Текст книги "Птицелов"

Автор книги: Юлия Остапенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

– Можно, я полежу тут у тебя? – спросила Клэнси. – Я ничего делать не буду. Просто Хирт сегодня зол, опять меня запер, а я не хочу оставаться одна.

– Конечно, – согласился Лукас – и согласился почти с радостью. Ему тоже не хотелось сегодня быть одному. Он подумал даже, а что уж такого страшного в оспинах, в лицо-то можно и не смотреть, да, в конце концов, на четвереньки её поставить и… Но тут же оборвал эту мысль. Полоумная Клэнси была тёплой. Она не заслужила такого.

И он тоже не заслужил.

«Да, Марвин, ты прав, есть вещи, которых не сделал бы даже я, – подумал Лукас. – Но мне хочется верить, что ты сильнее меня. Я вижу, что ты сильнее. И это хорошо, поверь мне на слово, мальчик – вот теперь я чувствую, как это… было бы хорошо».

Клэнси тихонько запела рядом, и Лукас подумал: «Если бы мой враг посадил передо мной Ив и сказал: выбирай, твоя жизнь или её, и если бы она встала и пошла к окну, что сделал бы я?»

«Вы никогда так не поступали», – сказал Марвин и был прав – поэтому у Лукаса не нашлось ответа на этот вопрос.

Глава 6.
Таймена

Марвин подозревал, что встреча с королевой Ольвен будет неприятной, но и помыслить не мог, что настолько.

Во-первых, она была не одна, о чём его никто не предупредил. Мало того, что не одна, – в личных покоях её величества, куда его провели потайным ходом, шикая всякий раз, когда он ступал слишком шумно, оказался не кто-нибудь, а его высочество граф Алектио. Он валялся на диване, время от времени поднося к носу стиснутый кулак. Марвин готов был поклясться, что в кулаке у него зажат тряпичный шарик с золотушницей: слабый, но узнаваемый запах дурмана витал в спальне королевы и слегка кружил голову. Марвин хорошо знал этот запах: гнёздышко Ольвен в Старой Таймене, где они провели несколько приятных ночей, было пропитано им насквозь.

Сама королева восседала в кресле посреди комнаты с таким видом, будто это был трон в зале для аудиенций. Её взгляд, а ещё больше – нежданное присутствие свидетеля сразу дали Марвину понять, что немилость, в которую он впал, окончательна и бесповоротна. Почему-то сейчас его это почти не беспокоило.

Когда дверь за сопровождающим закрылась, Марвин медленно и глубоко поклонился. Королева молча приняла приветствие, не ответив на него, а граф слегка кивнул, не отрывая мешочка с золотушницей от ноздрей. Не будь его здесь и не будь Ольвен столь надменна, Марвин заговорил бы первым. Но сейчас он не смел нарушить этикет. Почему-то он сомневался, что его дерзость понравилась бы Ольвен так же, как прежде.

Она оценила его смирение и, помучив неуютной паузой, наконец изрекла:

– Рада вашему возвращению, сэйр Марвин. Как ваше самочувствие? Чем вы меня порадуете?

– Я теперь не склонен радовать кого бы то ни было, моя королева, – сказал Марвин. – Прошу меня великодушно простить.

– Снова простить, сколько можно? – фыркнула Ольвен и, негромко засмеявшись, повернулась к бездельничающему графу. – Вы помните этого молодого человека, Фредрик? Это Марвин из Фостейна. Я дала ему поручение, а он, похоже, собирается сказать, что не выполнил его.

– Я бы на его месте поостерёгся, – хмыкнул королевский кузен. Он всё так же тёр ноздри кулаком, но взгляд его тёмных глаз обратился на Марвина, и того снова охватила глухая тревога. – Да, я припоминаю. Марвин из Фостейна, неоднократно отличившийся во множестве славных сражений… И турниров.

– А также кулачных боёв, – добавила Ольвен. – Я велела ему жениться, не видя другого способа утихомирить этого безумца. И вот теперь он, кажется, снова меня ослушался!

– Правда? – полюбопытствовал граф Алектио, не сводя с Марвина пытливого, неприятного взгляда. Марвин много бы дал, чтобы знать, что он, бесы его забери, здесь делает.

Но отмалчиваться дальше стало невозможно.

– Это так, ваше высочество… и ваше величество. Я не смог выполнить приказ моей королевы по причине гибели моей невесты, Гвеннет из Стойнби.

«Она знала, – мгновенно понял Марвин, увидев, как блеснули её глаза. – Проклятая сука, она знала!» Ну конечно, у неё ведь наверняка полно шпиков. От этой простой, но запоздалой мысли Марвина захлестнула ярость. Ну что ж, тогда она и о Лукасе из Джейдри, без сомнения, осведомлена. Тем лучше… наверное.

– Какой ужас! – воскликнула королева. – Бедняжка, такая молоденькая! Как же это произошло?! Она болела?

– Она… – Марвин вдруг понял, что не знает, как объяснить, что случилось в Хиртоне. И главное – не имеет ни малейшего желания объяснять это ни Ольвен, ни тем более королевскому кузену. Но отвечать было надо, и он ответил:

– Она была убита, ваше величество.

– Чудовищно! Как, кем? Смею верить, вы отомстили за неё?

«Она же смеётся надо мной, – в бессильной злобе думал Марвин, глядя на её картинно заломленные бровки. – Хочет, чтобы я рыдал у её ног, убиваясь горем, а заодно молил о милости и утешении». Но Марвин не стал бы ломать комедию, даже не будь здесь лишнего свидетеля. На это у него просто не осталось сил.

– Ещё нет, – ровно ответил он. – Но я непременно сделаю это.

– Непременно сделайте, – сказал граф. – Убийцы молодых красивых женщин должны отправляться к Ледорубу. А вы, мессер, примите мои искренние соболезнования.

– И мои, – поспешно кивнула Ольвен. – Надо же, какое несчастье! Как это пережили её бедные родители?

Сука… ты же знаешь, как они это пережили. Наверняка знаешь, что Клифорда Стойнби при известии о гибели дочери разбил паралич. Он лишился речи и, когда Марвин зашёл к нему попрощаться, только смотрел на него с такой ненавистью, что у Марвина ноги в землю вросли… Сэйр Клифорд так и не узнал, как это случилось, Марвин не стал ему рассказывать – он вообще не задержался в Стойнби, только отдал тело Гвеннет и уехал в тот же день, даже не поев с дороги. Ему бы под этой крышей кусок в горло не полез. Да, правильно, всё правильно, он виноват в её гибели. Хотя это и не он открыл окно… Но в этой мысли было что-то тревожащее – неуверенность, растерянность и невысказанный вопрос. Если бы, убив Лукаса из Джейдри, Марвин мог избавиться от этого чувства, он бы умер сам, но сделал это. Однако он знал – теперь уже знал – что это ничего не решит. Поэтому Лукас был жив до сих пор, как и Марвин, а Гвеннет – мертва.

– Её отца хватил удар, – сухо ответил Марвин. – Лекарь сказал, он проживёт не больше месяца.

– Ужасно, ужасно, – всплеснула руками Ольвен. – Но что же это выходит, сэйр Марвин? Я ведь обещала, что казню вас, если вы не привезёте мне молодую жену. А обещания свои королеве должно держать. Какая незадача!

Серьёзность, с которой она говорила всё это, встревожила Марвина куда меньше, чем по-прежнему пристальный взгляд графа Алектио. Тот бросил нюхать золотушницу, видимо, введя себя именно в то состояние, в какое хотел. Его зрачки были расширены, а движения стали резкими, но Марвин видел, что он сосредоточен и деловит. А ведь его высочество – конченый наркоман… Начинающего золотушника травка обычно сперва будоражит, а потом валит с ног – этот же, похоже, нюхает её просто по привычке. И дурман не мешает ему ни размышлять, ни принимать решения.

«Какое же решение он принимает сейчас? И, главное, – подумал Марвин, – при чём тут я…»

Отчего-то у него появилась уверенность, что топор палача, которым грозится Ольвен, куда предпочтительнее.

– Фредрик, что мне делать? – прямо спросила королева. – У сэйра Марвина такое горе! И на сей раз он в самом деле неповинен. Но я ведь пообещала!

– Ваше величество, как и любая женщина, имеет право иногда быть непоследовательной, – заметил граф.

Ольвен оскорблённо выпрямилась.

– Следите за своими словами, граф. Королева тем и отличается от любой женщины, что она сперва королева, а женщина уж потом.

«Да что ты говоришь? – подумал Марвин, вспоминая её закрытое полумаской лицо и жадно распахнутый рот. – Стало быть, извивалась ты подо мной первым делом как королева, а уж потом – как шлюха».

Зря он это подумал, потому что эти мысли, видимо, немедленно отразились в его лице. Ольвен не дрогнула, но её напускное сочувствие стало ещё более фальшивым и натянутым, чем до того.

– Вот именно потому-то, дорогой мой Фредрик, что многие мужчины до сих пор полагают, будто королева – это прежде всего женщина, я и обязана доказать обратное. Нет, мои милостивые мессеры, я дала слово, и я буду его держать. Как ни горько это мне… как женщине.

Взгляд Ольвен при последних словах метнулся к Марвину и полыхнул так жарко, что он едва не поверил в её искренность. Но дела это не меняло, и Марвину оставалось только поклониться.

– Как будет угодно моей королеве, – равнодушно сказал он. Брови графа Алектио слегка приподнялись, будто он не понимал такого спокойствия. Эй, парень, ты-то хоть понял, что тебя только что решили отправить под нож? «Я понял, – мысленно ответил ему Марвин. – Но с чего вы решили, что я хочу жить?»

– Постойте, Ольвен… погодите, у меня есть идея получше!

– О чём вы?

– То, что мы обсуждали намедни с его величеством… Вам не кажется, что сэйр Марвин – лучшая кандидатура? Ведь вы брали Уоттерино? – спросил он Марвина – голос графа изменился, окреп, стал резок и требователен – так он, должно быть, говорил, выступая на королевских советах.

– Да, я принимал участие в сражении…

– А также в десятке других, верно? Вроде бы были в плену? И сумели бежать?

– Верно, но…

– Вы видели когда-нибудь Мессеру? Артенью, герцогиню Пальмеронскую?

– Не вблизи, ваше высочество.

– Но узнать бы смогли?

– Погодите, Фредрик, не хотите ли вы послать за ней сэйра Марвина? – изумлённо перебила королева, и Марвин будто услышал, как в крышку его гроба с торжественным грохотом вбивается последний гвоздь.

Граф Алектио посмотрел на Ольвен с упрёком.

– Ну вот, моя королева, теперь у нас нет выбора. Если мы не отрядим с этой миссией сэйра Марвина, нам непременно придётся его убить, причём прямо сейчас.

Королева с нервным смешком прикрыла ладонью маленький, ярко накрашенный рот.

– Ох, простите меня… Порой королева действительно – женщина, – сказала она и снова засмеялась. Граф улыбнулся ей в ответ – улыбкой, которую, как они оба, вероятно, полагали, Марвину было не понять – и снова поднёс к носу мешочек с золотушницей. «Так вот на кого она меня променяла, – подумал Марвин, разглядывая покрасневшие ноздри королевского кузена. – Не то чтобы я ревновал, но… но мне жаль короля». Марвин задумался, не объясняется ли довольно неожиданный приезд графа Алектио ко двору и его на глазах растущее влияние особой милостью королевы, но тут же отогнал эту мысль. Это в любом случае не его дело.

А его дело теперь, кажется, – убить Мессеру.

Странно, но эта мысль отозвалась в нём не потрясением, а восторгом.

– Вы хотите, чтобы я убил Мессеру, так?

Он сказал это вслух, просто чтобы попробовать слова на вкус. Граф удивлённо вскинулся, а Ольвен обернулась, будто оба они забыли, что он умеет говорить.

– Во-первых, мы этого, разумеется, не хотим, – убрав руку от лица, начал Алектио. – Никто не может желать смерти члену королевской фамилии. Но герцогиня Пальмеронская подняла мятеж. А коль скоро мы вынуждены защищать нашего короля, на то все средства хороши. Во-вторых, я не настаиваю, чтобы это сделали именно вы. Но, с одной стороны, это помогло бы нам отсрочить выполнение фатального для вас обещания её величества. К тому же, я уверен, если вы справитесь с данной миссией, она пересмотрит своё справедливое, но уж слишком суровое решение… простите, моя королева. С другой стороны, вы действительно подходите на эту роль не хуже кого бы то ни было. Вы отважны, преданны короне, и в бою вы превосходно показали себя. К тому же ваша личная драма… – граф поспешно опустил голову, быстро и шумно вдохнул дурман (Марвину казалось, что он пытался спрятать улыбку – или, может, сделать вид, будто хочет её спрятать) и как ни в чём не бывало продолжил: – без сомнения, придаст вашей руке необходимую твёрдость. Я прав?

– Да уж не сомневайтесь, – сказал Марвин. Ольвен взглянула на него с лёгким удивлением. Марвин ответил ей взглядом столь хмурым, что она даже слегка отпрянула. – Вы сказали истинную правду, ваше высочество. Я почту за великую честь выпустить кишки Мессере, если только мне скажут, где её искать.

– Не увлекайтесь, – с упрёком сказала Ольвен. – Что за выражения? Кишки он Мессере выпустит. Эта Мессера – сестра короля!

– Во вторую очередь, – возразил граф. – И уже в третью – женщина. А в первую – она мятежница, и пока она жива, корона в опасности. Нет, Ольвен, мне определённо нравится настрой этого молодого человека. Другой на его месте мог бы и дрогнуть в последний миг, ведь надо поднять руку на принцессу крови… А он не дрогнет.

– Ещё бы я дрогнул, – сказал Марвин. – Её величество лучше других знает, что слабость плоти в число моих недостатков не входит.

Он совсем обезумел, если ляпнул такое, но удержаться не было никаких сил. Зато наконец-то он сумел внести лёгкое смятение в эту тошнотворно просчитанную сцену: Ольвен подскочила, а граф Алектио нахмурился так сильно, что меж бровей пролегла складка. Но оба они были не дураками и мгновенно поняли, что лучший выход – оставить сальный намёк без внимания. Ольвен выдавила улыбку, а граф благосклонно кивнул. Оба они быстро справились с собой.

– Это так, – сказала королева. – Что ж, вы меня убедили, мессеры.

– Рад слышать это, – сказал граф. – Завтра же на совете я предложу его величеству кандидатуру сэйра Марвина. Мессер, будьте любезны не покидать замок. Если его величество поддержит мои предложения, завтра вы будете осведомлены о деталях вашей миссии. Верю, что мы не ошиблись в вас.

– С радостью разделяю эту веру, – сказала Ольвен и протянула Марвину руку для поцелуя. Ему, видимо, полагалось обомлеть от подобной милости, но он не доставил Ольвен такого удовольствия и поцеловал её ручку сухо и коротко, не глядя королеве в глаза. Ледоруб с ней, всё, что она могла сделать, она уже сделала. Хуже не будет, потому что некуда.

Подчёркнутая официальность прощания окончательно прояснила положение вещей. Марвин поклонился графу и покинул покои королевы, чувствуя себя полным идиотом, и в то же время не в силах отделаться от радостного возбуждения, разгоревшегося в его груди. Он успел отвыкнуть от этого чувства, и теперь радовался ему, как радуются первым лучам весеннего солнца после затянувшейся зимы. Что бы ни задумали Ольвен с её новым любовником, это не его дело – ему нравилось, чем это обернулось. Король утвердит его кандидатуру, Марвин в этом не сомневался – из того, что он видел и слышал, он успел заключить, что король был последним человеком, принимающим решения что в этом замке, что в этой стране. А стало быть, будет драка. Неважно, с кем и почему. Просто хорошая драка. «О Единый, это же именно то, чего мне так не хватает, – подумал Марвин. – Чего мне всегда не хватает, сколько бы я ни дрался».

За время его отсутствия большинство рыцарей, собравшихся в Таймене после разгрома герцогини, разъехались, а из оставшихся Марвин никого не знал. Его это полностью устраивало – как и приказ не оставлять замка до завтра. Он прибыл только утром и страшно вымотался, ему хотелось завалиться спать часиков на пятнадцать и, главное, ни о чём не думать. Но это как раз оказалось легко: оказывается, пустота и неизвестность в будущем давила на него куда сильнее, чем мучительный груз недавнего прошлого. Что бы ни означали кулуарные заговоры королевской родни, не подлежит сомнению одно: король понимает и признаёт, что война только началась. И, Единый, как же это хорошо!

Марвин сладко мечтал об этом, стягивая с себя ненавистную придворную одежду – бесы бы побрали эти жилеты, под доспехи они ещё нужны, чтоб железо не натирало, но здесь-то зачем? Марвину давило грудь, от возбуждения и уже глухой, но всё ещё ощутимой ярости ему было трудно дышать, и, оставшись в одной рубахе и нижних штанах, он подошёл к окну.

Но распахивать его не стал.

– Марвин! Ты вернулся!

«Твою мать», – раздражённо подумал Марвин, круто оборачиваясь и не желая признавать, что почувствовал облегчение. Потому что не вломись Петер Локрид в его комнату в этот миг, он непременно снова стал бы думать о вещах, думать о которых не стоило.

Петер остановился у порога, сделал шаг назад.

– Ты спать собирался? Прости, я узнал, что ты в замке и…

– Да ладно, – махнул рукой Марвин. Он был раздосадован – но ещё больше удивлён настырностью этого мальчишки, то и дело оказывающегося рядом с ним. К тому же он заметил в руке Петера бутылку – это сразу вынудило его сменить гнев на милость.

– Давно ты вернулся?

– Сегодня.

– Ну и где молодая жена? – подмигнул Петер.

– В могиле, – коротко ответил Марвин.

Улыбка Петера погасла. А потом он выругался – так громко, витиевато и, главное, так от души, что Марвин усомнился, не слишком ли к нему несправедлив. Уж по крайней мере, ругань Петера прозвучала намного искреннее, чем возгласы ужаса, испускаемые её ублюдочным величеством королевой Ольвен.

Марвин отошёл от окна (и сразу почувствовал неясное облегчение), завалился на постель с ногами.

– Надо выпить, – сказал он.

– Точно надо, – согласился Петер, что они и сделали. Петер ни о чём не расспрашивал, как всегда, и это Марвина тоже вполне устраивало. Опрокидывая в горло вино, он подумал, что всё равно сейчас не смог бы уснуть.

– А что королева?.. – поинтересовался Петер наконец.

– Королева хотела отрубить мне башку. Но потом они с графом Алектио предпочли отправить меня убивать герцогиню.

Петер поперхнулся вином и уставился на него, как на сумасшедшего.

– Ну-ка, отсюда поподробнее!

– Да я и сам в догадках теряюсь, – пожал плечами Марвин. – Понял только, что задумали они это ещё до моего приезда. И почти наверняка до того, как Ольвен узнала, что Гвеннет мертва. Вообще, всё это походило на хорошо отрепетированный спектакль. Как они говорили и что… Только вот не возьму в толк, с чего мне такая честь.

Петер задумчиво смотрел на него, барабаня пальцами по бутылке. Потом покачал головой.

– Это очень странно, Марвин. Убийство герцогини – дело слишком ответственное, чтобы посылать на него кого попало. Я имею в виду, – поспешно добавил он, – для таких вещей существуют специально тренированные и многократно проверенные агенты… Это не дело для обычного, пусть и верного рыцаря, прославившегося в боях.

– Это я сообразил, – сухо сказал Марвин. – Но, видимо, зачем-то им понадобилось меня уверить, что я – их последняя надежда. Я не стал их разубеждать.

– Может быть, и напрасно… К тому же будь всё настолько серьёзно, тебя бы отправили немедленно, не дав возможности проболтаться. Ты-то, конечно, особо болтать и не стал бы, – снова поправился он, – но кто-то другой…

«Странно, – подумал Марвин, – как он подбирает слова в разговоре со мной, неужели боится?»

– Они запретили мне покидать замок, – сказал Марвин. – До получения окончательных инструкций.

Петер умолк. Потом покачал головой.

– Ох, хреново всё это…

– А по-моему, неплохо, – сказал Марвин и растянулся на постели. – Я же всё равно тут со скуки бы подох.

– Ты, я вижу, не особо убит горем, – тихо проговорил Петер.

Марвин посмотрел на него в упор.

– Ты прав, приятель. Хотя, смею верить, и счастливым я тоже не кажусь. Так что избавь меня от морали о полугодовом трауре. Будь любезен.

– Ты… сделал всё, что мог? Я хочу сказать… то, что ты сейчас так радостно воспринял откровенную подставу… это не оттого, что ты… хочешь умереть?

Ох, как же он мямлит иногда, будто задрипанный паж, едва выбравшийся из-под материнской юбки. И не важно, что именно говорит – отводя глаза, прочищая горло и запинаясь через слово. Совсем не важно.

Но слова сказаны, вопрос задан, и какая разница, как и кем…

Сделал ли ты всё, что мог, Марвин из Фостейна, чтобы спасти свою невесту? И если нет, то почему, Ледоруб тебя раздери?

Потому что… потому что… – ответ витал где-то совсем рядом, но ускользал, будто вода, уходящая сквозь пальцы. Грязная, мутная вода, смешанная с кровью.

Марвин сел, упёрся локтями в колени и, опустив голову, вцепился в волосы руками.

– Всё так… запуталось, – медленно проговорил он. – Да, наверное, я сделал… что мог тогда. А потом… потом я просто уехал. Я ничего не мог сделать, когда он убил её, а потом думал только о том, что надо забрать её тело оттуда… и похоронить по-человечески. Я думал, что если не сделаю для неё хотя бы этого, любая месть… будет…

Он смолк, задохнувшись, и просто не знал, что сказать дальше – какой была бы эта месть? Неправильной? недостаточной? бесполезной? Или всё дело в том, что Марвину не хотелось мстить Лукасу из Джейдри за Гвеннет? Ему хотелось мстить только за себя, за то, что он чувствует, чего чувствовать не должен…

– Ты его не убил? – донёсся до него голос, далёкий, тихий, и хотя он явно принадлежал Петеру из Локрида, Марвину показалось, что это голос самого Единого. – Ты мог до него дотянуться и… не убил?..

«ДА!!!

Да, проклятье, да, да, да!!! Я не убил его. Зачем его убивать, если ему от этого не станет даже вполовину так больно, как мне?! Тут нужно что-то другое, но я не знаю, что. А объяснить мне может только он. И пока он меня не научит, я не стану даже пытаться. Хоть ради Гвеннет, хоть ради кого угодно в этом трижды проклятом мире».

Марвин почувствовал чью-то руку на своём плече и вздрогнул, но, вскинувшись, увидел перед собой не голубые, а карие глаза – и внезапно ощутил дикое, разрывающее на части разочарование.

– Твою невесту убил тот человек из Балендора?

– Убирайся, – сказал Марвин.

Петер убрал руку с его плеча. Встал, молча вышел, прикрыв за собой дверь. Марвин какое-то время слушал его удаляющиеся шаги. Потом подумал: должно быть, из этого Петера мог бы получиться хороший друг. И сразу за этой мыслью пришла другая, произнесённая в его голове незнакомым желчным голосом: любопытно, а что бы по этому поводу сказал Лукас? Что-нибудь вроде того, что лишь по молодости можно делить людей на тех, кто мог бы стать твоим другом, и тех, кто нет…

Марвин лёг на спину, сцепив пальцы на затылке, и стал смотреть в потолок.

Этой ночью сон к нему так и не пришёл.

Лукас вырос в семье, принадлежащей к сословию, где религиозность считалась проявлением хорошего тона. Быть может, именно поэтому он был столь категорически нерелигиозен. Во времена его юности это значения не имело – в конце концов, сорвиголовой и богохульником был даже Дерек, и Лукас ни разу не видал, чтобы он, назвав своего сюзерена старым пердуном, виновато осенял себя святым знамением. Конечно, когда Дерек принял сан, всё изменилось – то есть они по-прежнему напивались и дебоширили, только Дерек теперь всякий раз после драки бегал на исповедь. Они тогда были стеснены в средствах, и пособие, выделяемое орденом патрицианцев своим рыцарям, пришлось юным воинам очень кстати. В какой-то момент Лукас даже едва не поддался на уговоры – но именно тогда-то ему и пришлось выполнить первый заказ святых братьев, и он получил возможность познакомиться с ними поближе. Возможность пришлась вовремя: Лукас поклялся себе, что скорее помрёт с голоду, чем свяжется с этими пройдохами и шарлатанами всерьёз. С голоду он, впрочем, не помер – вскоре ему пожаловали рыцарство, и к этому времени он уже уразумел, что нельзя поносить короля вслух, клясться Ледорубом при патрицианцах и признаваться, что не ходил в храм десять лет. Удивительно было другое: то, что прежде все эти мальчишеские глупости ничуть не мешали ему производить на патрицианцев благоприятное впечатление. Но, наверное, они просто чувствовали в нём потенциал, а потому многое спускали с рук. Потенциал, похоже, чувствовали до сих пор – но спускать богохульства уже станут вряд ли, поэтому, переступая порог храма Первопрестола – верховного храма Единого в Таймене, – Лукас прилежно осенил лицо святым знамением. Ему даже напрягаться не понадобилось: давно вошло в привычку.

А ещё у него вошло в привычку держать при себе отношение к происходящему, особенно если не хочется привлекать к своей особе лишнего внимания. Посему он предпочёл склонить голову, сложить руки на груди и слиться с толпой молящихся. Толпа, надо сказать, была невелика: шёл пятый день Покаянной недели, во время которой каждый истинно верующий в Единого должен был предстать перед его слугами и отчитаться за свои прегрешения, а в награду за явку с повинной получить не столь суровую, как обычно, епитимью. Все истинно верующие обычно собирались в главном храме столицы в первый день Покаянной недели – среди них было немало тех, кто пришёл поглазеть на короля с королевой, преклоняющих колена перед верховным магистром. Лукас и сам бы не отказался от такого зрелища – приятно посмотреть, как склоняется в поклоне главная стерва Хандл-Тера, но к началу молебна он попросту не успевал. И так примчался из Хиртона сломя голову – но и теперь не был уверен, что успел.

Полупустой храм в основном наполняли простолюдины: некоторым всё же хотелось получить прощение не от кого-нибудь, а от магистров святого ордена, самолично принимавших исповеди всех желающих в эти дни. Каторжная работа, должно быть, – целый день кряду выслушивать чужое нытьё. Бедняга Дерек, и как он только выдерживает. Но уклоняться от обязанностей мессер магистр не стал – Лукас в этом и не сомневался, потому по приезде в Таймену и пришёл прямо в храм, даже не переодевшись с дороги. Неучтиво, конечно, по отношению к Единому, но, с другой стороны, разве храм – не первое место, куда по прибытии в город должен бросаться любой истинно верующий? А баня – уже потом.

Чадили толстые синие свечи, под крышей тоненько пел хор мальчиков. Двери храма были распахнуты настежь, приветствуя любого пожелавшего войти, и дым благовоний обдавал стоящих у входа приторно-сладкой волной. Внутри наверняка не продохнуть, и Лукасу не очень хотелось идти в эту душегубку, но выбора не оставалось. Он протиснулся внутрь, окинул взглядом очередь молящихся. Очередей на самом деле было три: в двух из них толпилась чернь, ещё одна, небольшая, состояла сплошь из горделиво озиравшихся мессеров и скромно потупившихся месстрес. Никакого равноправия даже перед Богом, вздохнул Лукас про себя. Ну да в самом деле, благородным мессерам недосуг ждать вместе со всеми – у них брага стынет.

Как и следовало предполагать, Дерек принимал исповедь в третьей очереди – выслушивать простолюдинов предоставили монахам саном пониже. Лукас окунул пальцы в святую воду – талый лёд, привезённый с вершин Хребта Костяшек, где по преданию Святой Патриц впервые встретил Ледоруба. Вода была тухлой и дурно пахла, но Лукас, не дрогнув, провёл мокрыми пальцами по губам и встал в конец очереди, сразу за невысоким темноволосым пареньком, смущённо теребившим в руках мятую шапку. Вот шапка – это хорошо. В Таймене было куда холоднее, чем в южной доле Предплечья – оказывается, он успел привыкнуть к южному климату, и теперь мёрз. В храме, как он и предполагал, стояла духота, но от толстых каменных стен немилосердно тянуло холодом.

Лукас окинул храм взглядом, пытаясь вспомнить, когда в последний раз посещал подобное место… Кажется, ещё с Дереком. Тогда они, впрочем, скорее были потрясены богатством внутреннего убранства – по сравнению с убогими жилищами мелкопоместных рыцарей, которым в то время служили, – а отнюдь не духом могущества, которое Дерек разглядел позже и которым так и не сумел заразить Лукаса. Впрочем что в том, давнем храме, что в этом главным предметом, притягивающим взгляд, была каменная ладонь с отставленным большим пальцем – очень тщательно выполненная, с мельчайшими морщинками и складками на пальцах, с кутикулой вдоль корня каждого ногтя – но без единой линии на самой ладони. По традиции её никак не украшали – храм мог похвастаться лишь качеством и скрупулезностью выполнения скульптуры. Зато пространство вокруг неё, от пьедестала до самых стен, было устлано златоткаными коврами и платками, щедро расшитыми жемчугом. А ещё витражи в окнах из цветного стекла, медные рамы, позолоченные постаменты для восседающих священнослужителей – Лукас не переставал поражаться, откуда патрицианцы берут деньги на всё это. Насколько он знал, они только ссужали – своим рыцарям, чужим рыцарям, королю, а может, и заморским варварам. Им все были кругом должны, и потому они всех держали за горло. У них была своя армия, способная вытряхивать долги, и свой Совет, вертевший королём, как ему вздумается, – словом, предприимчивые ребята. Дерек говаривал, что Лукасу среди них самое место. Лукас смеялся. И делал то, за что патрицианцы ему платили, – но на большее не согласился бы никогда. Он подозревал, что чувство вседозволенности, которым наделён всякий патрицианец, затягивает. А он не любил чувствовать себя зависимым – пусть бы даже от собственных желаний.

Очередь двигалась медленно – точнее, с четверть часа уже не двигалась вовсе. Дерек, кажущийся немного усталым и бледным в своём торжественном ярко-алом облачении, равнодушно кивал, глядя на темя женщины, что-то невнятно и сбивчиво бормотавшей у его ног. Ох, грешна, должно быть, так грешна… Что, конечно, не помешает ей по-прежнему спать со своим конюхом, едва она доберётся до дому. Дерек был хорошим патрицианцем, и его лицо оставалось непроницаемо, а взгляд невозможно было поймать, но Лукас знал, что в душе ему это всё тоже тошно. Во всяком случае, Лукасу хотелось бы верить в это.

Он вдруг понял, что что-то не так, – и обозлился на себя за то, что не заметил раньше. Мальчишка, стоящий перед ним, уже в третий раз оборачивался и смотрел на него – бегло, но слишком пристально, чтобы это можно было объяснить обычной скукой, вынуждающей столь хамски разглядывать стоящих рядом. Лукас был уверен, что никогда прежде его не видел, – парень был на вид обычный, но такие взгляды Лукас не забывал. Мальчишка встретился с ним глазами и быстро отвернулся. Лукас слегка наклонился вперёд – так, что его лицо оказалось у парня над плечом, и внятно произнёс:

– Мессер, будьте любезны по окончании молебна дождаться меня у выхода. Я имею к вам разговор.

Пение хора, вздохи и невнятное бормотание молящихся почти заглушили его шепот, но парень, без сомнения, всё расслышал – Лукас видел, как краска схлынула с его лица. Возможно, он даже ответил бы, но тут шибко грешная месстрес наконец решила, что теперь чиста, словно горлица, и поднялась с колен. Дерек рассеяно благословил её, так же рассеяно наложил епитимью – от усталости, видимо, слишком громко, и все услышали, что месстрес положено сто поклонов ежеутренне и еженощно на протяжении месяца. Что же она такого натворила, интересно? Неужели у неё несколько конюхов? А по платью и не скажешь. Как жаль, нет времени познакомиться с ней поближе.