Текст книги "Биохакер"

Автор книги: Юлия Зонис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Вы закончили допрос?

– Закончил.

– И заставили Майка на это смотреть?

– Никто его не заставлял. Скажите лучше, что с девочкой.

Саманта пожала плечами:

– Не знаю.

Андроид подошел ближе, присел на корточки.

– У меня есть аптечка. Может, вколоть ей успокоительное?

– Подождите…

Сиби перестала возиться со своим творением. Некоторое время она стояла на четвереньках неподвижно, оглядывая картину, затем тонкопалая рука заскользила над видимыми одной лишь девочке линиями.

Саманта нагнулась ближе, всматриваясь.

– Я где-то наблюдала похожее, – сказала она. – Во сне. Или в лесу. Или во сне о лесе. Там было одно существо, наполовину человек, наполовину паук. Она называла себя «Предсказательницей». Ее паутина…

– У вас тоже с головой не в порядке?

– Нет, постойте, – нетерпеливо проговорила женщина.

По ступенькам застучали подошвы. Майк заглянул в подвал и присвистнул:

– Чего это она?

Саманта сделала ему знак молчать. Она думала, вспоминала, анализировала.

– Плетение сети. Или этот узор… – Женщина кивнула на выложенную на полу композицию, – это лишь физическая репрезентация происходящих в мозгу процессов. Формирование новых нейронных связей, ассоциативных цепочек. Это…

Сиби оглянулась. Расширенные глаза чернели на бледном личике, как две скважины в никуда.

– Колдун, – сказала Сиби тонким безжизненным голосом. – Он захлебнулся в воде и скоро умрет. И Старый… гнилой, больной, наземники кашляют. Если мы не поможем, они все умрут.

Интерлюдия
Пущино, весна 2015 года

Мальчик сидел на подоконнике, пил газировку из банки и размышлял о своем животном. Сейчас в кухне третьего этажа было тихо. Утренняя смена кухарей-стажеров вымыла посуду после завтрака и разбрелась по своим стажерским делам – которые заключались в основном в том, что ребята сидели на лестнице и распивали пиво. Еще они пели под гитару всякое старье, вроде Егора Летова, Цоя и Башлачева. Одиннадцатиклассники и первокурсники, не пожелавшие стать преподами. Короче, бездельники. Таких в выездной биологической школе набралась чуть ли не половина, но Димка был не таким. Он действительно приехал сюда, чтобы учиться.

Выездной школе выделили третий этаж общаги, предназначавшийся для приезжавших на летнюю практику студентов. В соседних комнатах гомонили ребята. Воскресенье. Желанный отдых от обязательных курсов и факультативов. Будь погода хорошей, все бы свалили на реку, разыгрывать там свои бесконечные ролевушки по «Властелину колец» и «Пиратам». Но сейчас за окном сыпалось что-то мелкое, то ли снег, то ли дождь. Полоса деревьев, скрывавшая реку, подернулась серой дымкой. Мокро блестела крыша затерявшейся в роще церквушки. Бледно-салатовый цвет первой весенней листвы начисто смыло дождем. У воды – Димка успел побывать там в первый же день после приезда – еще лежал под корягами подтаявший, раскисший снег. За берег цеплялись грязные льдины. В общем, это вам не Андуин.

За рекой темнела полоса деревьев – граница Приокско-Террасного заповедника, где, по слухам, выводили зубров и начисто вымерших туров. Обещали, что на следующей неделе ребятам устроят туда экскурсию. Димка не слишком интересовался турами, и таскаться под дождем по грязи и мокрому снегу ему не хотелось. Он был городским ребенком, маменькиным сынком, да еще и самым младшим в группе. И до этого выезжал разве что на курорты в Турции с родителями. А здесь – старые кровати со скрипучими, провисшими до полу сетками, какие-то тощие одеяла, в оконные щели дует. По полу тянет сквозняком. Самые лихие пацаны, те вообще спали не на кроватях, а в спальниках на полу. Обрадовались вольнице. И потихоньку сматывались вечерами пить со стажерами пиво и горланить их песни. Димку они с собой не приглашали и считали ботаником.

В свои неполные десять лет Димка учился в пятом классе и на олимпиаду попал, считай, по ошибке. Там участвовали школьники, начиная с шестых, но Димкина учительница, зная его интерес к биологии, все же присоединила мальчика к команде. В анкете он поставил галочку против цифры «6», и его пропустили. И он, единственный из своей школы, прошел в третий тур. А потом Димку пригласили в летнюю школу, но в летнюю не получилось – родители как раз взяли билеты в Тунис. Поехал уже в весеннюю, почти через год, и здесь ему не слишком понравилось.

Во-первых, сама общага, как будто вынырнувшая из прошлого века, с воющим водопроводом, неработающими душевыми и облупившейся краской. Во-вторых, учеба. Димка интересовался клеточной биологией и генетикой, а его запихнули с малышами слушать лекции по ботанике и зоологии беспозвоночных. Смешно. Почему-то считается, что младших непременно интересует ботаника. А Димке, в общем, плевать было на все разнообразие растительного и животного мира, на их расцветки, формы и повадки. Его увлекали общие механизмы. То, что огромный слон и маленькая росянка состоят из клеток и во всех этих клетках есть ядро и цитоплазма, митохондрии и цитоскелет, во всех идет транскрипция ДНК, и все это работает четко, отлаженно, как идеально построенная машина. Это было занимательно и сложно, а изучать внутреннее строение пиявок ему совсем не хотелось.

В-третьих, преподы и ребята. Остальные уже знали друг друга с лета, успели организоваться в компании по интересам, и интересы эти были какие-то странные. Ролевики, с деревянными кольями и воплями «А Элберет Гилтониэль!» бегающие по раскисшему лугу. Поклонники сетевых игрушек, часами обсуждающие, как лучше замочить геностилеров в последнем Вархаммере. А еще какие-то вязатели морских узлов, сплетатели фенечек и прочий, совсем уже странный народ. Димка никак не мог найти с ними общий язык, потому что прелести синтеза ДНК и обратной транскрипции волновали их в последнюю очередь. Преподы были немногим лучше. Второ– и третьекурсники биофака МГУ, они тоже пели эльфийские песни, сплетали фенечки, бегали по полям с дрынами и рисовали дурацкие стенгазеты. Исключение составлял лишь один, к которому Димка приглядывался с самого первого дня и которым опасливо восхищался.

Александр Вечерский. Он был не старше большинства, но в двадцать лет уже заканчивал биофак. Еще он успел получить престижную западную премию Аберкромби и российскую поощрительную награду молодым ученым, в общем, был львом среди здешней мелкой шушеры. И вел себя тоже по-другому. Не панибратствовал со старшеклассниками, у которых читал курс нейробиологии. Требовал, чтобы те сдавали зачеты, – и ребята, плевавшие на всех остальных преподавателей, по нескольку дней зубрили материал, готовясь к его тестам. Не позволял называть себя Сашкой и Шуриком, лишь снисходил иногда до Алекса. И кажется, он даже не читал Толкиена. Вообще было непонятно, зачем этот молодой талант, которому прочили блестящее академическое будущее, покинул лабораторию и приехал весной в грязное Пущино. Вечерский был нетусовочным человеком, и в этом они с Димкой оказались похожи. Внешне ничем не примечательный – среднего роста, рыжеволосый, веснушчатый, почти по-подростковому нескладный, – Вечерский проходил по коридорам, и вслед ему оглядывались. Особенно часто оглядывался Димка, который иногда даже, проклиная себя за глупость, поворачивался и тащился следом.

В этом не совсем понятном даже ему преследовании Димка заметил кое-что еще. Независимый и даже высокомерный на вид, Алекс очень часто останавливался где-нибудь в тени, когда ребята сидели на лестнице и горланили свои песни, и слушал. Не присоединялся к ним и уж точно никогда не подпевал, но и уходить – не уходил. Димке казалось, что Вечерский хочет присесть рядом с остальными, но что-то его останавливает. Гордость? Осознание того, что все это – глупые детские забавы? Еще что-то? Сам того не замечая, Димка подражал своему герою. Он так же торчал неподалеку от поющих, Алекс в одном углу, десятилетний, восхищенно пожирающий его глазами мальчишка – в другом. Димке очень хотелось подойти к Вечерскому с каким-нибудь вопросом. Он даже часами продумывал этот вопрос. «Расскажите, пожалуйста, о перехватах Ранвье». «Я не совсем понимаю, как работают натриевые каналы». Или вообще: «Можно ли мне не ходить на дурацких беспов и слушать ваши лекции?» Он знал, что поймет материал лучше любого из старших школьников. Но не решался. Непонятно, почему.

Димке повезло неожиданно. Вечерский, похоже окончательно разочарованный тупыми одиннадцатиклассниками, открыл у младших факультатив. Не по нейробиологии, что жаль, а по экологии, но это тоже было очень увлекательно. Редуценты. Продуценты. Консументы. Пищевые цепочки и пирамиды, взаимозависимость популяций хищника и жертвы, K и R стратегии. Оказывается, четко отлаженные механизмы существовали не только в клетках, но и в целых экосистемах. Все это можно было просчитать с помощью уравнений, а математику Димка любил с раннего детства.

Вечерский, сидя на столе в одной из аудиторий первого этажа, включал планшет и проектор, и на большом экране проматывались слайды презентации. Все как в нормальной школе или универе, не то что на курсе по беспозвоночным: древние картинки и пищеварительная система улитки, изображенная мелом на доске. Алекс даже разрешал писать свои лекции на телефоны, но Димка предпочел записывать все от руки в планшет. Заодно можно было накидать стилом портрет препода: острый профиль, прямая спина, вдохновенно блестящие глаза. Алекс действительно любил науку. Димка верил, что через десять лет он станет таким же, – надо лишь не размениваться на всякую дребедень, вроде игрушек и бесполезных книжек.

Вместо зачета Вечерский предложил ученикам игру. Он велел ребятам разделиться на группы и каждой дал задание придумать животное для гипотетической экосистемы. «Пруд». Животное должно было обитать в пруду. В понедельник во время зачета всех зверей, придуманных слушателями факультатива, поместят в компьютерную модель пруда, и ребята увидят, как развивается получившаяся экосистема.

Димке не досталось напарников. Все как-то мгновенно разбились по кучкам, кто с кем дружит, а он так ни с кем и не успел подружиться. Тут – кажется, впервые за прошедшую неделю – преподаватель обратил на него внимание.

– Хочешь поработать сам?

Димка поднял голову и уставился в голубые глаза Вечерского. Глаза были внимательные, но без грамма сочувствия, а вопрос звучал как предложение. Мол, конечно, я могу заставить их принять тебя в команду, но не хочешь ли поработать самостоятельно и доказать, что и в одиночку способен придумать самую эффективную жизненную форму? Доказать, что ты лучше других?

Димка кивнул.

– Вот и отлично. Думаю, у тебя все получится.

Без этих последних слов, может, и не получилось бы, а с ними просто обязано получиться. Ведь лауреат премии Аберкромби сказал, что верит в него, Димку Солнцева из шестого класса самой обычной, даже не биологической школы.

Итак, он сидел на подоконнике, прижавшись к холодному стеклу, хлебал холодную газировку и придумывал животное. Сначала ему хотелось сделать хищника – быстрого и смертоносного, который пожирал бы других обитателей пруда. Но затем Димка сообразил, что хищник сильно зависел бы от остальных животных. Что, если бы численность их резко упала? Значит, не хищник, а первичное звено пищевой цепочки. Продуцент. Мальчик старательно изобразил стопки зеленых хлоропластов. Пусть будет еще и вакуоль с литическими ферментами, чтобы тварь могла питаться бактериями. Кислородный обмен, но возможен переход на анаэробные процессы. Не одноклеточный, а, скажем, колониальный организм, длинные цепочки продолговатых клеток. В неблагоприятных условиях они смогут разделиться и существовать поодиночке, а если совсем прижмет – закуклиться в цисту и переждать.

Димка удовлетворенно изучил результат своего труда. Организм был практически идеален, он выжил бы в любых или почти любых условиях. Закрыв файл, мальчик спрыгнул с подоконника и направился в комнату. Из коридора гомонящей оравой уже валила обеденная смена стажеров.

На следующий день все собрались в аудитории. Остальные группы, по три-четыре человека, гордо представили своих тварей. Большинство организмов было нелепо и не выжило бы ни в какой среде, а одна группа даже забыла, что в клетках должно быть ядро. Тем не менее Вечерский невозмутимо заносил параметры несуразных существ в программу. Димка был последним. Он представил свой файл, уже отформатированный для ввода в модельную экосистему, не без гордости. Животное он без затей окрестил «сосисочником». Вечерский проглядел файл, усмехнулся и перекачал данные. Димка ожидал большего – хоть какого-то признака одобрения, намека, что он лучше других справился с задачей. Однако по лицу преподавателя ничего нельзя было прочесть.

– Ну что, готовы, демиурги? – спросил Вечерский.

Ребята загалдели. Усмирив класс движением ладони, Вечерский запустил модель – и Димка обмер. Он понял, как лоханулся, уже в первые пять минут работы программы.

Сосисочник размножался. В течение месяца по времени модели он заполонил весь водоем. Зеленые тяжи наглухо закрыли поверхность пруда, предотвращая доступ кислорода. Остальные твари, хищные и травоядные, тщетно пытались справиться с такой массой зелени. Сосисочник разросся, вытеснив всех остальных обитателей водоема, а затем начал умирать. Гниение сожрало остатки кислорода в воде, и скоро водоем превратился в безжизненное болото с дном, покрытым цистами.

Остальные ребята ржали. Им не было жаль придуманных ими тварей, но, наверное, очень забавно было смотреть на покрасневшего от злости и стыда Димку.

– И в чем причина вашего веселья? – невозмутимо поинтересовался Вечерский.

Димка упрямо смотрел в стол. Другие притихли, но кто-то все же отозвался:

– Ну… он слишком крутую жизненную форму придумал. Прямо как в фильме… не помню, как называется… там паразит один был, он питался энергией…

– Из чего мы делаем вывод, – оборвал говоруна преподаватель, – что лучшее враг хорошего. В биологии все зависит от правильных взаимоотношений между компонентами системы. У нас получилась, конечно, утрированная ситуация, но что-то похожее есть и в живой природе. Например, цветение водорослей на Красном море.

Димка поднял голову:

– И что, никак нельзя это исправить? Ввести идеального хищника… чтобы он сжирал излишки сосисочника?

Вечерский улыбнулся:

– Это уже напоминает одну известную байку. О том, как для борьбы с комарами человек завел в комнате воробьев, для борьбы с воробьями – котов, для борьбы с котами – собак, и, в конце концов, для него самого не осталось места… Но сделать что-то, конечно, всегда можно, особенно если есть внешний способ контролировать систему. Водоросли можно отравить химикатами. А с сосисочником можно поступить так.

Алекс придавил клавишу и стер данные сосисочника из модельной экосистемы. И «Пруд», к всеобщей радости, ожил.

Когда после факультатива угрюмый Димка брел к выходу, преподаватель его задержал. В аудитории больше никого не осталось. Все побежали паковать сумки и рюкзаки – сегодня после обеда предстоял отъезд. И Димка был даже рад, что уезжает из этой дурацкой школы. Он не сомневался, что больше сюда ни ногой.

– Чего скуксился? – спросил Алекс.

Мальчик хмуро пожал плечами:

– Так. Уезжать не хочется.

– Успел обзавестись кучей друзей?

Глаза Вечерского смеялись.

– Да, успел, – сердито буркнул мальчишка.

– А я подумал, это ты из-за сосисочника.

Димка снова пожал плечами. Вечерский неожиданно положил руку ему на плечо и, чуть надавив, проговорил:

– Не огорчайся. Я вижу, что соображаешь ты неплохо. И сосисочник твой неплохой, только не подходит к этой экосистеме. Но то, что в одних условиях вызовет катастрофу, может отлично выжить и приспособиться в других. Так что вот тебе домашнее задание – придумай, в каких условиях сосисочник будет процветать. Возьми адрес моей электронной почты. Когда надумаешь, пиши.

Но Димка так и не написал.

Часть вторая
Люди

Глава 1
Яблони на Марсе

В прожаренном солнцем лесу пахло смолой. Под ногами потрескивали шишки и сухая хвоя. Неподалеку цокала белка… по крайней мере, Тезею хотелось думать, что это белка. Лучи падали почти отвесно, беспощадно-белые, и с севера тянуло дымком. Пожары в Приокско-Террасном заповеднике уже три года некому было тушить.

Ряд деревьев за спиной сдвинулся, как бойцы, сомкнувшие строй после первых потерь. Впереди раскинулось поле, заросшее разнотравьем. То тут, то там из сорняков пробивались молодые сосенки – словно разведчики, искавшие безопасный проход к реке. К тому, что еще несколько лет назад было рекой. Несмотря на снимки с дронов, Тезей глядел и не верил и боролся с желанием ущипнуть себя за руку. Вместо широкой, не меньше полукилометра, водной глади между двумя пологими берегами кипел серовато-зеленый поток. «Кипел» – правильное слово, потому что вместо воды в реке бурлило адское месиво. От него несло обычными хлебными дрожжами и немного озоном. То и дело там вспухали и лопались пузырьки газа. Прибрежная полоса приобрела нехороший оттенок ржавчины, подернулась толстой коростой.

Тезею отчего-то вдруг захотелось выйти из тени сосен и шагнуть к реке, словно что-то его притягивало. Биолог уже почти сделал шаг, когда Сизиф ухватил его за плечо и толкнул за ближайший ствол. В зарослях неподалеку раздался треск. Что-то двигалось там, ворочалось шумно и сердито, ломая ветки. Солнце на миг скрылось за случайным облачком, а когда вынырнуло, свет его отразился от брони выбравшегося на леса зверя. Возможно, когда-то это было туром или даже просто коровой. Или, скажем, кабаном. Сейчас костяные пластины покрывали тварь от крестца и до крупной башки. Панцирь опускался почти до земли, и из-под него торчали короткие лапы со вздувшимися копытами.

Химера фыркнула, мотнув подслеповатой башкой, и, топча заросли пижмы и васильков, двинулась к реке. На секунду Тезею вспомнился какой-то давний фильм об африканской саванне, где носороги и слоны вот так же спускались на водопой. Только воды там не было.

– Неужели он не чует? – нервно шепнул биолог.

Сизиф только сильней сдавил его плечо.

Бронированный зверь между тем преодолел пару сотен метров, разделявшие реку и полоску леса, и вступил на полоску ржавого грунта. Здесь он, казалось, заколебался, нервно затоптался на месте, выбивая из земли облачка рыжей пыли. Но некая сила, невидимая, но неумолимая, продолжала тянуть его вперед. Оскальзываясь, химера начала спускаться к воде – не воде.

– В который раз это вижу, – тихо проговорил Сизиф, по-техасски растягивая слова, – а все не налюбуюсь.

Ворочающееся в русле реки серо-зеленое варево бесшумно расступилось, охватывая быко-кабана глянцевитыми ладонями. И поглотило. Без всплеска. Без звука. Зверь просто исчез, не успев даже взреветь. На какое-то мгновение поверхность реки успокоилась, подернувшись маслянистой пленкой. Пахнущая дрожжами масса – Sacharomyces omnipresens, или просто омнии, – уже сожрала зверя, переработала его ткани и органы, ассимилировала его ДНК. Несмотря на жару, Тезея прошиб холодный пот. Он обернулся к Сизифу. Охотник улыбался, странно морща лоб, – как будто зрелище одновременно доставило ему удовольствие и заставило призадуматься. Биолог давно уже отчаялся понять, что происходит у Сизифа в голове. Возможно, нечто не менее загадочное и опасное, чем то, что творилось в глубинах фальшивой реки.

– Вы уверены, что в воздухе оно нас не достанет?

Не переставая ухмыляться, Сизиф перевел на него взгляд серо-стальных глаз.

– Тебе лучше знать, док. Ведь ты сотворил эту штуку. Так?

Тезей пожал плечами и неохотно ответил:

– Так. Я и еще несколько сотрудников.

– И зачем же оно вам понадобилось?

Биолог отер пот со лба тыльной стороной ладони и устало взглянул вверх, туда, где в выцветшем небе горел белый безжалостный круг. Где-то там, в трех неделях лету, и это если с новыми плазменными движками… А теперь, через четыре года после Бостонской катастрофы, уже навеки недостижимый…

– Универсальная форма жизни, Ричард. Омнии способны существовать в самых неблагоприятных условиях и выделять кислород в атмосферу. Мы собирались терраформировать Марс.

Дмитрий не ожидал, что вернется в Пущино. За прошедшие годы городок ни капли не изменился. Тот же угрюмый параллелепипед общаги, тот же базарчик на площади с теми же ларьками, тот же ряд институтов, выстроившихся вдоль одной улицы, та же блестящая под солнцем река. Та же дорожка из разбитых бетонных плит, ведущая к реке через луг, и заросли тростника на берегу.

Знакомиться с будущими сотрудниками предстояло только завтра, поэтому сегодня он, бросив сумку в общаге, отправился на реку. Знойный август звенел кузнечиками по сторонам от дорожки. Белая пастушья сумка, желтая пижма, лиловато-синий цикорий… Было жарко. Хотелось снять рубашку. Хотелось завалиться на песок, закинуть руки за голову и ни о чем не думать. Нырнув с солнца в прохладные и темные тростниковые заросли, Дмитрий проплутал некоторое время по тропинкам, протоптанным любителями купания и влюбленными парочками, и наконец-то выбрался к воде. На узкой полоске пляжа не было ни души. Река лениво катила воды, и от нее несло тиной. Некстати вспомнилось, как на практике куратор курса предупреждал: нельзя заплывать ни в коем случае, в прошлом году утонуло двое студентов…

Эти мифические двое студентов тонули в Оке каждый год, только почему-то всегда на курс раньше, чем новое поколение практикантов. Хмыкнув, Дмитрий стянул штаны, скинул рубашку и решительно направился к воде. Ноги окатило холодом, и биолог вздрогнул. Первые несколько шагов ступни мягко погружались в песок, а затем следовал резкий обрыв. Дмитрий помнил об этом, но не рассчитал и с ходу ухнул с головой. Вынырнул, отфыркиваясь, и поплыл широкими стежками против течения. Здесь, чтобы оставаться на месте, надо было плыть против течения. Терять пляжик с рубашкой и штанами из виду не хотелось – потом не найдешь его в этих зарослях, а если будущий начальник лаборатории заявится в общежитие в одних мокрых плавках, то-то смеху будет…

Он отвернулся, казалось, всего на секунду – глянуть на противоположный берег, покато спускающийся к воде, с полем и темной полоской сосен Приокско-Террасного, – а когда обернулся снова, увидел, что на песке рядом с его вещами сидит какой-то человек. Человек был в костюме, что на такой жаре смотрелось дико. А оттого, что в костюме он уселся прямо на песок, зрелище казалось еще более диким, так что на секунду Дмитрий забарахтался и снова погрузился с головой. Вынырнув и проморгавшись, он развернулся и поплыл к берегу.

Пока он прыгал, вытряхивая попавшую в ухо воду, человек все так же сидел на песке, невозмутимо и нагло его разглядывая. Теперь Дмитрий заметил, что под зад тот подложил красную пластиковую папку. Вдоволь наглядевшись, человек пружинисто встал, поднял папку, аккуратно ее отряхнул и направился к купальщику. По мере того как он приближался, Дмитрий чувствовал себя все более и более глупо – так, словно не этот странный тип заявился на пляж в костюме, а, напротив, как будто он, Дмитрий Солнцев, голышом ввалился в кабинет высокого административного чина. Впрочем, человек вполне дружески улыбнулся, отчего его невзрачное лицо вдруг стало намного симпатичней, и, как ни в чем не бывало, протянул биологу руку.

– Вы Дмитрий Михайлович Солнцев, если не ошибаюсь? Я могу называть вас Димой?

– Можете, – буркнул Дмитрий, подавив желание спросить: «А ты кто такой?»

Уже и так было понятно, кто он такой, – недаром на комиссии в Москве, принимавшей у Дмитрия собеседование, присутствовал такой же неприметный человек в таком же сером костюме. Тот не задал ни одного вопроса, только что-то периодически набрасывал у себя в планшете. Этот, похоже, был более разговорчив.

– Левицкий Юрий Павлович, – представился мужчина в сером, в меру крепко пожимая мокрую пятерню будущего начальника лаборатории.

Называть себя «Юриком» он отчего-то не предложил. Эта мысль заставила Дмитрия усмехнуться.

– Присядем? – учтиво предложил он, в издевательском полупоклоне указав рукой на усеянный бутылочными осколками и палочками от мороженого песок.

Дело в том, что Дмитрий не очень любил людей в сером. Впрочем, кто их любил?

– Спасибо, я уже насиделся, – ответил Юрий Павлович. – Как вода?

– Отличная водичка.

– Как вам комната?

– Отличная комнатка.

Левицкий улыбнулся:

– Вы все называете «отличным»?

– А вы всегда проводите идеологическую проверку на пляже?

Против ожиданий этот вопрос заставил Левицкого улыбнуться.

– Проверку вы, Дима, уже прошли сто раз до меня. А я просто хотел поговорить в непринужденной обстановке. И желательно до того, как вы приступите к работе. К работе вы приступаете завтра, в общежитии я вас не застал. Так что, как видите, все просто.

«Ага, проще не бывает», – мрачно подумал Солнцев.

Но в действительности все оказалось до ужаса просто.

В самой непринужденной обстановке: берег, солнышко, звон насекомых и шуршащие камыши – Левицкий Юрий Павлович поведал Дмитрию о том, что ему предстоит работать с ворованной технологией.

Когда прозвучало слово «генбот», биолог уже не особенно удивился. Американский, жестко охраняемый патент не продержался и трех лет, несколько дольше, чем атомная бомба. Но передал технологию в руки идеологических противников на сей раз не уроженец Штатов, не пацифист и не «гражданин мира». Кроме слова «генбот», прозвучали слова «наш сотрудник, работающий над проектом совместно с госпожой Морган». И тут-то Дмитрий вспомнил: обшарпанная аудитория, пацаны, хихикающие в заднем ряду, острый профиль и насмешливые голубые глаза сидящего на столе парня. Тогда Алекс Вечерский казался ему очень взрослым, чуть ли не старым.

Теперь, в воспоминаниях, он выглядел совсем мальчишкой. Двадцать лет, всего на десять старше тогдашнего Димки. Сейчас ему должно было исполниться тридцать девять. Ходили слухи, что его кандидатуру пару лет назад обсуждал Нобелевский комитет, но что-то там не сложилось. Зато американская пресса подняла вокруг переезда Вечерского в Штаты большую шумиху.

Левицкий Юрий Павлович, видимо, понял, что шила в мешке не утаишь, а может, и еще что-то понял, потому что задумчиво потер переносицу и сообщил:

– Александр Владимирович лично предложил вашу кандидатуру.

Так вот что заставило директора московского института сдернуть Дмитрия с многообещающего проекта и услать в захолустное Пущино… «Когда надумаешь, пиши». А он не написал, но, значит, зеленая длинная тварь, сожравшая весь кислород в пруду, все же запомнилась восходящему светилу.

Левицкий сощурился на падающее за реку солнце и договорил:

– Официально всем пущинским проектом руководит доктор Андрей Семенович Летаров. Соседняя с вашей лаборатория. Завтра я вас познакомлю. Вам мы решили поручить практическое направление исследований.

Дмитрий Солнцев одернул медленно сохнущие трусы и глуповато усмехнулся. Почему-то вся эта история показалась ему куда более неловкой, чем беседа голого с одетым. Переступив по песку, он кашлянул и глухо спросил:

– Одеваться можно?

Левицкий недоуменно заломил брови и всплеснул руками, чуть не выронив красную папку.

– Конечно, конечно, Дима. Вам, должно быть, холодно – солнце-то уже садится, а тут сыро.

По спине Дмитрия и в самом деле бежал холодок, но сырость, наползавшая от воды, к этому никакого отношения не имела.

Наутро, явившись в институт и подписав все необходимые документы, Дмитрий в сопровождении господина Левицкого отправился на встречу с шефом. Андрей Летаров. Имя показалось смутно знакомым, – может быть, пересекались на какой-нибудь конференции? Или читал статью?

Рядом с входом в обитель Летарова висела табличка «Лаборатория молекулярной нейробиологии». Сам Летаров сидел в офисе перед компьютером и изучал трехмерную томограмму головного мозга. Височные и лобные доли на реконструкции подмигивали красным.

Обернувшись на стук, он живо вскочил из-за стола и приветствовал вошедших. Невысокий, щуплый, с резкими движениями и быстрым говорком, Андрей Летаров смахивал на подростка, хотя было ему хорошо за тридцать. Представив Дмитрия, Левицкий откланялся, и биологи остались в кабинете одни. Летаров бесцеремонно уставился на гостя черными выпуклыми глазами. Дмитрий тоже смотрел и все пытался вспомнить, где же он видел этого типа.

– Весенняя школа, пятнадцатый год, да?

Дмитрий вздрогнул. Точно! Одиннадцатиклассник из группы Вечерского.

– Вы тогда еще хвостом ходили за Алексом, – бесцеремонно добавил Андрей.

«А ты, дружок, может, и не ходил, но на должность в проекте тебя наверняка двинул он».

– Думаете о том же, о чем я думаю? – тут же быстро спросил Летаров.

– Зависит от того, о чем вы думаете.

Нейробиолог запустил руку в чернявую шевелюру и яростно дернул, вырвав несколько волосков. Заметив удивленный взгляд сотрудника, Летаров сморщился и одновременно улыбнулся.

– Извините. Вредная привычка. Жена велела бросать курить. Я бросил и тут же обзавелся этим… скоро совсем облысею.

– Так о чем вы думали?

– О Вечерском. Это ведь он вас сюда пристроил? И меня. Эти… – он кивнул на дверь, подразумевая, видимо, удалившегося господина в сером, – играют в секретность, но наш научный мирок очень маленький. Все всех знают, все со всеми встречались. Так вот…

Летаров принялся накручивать выдранные волоски на палец. Выглядело это довольно неаппетитно.

– Вы должны кое-что знать об Алексе. Если еще не знаете…

Дмитрий пожал плечами. Если честно, тайн и секретов с него было вполне достаточно, но вряд ли это остановило бы откровения коллеги.

– Его многие считают гением, – продолжил Летаров, снизу вверх внимательно заглядывая в глаза собеседнику. – Вы точно считали, ну, тогда, в школе. Бродили за ним с открытым ртом, как за слоном в зоопарке… Мальчишке это простительно, но и вполне взрослые дяди и тети пребывают в том же заблуждении.

– А вы – не считаете? – довольно резко спросил Дмитрий.

Этот тип определенно начинал его раздражать.

– Почему же, – хмыкнул нейробиолог. – Очень даже считаю. Но не научным гением. У него светлая голова, но не хватает теоретической базы. И… не терпения, а усидчивости. Я с ним работал какое-то время. У него по восемь проектов зараз шло, и ни один Алекс до конца не доводил. Он не биолог, а… фантазер, что ли? Или прожектер, так вернее будет. Но он гений, конечно. Он гениально использует людей. Гениально подбирает кадры, гениально их выжимает, а когда выжмет досуха, гениально выкидывает на помойку. Учтите на будущее, Дима.

Сделав страшные глаза, Летаров вдруг выдавил хриплым шепотом:

– Если вам дороги жизнь и рассудок, умоляю, не ходите ночью на Гримпенскую трясину!

Это было до того неожиданно и смешно, что Дмитрий чуть не фыркнул.

– Ладно, – покладисто согласился он. – Не пойду. И мнение учту. А все-таки вы, Андрей, на него работаете.