Текст книги "Милая, вернись!"

Автор книги: Юозас Булота

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

А главное мое достоинство – такое мнение закрепилось у спутниц жизни моих приятелей, – что я не волочусь за юбками и даже, может быть, слишком строг в этой области.

По правде, своим товарищам я даже завидовал и упрекал себя за эту черту своего характера.

Но вот каждую пятницу под вечер мне не стали давать покоя телефонные звонки.

– Альгис, махнем завтра на рыбалку, – предлагает один.

Ладно, махнем, так махнем. Укладываю в рюкзак червей, блесны.

Ранехонько жду на углу. Подкатывает мой приятель, я открываю дверцу автомобиля и застываю с разинутым ртом. Рядом с приятелем некое сияющее существо, светлее утренней зари. И его жены тоже светлее. Ни одна из моих блесен так не светится.

Всю дорогу рассказываю всякие смешные небылицы, чтобы только нашей попутчице веселей было.

На берегу озера товарищ останавливается.

– Ты здесь порыбачь, – говорит, – а вечерком мы тебя прихватим.

Неохотно выбираюсь из машины. Чего стоят все мои блесны? Целый день промотаюсь, а все равно не вытащу щуку вроде той, которую умчал в утренний туман мой приятель.

В следующую пятницу опять звонок.

– Альгис, поехали на охоту за утками. Разрешение есть! – кричит в трубку другой мой близкий друг.

На охоту, так на охоту.

Ранним утром с рюкзаком у ног торчу на тротуаре. Лезу в машину и отскакиваю ошарашенный. Кармен! Пола Негри! Сильвана Пампанини! Точнее – все трое в одном лице! Волосы, как вороново крыло, взгляд – молния из-под черной тучи ресниц.

– Знакомьтесь, – говорит мой друг. – Займи даму, чтобы не скучала…

Развлекать такое чудо природы – это настоящее удовольствие. Из кожи лезу вон, чтобы только с ее щечек не сошла улыбка.

Вначале остановились передохнуть на пригорке в сосняке. Мой друг откупорил бутылку французского коньяка. Потом они пошли осматривать где-то неподалеку в лесу находившийся курган, а меня оставили машину сторожить.

Машину сберег, коньяк нет. Оставили мне его всего на донышке.

Вернулись оба к вечеру. Мой друг шел, обняв Кармен за шею, и вдохновенно читал стихи: «Я хочу воскресить из кургана седого вещего старца…»

«Черта с два ты воскресишь, – подумал я, – коли у тебя самого ноги подкашиваются, еле топаешь…»

Охоту отложили до более подходящего случая. Друг мой достал еще одну бутылку – на сей раз армянского.

– Поехали, домой, – говорю я ему, – смеркается.

– Подожди, – успокаивает он меня. – Диалектику учил? Все зависит от места, времени и обстоятельств… Следуй за мной…

Смотрю, лезет, даже не раздевшись, в воду. Пустит пузыри, чего доброго, думаю.

А ему хоть бы что.

– Полезай в воду, кому сказано. Вещественные доказательства жене нужны. Как мы докажем, что были на охоте, если вернемся не только без уток, но даже и не промокнув…

Возили так меня еще несколько раз – и по грибы и по ягоды. Возили даром, отрабатывал я за бензин языком, прелестных спутниц развлекая.

Но конец оказался весьма печальным.

Обсуждали меня на товарищеском суде. Как бабника и развратника. Супруги моих приятелей коллективную жалобу написали. Дескать, я совершенно разложился. Не забочусь ни о жене, ни о детях, а шатаюсь по всем закоулкам нашей необъятной страны с какими-то всякими, и даже их порядочных мужей с пути истинного сбиваю. «Таким бабникам не место в нашем здоровом обществе», – было написано под конец.

Я ничего не отрицал и публично бил себя в грудь. Потому что мои приятели накануне на коленях молили:

– Смилуйся, принимай всю вину на себя… Иначе нам конец… Цыган ради компании повесился, а тут до этого дело не дойдет… Ну, будь человеком…

Так и осталось на мне клеймо бабника. На всю жизнь.

ТЕХНИЧЕСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Каждая революция требует жертв. Больших или меньших, но все равно требует, и нужна бо-ольшая изворотливость, чтобы все обошлось без жертв.

Бригадир Вайкянтас недавно рассказал нам, как он и несколько приятелей чуть-чуть не стали жертвами технической революции.

– Были уже всего на волосок от гибели, – говорил он, – можно сказать, уже лежали на жертвенном камне этой самой технической революции…

Техническая революция – это вам не какой-нибудь переворот южноамериканских генералов, где утром у власти один, а после обеда – уже другой. Она назревает медленно, но когда уж начинается, тогда, братец, держись!

Работали мы на строительстве большого склада. Строили не так чтоб очень быстро, но и не слишком медленно. Если не удавалось дотянуть квартальный план на стройплощадке, дотягивали в конторе – премии-то всем нужны. Иногда работать было скучновато. Техникой были вооружены до зубов, но нас продолжали вооружать дальше. Не успеешь, бывало, поломать какой-нибудь механизм, а тебе сразу новый дают. Серые будни, никаких потрясений. Техники полно, а технической революции не видать. Во всем мире, слышим, она совершается, а на нашем стройучастке никаких сдвигов в эту сторону. Хоть плачь, обнявши башенный кран.

Но, наконец, и на нашем стройучастке произошел резкий сдвиг. Техническая революция свалилась как снег на наши головы.

А началось все с самой ничтожной мелочи, совершенно с другого конца, не имеющего никакого отношения к технике.

Женился брат Винчюлиса. Винчюлис вернулся на работу через три дня, совершенно обессилевший, но принес сколько смог дотащить. Лентяй-то он лентяй, но в таких случаях на четвереньках приползет, а своих друзей не забудет. Мы скинулись еще по парочке рублей. Не на закуску – закуски и так еще осталось, а потому, что правило такое: раз уж складчина – строительные работы временно стопорятся. Это неумолимый закон природы, как сказал прораб. Да и денек выдался на редкость солнечный, теплый в начале квартала.

Собрались все, даже собака сторожа прибежала. Водители грузовых машин тоже пришли поглядеть, что здесь творится. Винчюлис поделился впечатлениями от свадьбы, поговорили о текущем моменте, о задачах на ближайшее будущее. Выбросили пустые бутылки через забор. Винчюлис шутки ради хотел выбросить и собаку, но в одиночку не сдюжил. И все разошлись по своим рабочим постам.

Вот тут-то и началось! Техника вздыбилась, как разъяренная медведица! Кран приподнял бетонный блок и шлепнул им по мопеду Винчюлиса. Как он там под краном оказался – это останется тайной и для Винчюлиса и для нас всех.

Не успели прийти в себя, слышим крик о помощи. Грузовик перевернулся на куче щебня, и водитель вылезти не может. Мы его тащим, а грузовик держит. Водителя вытащили живым и здоровым, только без штанов – за что-то они там зацепились.

Едва навели порядок, слышим: выстрел и страшный визг, как будто кого-то режут. Оказывается, пистолет, из которого стреляют в стены гвоздями и другими там разными штырями, по собственной инициативе начал стрелять. И выстрелил не в стену, а в заднюю часть ватных брюк Матялиса.

Со второго этажа, как живой, загромыхал по лестнице сварочный аппарат. За ним погнался Манчюс. Но где тебе, человече, угнаться за техникой!

Пневматический молоток тарахтел и обвивался вокруг перепуганного Юоджюса. Еле-еле распутали его.

Даже электричество взбесилось – стало испускать такие молнии, что Андрюшис еле успел отскочить от выключателя.

Неизвестно, чем бы это все кончилось, если бы не прораб. Он вскочил на штабель досок и скомандовал:

– Ребята! Началась техническая революция! Сидеть и не двигаться с места до конца смены!

Если на нашей маленькой стройплощадке техническая революция в силах поднять такой переполох, так что она может натворить в мировом масштабе?

ВСЕ РАВНО НИЧЕГО НЕ ОСТАНЕТСЯ…

Был у меня хороший приятель и нет уже. Разошлись пути-дороженьки. И все из-за этой любви к природе.

Дружили, вместе рыбу ловили, уху варили. Такого заядлого любителя природы я в жизни не видал. Как он поносил и разделывал под орех тех, кто захламляет природу и среду, браконьеров всяких! Аж волосы дыбом у меня вставали: я так и представлял себе этих засорителей и вредителей с содранной кожей, выкрученными суставами, расплющенными носами, свернутыми шеями…

Ловили мы однажды на речке хариусов нахлыстом.

Гляжу – неподалеку пожилой человек с интеллигентной бородкой хлещет удочкой, как кнутом, по воде. Новичок. Что ни третий заброс – мушка в бороду впутывается. Выдернет – и опять бросает. Наконец затопал, как баран, ногами на месте, и пустился бегать по берегу. Видим – тащит. Вдруг упал на живот и начал выгребать из травы бьющуюся там рыбешку. Хариусика с палец. Бросил в рюкзак и орет:

– Первый раз! Первый раз в жизни!

Мой приятель побелел и – к нему:

– И последний, ирод! Убийца младенцев? Отдай билет рыболова! Не знаешь разве, что по правилам разрешается не меньше тридцати сантиметров? Отдай билет, говорю…

Пожилой рыболов продемонстрировал неслыханную ловкость.

– Что вы, что вы, уважаемый… – пролепетал он и, погоняемый моим приятелем, поскакал, как козел, между сосенками.

– Старикан, но шустрый, бес, – плевался запыхавшийся приятель.

Час спустя я спрашиваю у него:

– Юргис, сколько у тебя?

– А у тебя?

– Пять, согласно правилам…

Шестого, самого крупного хариуса я спрятал под тряпками в рюкзаке. Друг-то друг, но такой одержимый догматик охраны природы, черт знает, что может выкинуть…

– А у меня шестнадцать, – преспокойненько говорит он.

– Ты что, спятил! – закричал я. – Солить на зиму их будешь, что ли?

– Э, все равно ничего не останется… Видел, каких хариусиков-недоростков переводят! Погибает природа на наших глазах, – вздохнул приятель. – Вот видишь, целую машину мусора свалили в сосняк. Железки, кирпичи, ветошь, бутылки. Скоро и лесу конец…

Присели на берегу перекусить. Тут мой Юргис опорожненную бутылку из-под вина р-р-раз об ель, стекла так и брызнули во все стороны.

– К черту, все равно в лесу свалка будет!

Я разинул рот – не знаю, что ему и сказать.

– Да, да-а-а, все идет насмарку – и земля, и воздух, и быстрая водица реки, – сказал он и опустил в протоку пустую консервную банку. – Увидишь, ничего не останется…

Я встал и огляделся. Недалеко на обломках сосновых веток сушились высокие резиновые сапоги приятеля. Схватил сапог, раскрутил и швырнул в середину реки. Вслед за ним бросил и рюкзак Юргиса. Этот плюхнулся ближе к берегу.

– К черту! – крикнул.

Юргис вскочил и только беззвучно ловил ртом воздух.

Я подобрал свои вещи и бросился в сторону.

Юргис снял брюки и теперь бегал по берегу. Сунет ногу в воду и отдергивает, сунет и отдергивает.

– Дур-рак! – услышал я. – Вода ледяная, середина октября, а он фокусы тут устраивает?

– Все равно ничего не останется. Все к черту! – крикнул я ему издалека.

МОГУЧАЯ СИЛА

Во второй бригаде колхоза «Мяшкинай» сгнило двенадцать тонн картофеля.

Колхозник Яткус, который подвозил этот картофель на свиноферму, поднял тревогу:

– Бригадир, картошка гниет! Тот самый бурт, что с похмелья после свадьбы насыпал Манялис с бывшими дружками. Я в картошке даже поллитровку нашел…

У бригадира глаза заблестели:

– Принес? Быстрее на стол? От этих крестин у меня на душе девять котов скребут…

Недопитой бутылки Яткус не принес. По той причине, что бутылка была незакупоренной и плавала в воде вместе с картофелем. Короче, это была уже не поллитровка, но обыкновенная стеклотара ценою в двугривенный.

Яткус взглянул еще раз на фиолетовый нос бригадира, плюнул по ветру и пошел к агроному.

– Агроном, картошка гниет.

– Вот уж новость! Каждый год гниет… А в этом году была такая дождливая весна… Атмосферные, стало быть, условия… Не крути мне голову, лечу в район на совещание…

Яткус еще раз плюнул и направился к председателю колхоза.

– Председатель, картошка гниет.

– У меня третий день комиссия сидит, проверяет, как я борюсь за выполнение, а ты тут с картошкой, – осерчал председатель. – Бери из того бурта, где не гниет… Иди к бригадиру и не суйся мне в глаза…

Яткус к бригадиру вторично не пошел, так как отлично понимал, что не найдет его, а если и найдет, то он будет уже не в состоянии руководить работами по спасению картошки: цвет носа не тот.

Яткус еще несколько раз пробовал разжалобить насчет картофеля ответственных и не очень ответственных работников колхоза, но от него отмахивались, как от назойливой мухи. Тогда он плюнул в третий раз и сказал:

– Ну, погодите.

Сел и без промедления написал в газету:

«Где это видано, на глазах сгнило двенадцать тонн картошки, тревогу поднимали – и никто ничегошеньки. Если мы будем бороться только за выполнение, как говорил председатель, а картошку гноить, то псу под хвост и картошка, и борьба, и выполнение. Приезжайте и на месте увидите, что и как…»

И подписал: «Группа колхозников из колхоза «Мяшкинай».

Яткус ведь знал, что хотя критика снизу и не преследуется, но особых нежностей за нее ждать не приходится.

Редакция получает писем в десять раз больше, нежели имеет по штату сотрудников. Поэтому волей-неволей приходится пересылать эти письма вышестоящим инстанциям. Дескать, разберитесь, примите меры, сообщите нам.

Так как непохоже было, что письмо, хотя и анонимное, написано каким-нибудь кляузником, его и направили для принятия мер.

Довольно скоро был получен исчерпывающий ответ с приложением бумаги, подписанной всеми колхозниками.

«Изложенные в письме факты не подтвердились, – гласил ответ. – Подпись «Группа колхозников из колхоза «Мяшкинай» – выдуманная. Созданная для проверки комиссия из пяти лиц опросила всех членов вышеупомянутого колхоза, однако ни один не признался, что писал данное письмо. Соответствующее заявление они подтверждают собственноручными подписями.

Комиссия нашла упомянутую в письме бутылку, каковая сдана в приемный пункт стеклотары, и вырученная сумма – 20 копеек – внесена в кассу колхоза.

С членами правления колхоза проведена беседа о необходимости и методах рационального хранения картофеля».

А Яткус после отбытия комиссии, посмеиваясь, сказал бригадиру:

– А все-таки эта критика снизу – могучая сила. Впятером целый день в поте лица проверяли!.. Даже бутылку нашли…

– Бутылку? – встрепенулся бригадир, и его мутные глаза блеснули, осветив ультрафиолетовый нос. – Где бутылка? Давай сюда!..

ФУНКЦИОНАЛЬНЫЙ ПОДХОД

Нашему учреждению разрешили строительство дома отдыха на взморье. Все обрадовались. И как же не обрадоваться: в наш век урбанизации даже собака рвется к морю из душного города. Только, разумеется, без покровителей это ей не всегда удается.

Разработали проект. Не коттеджи – картиночка. Управляющему – с балконами, заместителям – с верандами, начальникам отделов – сдвоенные. Один начальник отдела в одном, а другой – в другом коттедже, стена к стене. Удобно. Сквозь двойную стену жены ругаться не смогут, ночью даже запеть можно… индивидуально и коллективно, если гости засиделись. Для пустой тары отдельные шкафчики предусмотрены.

Все остальные сотрудники учреждения тоже будут жить в коттеджах: сколько поместятся в комнате.

Проект одобрили. Только вот со столовой возникли непредвиденные проблемы. Все шло как по маслу, пока не начали разбирать проект в функциональном отношении. То есть как будут питаться в столовой.

Один знаток сразу же возразил:

– Так-то так, а где посадите управляющего, когда столовая начнет функционировать?

– Ну, хотя бы в этом углу. Вид на море…

– А чего он не видел в этом море? Что в этом море у него утопло? У такого человека в голове серьезные мысли, а вы ему море в глаза суете…

– Вид на море успокаивает…

– Его жену никакое море не успокоит… Она не потерпит кругом всяких там… Вкус у нее тонкий. Она же по особому меню будет питаться.

– Разве проект этому противоречит?

– Глупый вопрос от глупой головы. А кто же ей будет носить это отдельное меню мимо всех остальных?

– Ну, можно оборудовать отдельное помещение…

– Вот об этом и надо было заранее подумать.

– Но если для управляющего отдельно, так для заместителей – тоже, у них ведь тоже имеются жены…

– А кто сказал, что нет? А?

Все сразу смолкли.

– Для начальников отделов следовало бы отделить уголок вот в этом углу, – пропищал тоненький голосок после минутного молчания.

– Конечно! И обязательно!

Обо всем, казалось, наконец договорились, все согласовали, но завершить дело помешал все тот же злосчастный функциональный вопрос.

– Все это нетрудно уладить, – спокойно произнес архитектор. – Но где же будут питаться остальные? Для них ведь места не останется.

– А если использовать фойе?

– Так ведь и фойе не останется… А кто же утвердит такой проект?

Проект серьезно застрял. Видите ли, все проекты кажутся простыми, пока не посмотришь на них с функциональной точки зрения. А когда посмотришь, то хоть руками за голову хватайся…

ЖЕНА

В парке на скамейке сидели двое. Один – худощавый, гладко выбритый, из-под берета на плечи падали пряди седых волос. Небрежно перекинутый через плечо длинный шарф и куцая трубка в зубах свидетельствовали о принадлежности его к клану художников. Второй, широкоплечий, сидел рядом, занимая две трети скамейки. Пальто из дорогого велюра, бобровый воротник и такая же шапка ничего не говорили о его профессии, однако всем своим видом он внушительно показывал, что жизнь свою прошагал отнюдь не в рядовых.

Бобровая шапка рассказывала, а трубочка молчала и слушала.

– Скоро будет тридцать лет, как мы с тобой не виделись, ну что ты скажешь… А кажется, только вчера оставили школьную парту… Эх, братец, сложная эта человеческая жизнь… Кажется, уже всего достиг и по работе продвинулся, квартиру из четырех комнат получил – живи и радуйся… Но радость жизни постепенно угасала… А сейчас я опять счастлив, как в молодости. Правду говорят, что молодость – это не возраст, а состояние. Вот я сейчас по уши в этом состоянии. Как там выводит пушкинский Германн: «Тоскливо жизнь моя текла, она явилась и зажгла…» И так зажгла, что до сих пор не могу прийти в себя… Если бы ты знал, какая это женщина… Я и не думал, что мое чувство может быть таким продолжительным и постоянным… Она никогда ничего от меня не требует, но я чувствую себя самым счастливым человеком на свете, когда могу ей что-нибудь подарить.

Как-то прогуливались с ней в Валакампяй, и она сказала: «На этих дубленках сейчас все женщины помешались». И, представь себе, от этих ее слов я сам помешался. Черт знает сколько бегал, пока эту дубленку раздобыл, но зато на ней – как влитая… Заплатил за нее, конечно, втридорога… Знаешь, когда я смотрю на нее, меня охватывает беспокойство, какое-то предчувствие трагической развязки, как будто возьмет и оставит она меня, улетит, как сказочная жар-птица…

– Кыш, наглец! – внезапно ругнулась бобровая шапка, спугнув голубя, пытавшегося сесть ему прямо на голову. – Разносчики болезней…

– Так вот… Я все время только и думаю, что бы еще приятного для нее сделать… Туристическую путевку по Средиземному морю выхлопотал… Вернулась загорелая, лицо как-то по-новому мечтательное… У других, гляди, и фигурка изящная и физиономия ничего, а вот тянет только к ней и все… Здесь и то и другое. Какой-то врожденной элегантностью светится… Кольцо с бриллиантом ей купил, так, думаешь, она и будет его повседневно носить? Нет, братец, только вечером, к черному платью – кольцо, и ничего больше. Я в этих вещах не очень, но кто понимает, говорит: это не женщина, а вершина тонкого вкуса. Красавицы иногда бывают и глуповаты, а эта – наоборот: острый ум, чувство юмора… Недавно едем в троллейбусе, сидим, болтаем, входит одноногий инвалид. Я поднимаюсь, место ему уступаю. А он и говорит: «Нет, нет, вы сидите, а эта молодая девушка может меня, старика, пожалеть… Что ей, такой лани, постоять!»

Так она сразу же отрезала: «Ну вот, придумал еще, жена будет стоять, а собственный муж сидеть, вытянув ходули».

Инвалид плюхнулся на мое место и как засмеется: «Правду говоришь, доченька. Если бы я такую жену имел, целый день на одной ноге согласился бы стоять. Как святой Иоанн на столбе в пустыне. Пусть твой старик стоит и на тебя, молодую, любуется».

Она с этим инвалидом полтроллейбуса рассмешила… Знаешь, братец, я сам себя иногда не понимаю: я, сувалькиец^[3], уже три тысячи пятьсот семьдесят пять рублей и тридцать две копейки на ее наряды и украшения истратил, а чувствую себя самым счастливым гражданином в нашей республике. Все ее измерения наизусть выучил: и рук, и ног, и бедер, и талии… Еще не было случая, чтобы я купил какую-нибудь вещь и ей не подошла. Когда иду рядом с ней, все мужчины оборачиваются… Только и слышишь: «О-о! Помесь Афродиты с Кармен!»

Бобровая шапка вдруг замолкла и боязливо оглянулась.

– Смотри, вот идет… Это она, – сказал он своему приятелю. Тот даже трубочку выронил изо рта.

– О-йе-йе! – протянул он шепотом. – А мы-то в школе, признаться, тебя вислоухим олухом прозывали. Та-а-акая красавица жена у тебя…

Бобровая шапка с удивлением обернулась.

– Откуда ты взял, что она моя жена? Правильно, жена, да только не моя. А моя сейчас дома… может, вяжет, а может, паркет скоблит.

ПРОПАЩИЙ ЧЕЛОВЕК

– Гляди, гляди, идет…

– Побелел весь…

– По всему видать, человек на пределе…

– На пределе или нет – конец один…

– Предынфарктное состояние: глаза остекленели…

– Где там остекленели – того и гляди заплачет…

– Вот так, живет себе человек, и вдруг взбредет ему что-нибудь в голову – и нет его, исчез, словно дым на ветру…

– А ведь сколько раз я ему твердил… Так нет же, не послушался…

– Думал, умнее его и нет никого… А теперь вот и ум не понадобился…

– Как, по-твоему, надолго его хватит?

– Дня на три, не больше…

– Это ж надо – самому себя до такого довести…

– Был человек да весь вышел…

– Что ты – он же еще живой…

– Живой труп он, стало быть…

– Жалко, хороший человек был…

– Интересно, что его жена будет делать… Двое детей все-таки.

– В кабинет вошел!

– Доктора бы позвать не мешало…

– Медицина здесь бессильна…

– А что, если все же предупредить жену?

– И жена тут не поможет…

– Да ведь сам же погибели искал…

– Такой способный инженер был, и на тебе – пропал зазря…

– А может, еще…

– Что «еще», что «еще»?.. Все кончено, крышка…

– Тсс, гляди-ка, дверь вроде скрипнула… Он…

Дверь директорского кабинета отворилась, и оттуда медленно вышел инженер Питкус. Сослуживцы в ужасе отпрянули, словно от прокаженного.

Сегодня утром на производственном совещании Питкус раскритиковал главного. Так прямо и сказал:

– До сих пор в наш отдел не завезли мусорные корзины. Разве это порядок, товарищ директор?

ПЯТИМИНУТКА

Не знаю, как вам, а мне эти утренние пятиминутки очень по душе. Приходишь на работу, а у дверей уже толпа посетителей. Нетерпеливые, злые, кажется, так и норовят броситься на тебя, как львы, и разорвать на куски. А ты спокойно проходишь мимо, вежливо сообщив:

– Придется подождать, уважаемые! Пятиминутка…

Рычание посетителей нарастает, достигает высшей точки и утихает.

Через каких-нибудь два часа, когда окончится пятиминутка, в приемной остается всего несколько самых терпеливых львов, и те уже превратились в кроликов. А с такими разделаться – как плюнуть: несколько минут – и готово. Если бы не пятиминутка, они мучили бы меня до самого обеденного перерыва, все нервы повыдергивали бы.

Не думайте, что на наших пятиминутках одни анекдоты да хихиканье. Преимущественно это серьезный разговор о работе. Ведь пятиминутки и отведены для обсуждения производственных вопросов. Сегодня, например, начальник говорил о трудовой дисциплине: то, говорит, один опаздывает на работу на три минуты, то другой – на четыре, а складываются из них часы, потерянные зря, непродуктивно и убыточно. Как разошелся руководитель, как стал всем шею мылить! Эта критика сверху сыпалась на наши головы ровно полтора часа.

А недавно в наше учреждение нагрянула, комиссия свыше и обнаружила разные задоринки. Дескать, мы граждан заставляем ждать в очереди, их жалобы и заявления месяцами силосуем в ящиках письменных столов и вообще многое делаем не так или совсем не делаем. Выводы комиссии обсуждались на пятиминутках целую неделю, по два часа ежедневно. Всесторонне разбирали, сколько мы теряем на пустую болтовню, сколько времени говорим вокруг да около, сколько на это расходуется рабочего времени.

Крепко-накрепко решили, что в будущем на каждой пятиминутке будем намечать меры по ускорению разбирательства заявлений населения.

И как раз вовремя решили. Сейчас ни один гражданин не сможет упрекнуть нас в том, что он напрасно прождал до обеда: мы же совещались, как быстрее и лучше его обслужить!

ВСЕСТОРОННЯЯ ЖЕНЩИНА

Нам никак не удавалось женить Винцаса. Все вроде у человека есть. Даже зубы золотые – в прошлом году вставил. И кооперативная квартира есть. Дубленка имеется. Диплом – тоже. Волосы есть! И не поредели почти. Пятидесяти лет пока, правда, нет – на будущий год исполнится. А вот жены как не было, так и нет.

Разве разберешь, почему у людей судьбы по-разному складываются? Вот мы оба, приятели его, уже и дочерей пристроить успели – замуж повыдавали, а Винцас наш все один да один, словно тополь в чистом поле. Экая досада! Видно, никак душу родственную найти не может или просто расторопности ему не хватает в этом деле.

И вот подыскали мы ему все же кое-кого. Товарищ мой, Йонас, в пивном баре с ней познакомился. Всем хороша, ничем бог не обидел. Как раз то, что Винцасу нужно. И фигура подходящая – женщина, так сказать, в теле. У меня аж дух перехватило, как увидел.

Стали мы ее сватать. Решили по очереди убеждать друга. Жених-то наш крепкий орешек – одному тут не справиться.

Зашли к нему. Ионас, как водится, бутылку прихватил.

– Винцас, дружище, нашли мы тебе жену! – прямо с порога приступил к делу Ионас.

– Женщина, иначе и не скажешь, всесторонняя, – подхватил я.

Винцас наполнил рюмки.

– За здоровье будущей половины! – провозгласил тост Ионас. – Такое создание нечасто встретишь.

– С достатком. Девяносто на бумаге, – добавил я.

– Плюс триста без бумаги, – уточнил второй сват.

– Образованная. В трех техникумах побывала.

– И честная. В магазине тогда всех посадили, а ей лишь условно дали, – продолжал Ионас.

– На мякине ее не проведешь. У бывшего муженька машину без суда оттяпала. А сына – ему. Лишнего не берет.

– Душа-человек. Да вот вчера четыре пол-литра нам выставила, не пожалела, – все больше вдохновлялся Ионас.

Будущий молодожен забеспокоился.

– Брось преувеличивать, – оборвал я Йонаса. – А не то Винцас бог знает что подумает. И вовсе она не пьяница. Помнишь ее слова: «Моя норма – пятьсот граммов, и ни капли больше».

– Вот именно. Это я и хотел подчеркнуть, – не растерялся Ионас.

– Интеллигентная. «Королева Марго» на буфете валяется, сам видел. Там еще страницы загнуты, – снова воспрянул духом я.

– И к людям со всей душой, – умилялся Ионас. – К ней хоть в полночь заявись – не прогонит.

– Обожает семейную обстановку. У Альгиса, помнится, жена на две недели в отпуск уехала, так она у него все это время и жила. Квартиру в порядок привела. Детишек чуть не каждый день купала.

– И с сексом у нее порядок, – вставил я.

– А ты-то откуда знаешь? – всполошился жених.

– Да это все говорят, – не растерялся я.

Судя по всему, нам удалось не на шутку заинтересовать Винцаса. Сказал даже, что серьезно подумает.

Но, увы, из нашей затеи ничего не вышло. Так и остался наш холостой друг одиноким тополем в чистом поле. А на той женщине, по слухам, собирается жениться второй сват Ионас. Только вот жена развода не дает. Говорит, некому будет с внуком нянчиться. Видно, не судьба… А жаль. Ведь такие всесторонние женщины, как наша знакомая, подолгу в одиночестве не тоскуют. Всегда найдется желающий откликнуться на зов их сердца.

УПОЛНОМОЧЕННЫЙ ОТ КРИТИКИ

В это послеобеденное время работники все до одного не работали. Они не решали никаких вопросов. Посетителям предлагалось посетить учреждение в другой день. Служащие массово сосредоточивались в коридоре и живо обсуждали внутреннее положение.

– Итак, после того, как обострилась проблема развития критики, наш долг… – исчерпывающе, как обычно, первым начал свою речь бухгалтер.

Все зашумели.

– Говори о деле!

– Лучше совсем не говори, а то мне уже страшно!

– Он не может остановиться, пока не получит по шее!

– Достаточно, что вчера он полтора часа доказывал, что долг – это обязанность, а обязанность – это долг, поэтому наш общий долг…

– Ну, хватит! Так конкретно что будем делать? – прервал профорг.

Со всех сторон посыпались предложения:

– Давайте писать повыше! С копией?

– И все подпишем!

– Вряд ли будет хорошо. Не припишут ли нам заговор?

– Какой заговор? Разве мы обязаны вечно молчать?

– Ну, ладно… Так что будем писать?

– Все подряд!

Профорг взял лист бумаги и, громко излагая, стал записывать:

– Холодильник из учреждения перевез к себе на квартиру…

– Перевез? – хором поддержали сослуживцы, как будто читая литанию^[4] пресвятой девы Марии.

– Ковер…

– …увез, – запели сослуживцы.

– Казенные покрышки на свой «Москвич»…

– …надел… е-е-ел… – подтягивали еще дружнее.

– Путевку, полученную для кассирши, на свою жену…

– …оформил… и-и-ил, – тонкими и басистыми голосами вторил коллектив.

– Квартиру брату…

– Устроил!

– Из государственных материалов дачу себе построил…

– Построил!

– На этом и кончаем: «Просим проверить факты на месте. Все подтвердят!»

– Все, все!

– А сейчас прошу расписаться. Кто первым? – предложил профорг.

Дружный хор коллектива сразу замолк.

– А может быть, изберем представителя, он пойдет и от нашего имени потребует, – промычал несмелый голосок из угла.

– Знаете, жалоба – начнут копаться…

– Неприятности всевозможные… Так, может быть, действительно лучше представителя?

Представителем единогласно был избран снабженец. Как самый благородный, изворотливый и отважный.

На другой день сослуживцам опять было не до работы. Все топтались у дверей приемной шефа. Подкарауливали своего уполномоченного представителя.

И вдруг он пулей вылетел из дверей. Сослуживцы едва успели его за полу ухватить. Бросились расспрашивать.

– Ну?

– Что ну? Что ну? – парировал уполномоченный.

– Ну, как?!

– Что как? – изворачивался снабженец, пытаясь поскорее вырваться из окружения.

– Все выполнил?

– Отпустите! Сказал вам, отпустите! Некогда! Цветной телевизор! Для шефа! – бегом направляясь к выходу, кричал снабженец.

– Стой! – как ужаленный бросился за ним бухгалтер. – Доверенность надо же выписать! Без доверенности не получишь! Бери только «Таурас». Шефу понравится!

– Понравится-а-а… – легко вздохнули сослуживцы.

КТО СЛЕДУЮЩИЙ?

Они сидели на благоухающем лугу и ждали своей очереди.

– Я приспособил к своему автомобилю семь фар, – рассказывал первый.

– Где же они могли уместиться? – рассмеялся кто-то из ожидающих. – Может, ты у себя на лбу поставил?..

– Зачем на лбу? – вопросом на вопрос ответил первый. – На капоте! Встречал я много таких желторотых. Едут навстречу и моргают: дескать, потуши свет. А я ка-ак моргну семью фарами… Бывало, иной в кювет съезжает и, открыв дверцу, крестится мне вслед. Не на одного такого безбожника божий страх нагонял!..