крови животного? Более того – летающей ящерицы?

Герцог Замостья грозно всхрапнул, гордо выпятил грудь и расправил плечи. Принцесса раскрыла хорошенький ротик, блеснули изумительно ровные белые зубки, но воевода вклинился буквально, пустив коня вперед:

– Дозволь слово молвить, свет ясный, Грюнвальда Белозубая!.. Маг прав, ибо наши люди больше для честных сражений, а когда встретится ворье, тати, ушкуйники, пермяки, то с ними лучше общаться варвару. Он и сам такой, а раз ему платим мы, то он на нашей стороне. А я обещаю за ним присматривать.

Он расслабился, сморкнулся с высоты конской спины поочередно из каждой ноздри, зажав под мышкой поводья, вытер блестящие пальцы о такие же блестящие бедра.

Куцелий выдвинулся из-за спины учителя, развел руками в широчайшем гостеприимном жесте:

– А не изволите ли отдохнуть с дороги? В баньку, то да се…

На расцвеченных всадников как холодной воды плеснули. Даже кони попятились, а доблестный сэр Роландур сказал надменно:

– Не изволим.

– Еще как не изволим, – добавил воевода. – Меня зовут Рудохост, я командую войсками принцессы Грюнвальды. Нам чем скорее проберемся в замок доблестного герцога Роландура, тем меньше разобьем голов и сломаем мечей. Посему…

Роландур бросил на меня вызывающий взор, захохотал грубо:

– А нам, впрочем, не впервой бить черепа и ломать чужие мечи!

Воевода сказал настойчиво:

– Герцог, герцог! А как же государственные интересы…

Молодой жених напыжился и словно бы через силу, придавливая свое желание показать свою нечеловеческую удаль, выдавил с великой неохотой:

– Да, надо ехать.

И посмотрел на принцессу, давая понять, что только из-за нее торопится, чтобы завладеть этим чудом с ее титулами, землями, сундуками, связями, родней, городами и весями, а вовсе не из-за страха, что придут и сожрут.

За моей спиной завозился ворон. Я чувствовал, как он выпростал из-под крыла голову, посмотрел на герцога. Затем там сзади брякнуло:

– По одежке встречают, коли рожа крива.

И снова скукожился, толстый и теплый, как разогретый на солнце.

Над головой проплыла и пропала позади каменная арка городских врат. Я слышал сзади конский топот, переговоры, вскрики, но конь мой, чувствуя просторы, охотно выметнулся из города навстречу бескрайней степи, далекому лесу.

Вскоре я ощутил, что в сторонке летит стремительная тень, изредка поблескивают желтые огоньки. Волк несся широкими стелящимися прыжками. Уши прижаты к спине, хвост вытянут в струнку, он походил на гигантскую стрелу, выпущенную рукой великана низко над землей.

Сзади в спину все плотнее вжимался горячий ком перьев. Ночной гуляка не желает расставаться с остатками сна, прячется от движения воздуха, хотя только вчера гордо каркал, что солнцу и ветру навстречу, расправив упрямую грудь, гордо и смело, но когда от слов к делу, то, как у депутата, сразу меняются обстоятельства.

Волк на бегу рыкнул весело:

– Мой лорд, спихни это пернатое! Пусть учится летать.

Ворон даже не удостоил его ответом, уверенный, что не спихну, не брошу, не покину, и от этого мне стало странно приятно, я держался в седле, стараясь не побеспокоить птицу, хоть она мне доверяет, верит в меня, не в пример Светлане…

Конь несся легко и весело. Ветер свистел в ушах и вылетал оттуда маленькими смерчами, а земля под копытами сливалась в серо-желтую полосу и уносилась за спину. Далеко-далеко качалась полоска, где сходится небо с землей. В душе нарастал щенячий восторг, я знал, что могу нестись и нестись до самого края тяжелого хрустального купола, что лежит на твердой земле.

Земля гремела под копытами. Я чувствовал, что это я скачу, мои твердые копыта грохочут по горячей пыльной дороге, мимо меня проносятся назад и пропадают с обеих сторон пшеничные поля, налитые тяжелым золотом зерен, белые хатки под соломенными крышами, это я своими копытами распугивал бредущих с озера гусей…

Домиков становилось все меньше, поля да поля, дорога истончилась, превращаясь почти в тропку. Вдали вырастал темный массив леса, дремучий и мрачный.

Пастухи, неподвижные, как статуи, с темными бурками до земли, провожали нас глазами, но не двигались с места, даже не кланялись. Их собаки, огромные лохматые псы, тоже поворачивались и смотрели нам вслед не по-собачьи внимательно.

Дорожка вела мимо огороженного толстыми жердями загона для скота, потом уже не дорожка, а тропка пошла наискось к лесу. В загоне толпились овцы, доносился запах раскаленного железа, мерно бил молот, часто перестукивали молоточки, слышалось блеянье.

Из ближнего к нам угла несся равномерный костяной звук. Круторогие бараны разбегались, примеривались, с разбега сшибались в поединке. Мощный стук, подобный короткому удару грома, разносился далеко за пределы двора. Молодые овцы стояли в сторонке и внимательно наблюдали за турниром, чтобы достаться сильнейшему.

Эти затихающие удары еще долго стучали по ушам вдогонку, а ветерок донес запах паленой кости, словно могучие удары высекали снопы искр. Тропка вильнула, страшась приближаться к темной дубраве, пошла опасливо в сторонке, повторяя изгибами каждый выступ леса.

Темный массив медленно поворачивался, открывая широкий простор. Вдали, как стадо гусей вокруг пруда, толпился празднично одетый народ. В середине открылось утоптанное поле, там что-то копошилось, но мы издали видели только радостно возбужденные толпы, что собрались вокруг поля и наблюдали за происходящим кто стоя, кто сидя на лавках, а на самом лучшем месте пламенел красный шелковый навес от солнца, где в окружении молодых и красивых женщин сидел сам король, князь или войт.

С поля доносился равномерный металлический звук. Когда мы въехали на пригорок, глазу открылось хорошо утоптанное ровное место, где добротно вооруженные рыцари разъезжались, примеривались и с разбега сшибались в поединке. Мощный звук, подобный короткому удару грома, разносился далеко за пределы турнирного поля. Молодые дамы наблюдали за поединком внимательно и восторженно, взвизгивали при каждом удачном ударе, оценивающе осматривали могучие фигуры бойцов, раздевали и щупали взглядами, прикидывая, кто же выйдет сильнейшим и кого изберет дамой сердца официально, а остальных будет употреблять иначе.

Я чувствовал, как мое тело вздувается буграми и распускает мышцы при каждом ударе, руки дергаются, словно это я там скачу, рублю, низвергаю, сбиваю конем, тычу копьем в щит противника и замахиваюсь над поверженным мизерикордией.

Сзади раздался сильный звучный голос:

– Как насчет испытать свое умение?

Кавалькада принцессы взобралась на холм, все на ходу выворачивали головы в сторону турнирного поля, тоже рассматривали оценивающе, щупали взглядами, только герцог смотрел с вызовом на меня.

Вместо шляпы с павлиньими перьями на его голове теперь блистал позолоченный шлем великого Александра Македонского, которого на Востоке звали Искандером Зулькарнайлом, в переводе для малограмотных – Двурогим, и изображали с бараньими рогами. У этого тоже рога смотрелись по бокам шлема красиво: толстые, свернутые в кольцо, рифленые, с тонкими, как мышиные хвосты, кончиками.

– Да что-то не хочется, – пробормотал я. Грудь моя слегка опала, бараньи инстинкты завизжали, придавленные ребрами, но я расслабил горы мышц еще как мог, и внутри вспикнуло, затихло. Кровавая пелена сползла с моих глаз, я смотрел на герцога, принцессу и придворных с каменным лицом, которое пусть истолкуют как тупое, как варварское, да как хотят, чтобы…

Герцог довольно хохотнул, многозначительно посмотрел на принцессу. Оба обменялись понимающими взглядами. Он толкнул коня, проехали красивые и надменные, обливая меня водопадами презрения.

Воевода недовольно хрюкнул. Я перехватил его укоризненный взгляд. Старый воин все еще не понимает, почему я не дам в рыло этому знатному отпрыску.

Навстречу по пыльной выжженной солнцем дороге сиротливо брела крохотная девчушка. На детских ножках шлепали огромные стоптанные башмаки с чужой ноги, из прорехи выглядывал грязный палец. Недетски серьезные глаза печально и с немым укором взглянули исподлобья. В груди у меня перевернулось. Я приготовился соскочить на землю, схватить милого ребенка на руки, согреть, взять с собой на коня, увезти куда-нибудь в тепло, накормить…

Воевода сказал предостерегающе:

– Нет.

– Почему? – не понял я.

– Рано.

– Как же рано, – пробормотал я. – Она ж вся покрыта пылью… И не ела уже дня два… Бедный ребенок…

– Если хочешь спасти, – буркнул он с равнодушием прошедшего по жизни человека, который видел, как горят города, чума сжирает население с тысячами подобных сироток, знает, как эти детишки мрут при каждом недороде, засухе, в половодье, – то дождись зимы.

– Зимы? – ахнул я.

– Да. Самых лютых морозов.

– Она ж не доживет до зимы!

– Доживет! – сказал он равнодушно. – Ей предначертано замерзать в сугробе под окном богатого дома, по ту сторону которого в тепле вокруг елки танцуют сытые и нарядно одетые дети богатых родителей…

Девочка миновала наших коней, конец огромного платка волочился по земле, оставляя в пыли след, словно проползла худая змея.

– Рождественская сиротка, – пробормотал я. – Бедный ребенок…

– Бедные дети, – согласился он равнодушно.

В той стороне, куда он вперил взор, по дороге шла точно такая же сиротка, только платок на ней был совсем серый, потерявший цвет, но с такими же дырками. А дальше угадывались их целые стайки, группки.

По обе стороны дороги стояли стены темного как ночь леса, а еще чаще дорожка вовсе ныряла в такие чащи, что приходилось ехать по одному. Лучники держали стрелы наготове, а мужчины не выпускали из рук мечей. Из темной чащи то и дело доносился рев туров и зубров, словно под землей гремел тяжелый гром, из кустов сверкали глаза волков и неведомых зверей. Воевода все напоминал, что опаснее волков и странствующих отрядов орков вольные рыцари, чьи небольшие замки высятся то здесь, то там, с высоты холмов как орлы наблюдая за окрестностями. Правда, во время последней войны артанцы с их доблестным королем Додоном разрушили большую часть этих крепостей, но за всем не уследишь, а достаточно сильные разбойники заново отстраивали эти замки. В этих краях путникам всегда надо быть начеку, а после заката солнца, так и вовсе в этих краях устраивались на ночлег в кольчуге и не выпуская из рук оружия.

Однажды деревья отступили за наши спины, а мы выехали в широкую долину. В двух верстах поднимался, окруженный мощной крепостной стеной, высокий замок. Со всех четырех сторон высились опасно тонкие в сравнении с его суровой мощью башни, не то сторожевые, не то магячьи. На шпилях весело трепетали по ветру красные прапорцы, в окнах-бойницах поблескивали не то инструменты магов, не то начищенные доспехи стражей.

Прапорцы трепетали в самом деле весело и задорно. Я смутно удивился, что ветер вроде бы в спину, вот как конский хвост задувает, а прапорцы почему-то трепещут справа налево, потом сообразил, что так красивше, ведь приземленные законы физики или целесообразности не очень-то разгуляются в прекрасном мире магии.

Дорожка повела в сторону замка, затем раздвоилась, одна веточка так и потянулась к воротам, а другая резво побежала дальше, где за полсотни верст блестели крыши другого замка, еще крупнее, на высоком холме.

Я поинтересовался:

– Но откуда все это?

– Что? – не понял воевода.

– Ну, еда, питье, одежда, кони, замки… Чтобы прокормить одного феодала, нужно с десяток простых крестьян. Как и на любого ратника, кузнеца, стража ворот… Здесь, в этом замке, не меньше сотни…

– Триста пятьдесят человек, – ответил он с гордостью. – Все ветераны, умелые с любым оружием. Там мой старый друг служит, я все о них знаю!.. Жрут и пьют, как лошади.

– А челядь есть?

– А как же! Повара, конюхи…

– Челядь хлеб не выращивает, – прервал я. – Чтобы прокормить этот замок…

– Замок?

– Ну, пусть людей в этой крепости, нужна целая армия селян, что пашут, сеют, разводят скот, пригоняют в замок… Но я не увидел ни единой хатки простого люда!.. Не увидел огромных засеянных полей, без которых просто не жить этим могучим замкам…

Воевода посмотрел на меня с великим отвращением, словно вместо мускулистого дурака-варвара, такого понятного и потому приятного, увидел мудрого мыслителя-зануду:

– Да кто на это обращает внимание?

Я вздохнул, трезвея:

– Ты прав.

– Это не наше дело, – напомнил он.

– Согласен, – сказал я.

Когда замок остался за спиной, я поехал прямой и с глазами на далекой линии горизонта, страшась оглянуться еще больше, чем жена Лота: а вдруг увижу нечто хуже, чем огненный дождь? Пустоту?