Текст книги "Что скрывает снег (СИ)"

Автор книги: Юлия Михалева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Не мудрено – город у нас тесный, – медленно оборачиваясь, отвечал Миллер. – С кем имею честь?

– Чувашевский, учитель реального.

К счастью, забинтованный человек, по неведомым причинам лежащий на столе мертвецкой, оказался вполне живым.

– Миллер, архитектор.

– Убежден, что кричали именно вы...

– О чем вы?

Неприятный диалог прервал фельдшер. Кажется, он даже не отер рук. Миллер брезгливо позволил пальцам с откровенно нечищеными ногтями размотать свою повязку.

– Не может быть! Это все тот же самый след! – радостно воскликнул фельдшер, и тут же закричал во весь голос: – Господин Деникин, вы там? Ершооов!

***

Чем дальше Романов углублялся в грязные бумаги Вагнера, тем меньше его интересовали городские заботы. Водопровод? Электричество? Телефонные аппараты? Печи, способные обогреть целый дом за одну лишь растопку в сутки? После всего, что ему довелась узнать?

Так он еще никогда не обманывался.

Находками до зуда хотелось поделиться хоть с кем-то, все равно, с кем. Однако увы: Романов пришел к выводу, что не в силах дальше доверять кому-либо в этом городе.

Из "своих" имелась только жена, день ото дня все более терявшая душевное здравие. Но если бы она вдруг и очнулась от своего дурманящего сна, в котором проводила большую часть суток, то что бы она сказала?

Романов будто наяву слышал ее голос, произносивший, по обычаю, неуместно высокопарную речь:

– Анатоль, я самого начала говорила тебе, что ты заблуждаешься во всех этих людях, и, без сомнения, будешь глубоко разочарован. Однако амбиции затмевали твой взгляд и разум настолько, что ты отказывался признавать очевидное до той самой поры, покуда это оставалось возможным.

Хуже всего, что эта воображаемая Елизавета была абсолютно права.

Преступное отродье! И ведь еще всего лишь несколькими днями ранее Романов бы и мысли не допустил о том, что всех этих людей объединяет нечто общее – тем более, столь гнусный интерес.

Но что он мог сделать, находясь здесь? Вероятно, скажи он хоть слово вслух – и в тот же день лежал бы с перерезанным горлом в лесу, как и господин полицмейстер, который, очевидно, тоже что-то прознал.

– Как только придет весна, мы уедем, Лиза! – откладывая в сторону испещренные знакомым почерком документы, громко пообещал Романов – больше себе, чем прекрасной собеседнице, забывшейся больным сном.

– Мсье Анатоль, я хотеть сказать... – грустная Одиль подкралась неслышной тенью.

– Быть может, мы поговорим завтра? – Романов растирал слипавшиеся глаза. Заряд бодрости, который придало раздражение, улетучился без следа, стоило ему завершить работу.

– Нет, прошю! Вашно! Ошень вашно! Не мочь не сказать! Это про малыш Андрэй...

X

Веление долга

Волнистая, белокурая прическа архитектора, изысканная, уложенная волосок к волоску, совершенно поредела на затылке. Впереди – парадное великолепие, сзади же – тонкие тенета. Впечатление еще более усиливалось внезапной темной родинкой, проглядывавшей через, в прошлом, несомненно, ангельские кудри. Интересно, догадывался ли об этом сам хозяин волос?

Деникин неприлично стоял прямо за спиной у значимой в городе особы, бесстрастно разглядывая то, что обыкновенно бывало скрыто от глаз.

Миллер сильно нервничал, не имея на то никаких явных причин.

– По какому праву вы, судари, смеете задавать мне столь личные вопросы?

– Позвольте, Александр Стефанович, внести ясность, и поведать о резонах нашего, столь неуместного, на ваш взгляд, интереса... Как вам наверняка известно, в городе, помимо исчезновения вашей дочери, произошла череда и иных неприятных событий, – взяв наивысшие из доступных ему тонов любезности и благодушия, увещевал Ершов. – Люди из общества похищены, убиты! И никому не ведомо, что еще может произойти в дальнейшем, покуда те негодяи, что свершили преступления, не пойманы. Наш долг – избавить город от угрозы и восстановить справедливость во имя тех, кому уже никто не в силах помочь. Долг же любого чтящего законность горожанина – оказать в этом деле помощь нам... и себе!

– Долг?! О каком долге вы говорите? Я пришел к вам сам! Это моя дочь исчезла! Как вы заметили – похищена! И до сей поры она еще не просто не отыскана. У меня и вовсе сложилось впечатление, что ее вопросом полиция не достаточно озабочена.

– Вы заблуждаетесь, Александр Стефанович. Возможно, я выразился чересчур резко. На деле я хочу сказать...

– Нет, это я хочу сказать! Теперь, после ваших слов, я наконец понял, куда вы ведете! Неужели вы полагаете, что я каким-то образом могу быть причастен к пропаже своей собственной дочери?!

Нет, ровно до этого момента полицейские так не полагали. Однако новой пищи для предположений и без того имелось в избытке.

Деникин сделал большое усилие, чтобы удержать рот закрытым. В разговоре с Миллером помощник полицмейстера не принимал прямого участия. Досадно было осознавать, но увы: в столь щепетильном вопросе ремесленничий сын Ершов мог продвинуться куда дальше, чем если бы за дело взялся сам Деникин, и при том не создав инцидента.

Двигаться следовало осторожно. Хрупкий, чувствительный городской архитектор – не каторжная нянька. Щипцы тут заказаны, хотя – без малейшего сомнения – здесь бы они проявили себя если не более, то уж точно и не менее плодотворно. Увы, несмотря на то, что Миллер явно что-то скрывал, убедить его раскрыться пока что допускалось только лаской да уговорами, как малое дитя.

– Что вы, Александр Стефанович! И в мыслях не имел! Однако мы полагаем, что ваши ответы и впрямь могли бы некоторым образом пролить свет на исчезновение барышни Миллер.

– Это каким же, позвольте поинтересоваться?

– Пока я не могу сказать наверняка, но нам и в самом деле нужно узнать, где и при каких обстоятельствах вами была получена эта травма.

– Скажу вам вот что! Вы не смеете более меня расспрашивать. Я не желаю продолжать этот разговор. Прощайте! Когда же у вас, наконец, появится, что сказать о моей дочери, вы знаете, где меня отыскать, – с этими словами Миллер поднялся и направился к выходу, по пути ударившись об угол стола.

На момент в управе повисло непривычное безмолвие.

– Ничего не понимаю, – признался Ершов.

Взяв со стола чистый лист и графитный карандаш, он принялся быстро черкать, держа бумагу на весу.

Обстоятельства и впрямь не хотели связываться в единую цепь. И даже те, которые с таким трудом удавалось туда приладить, отчаянно вырывались.

Деникин заглянул в каракули сослуживца. Ершов, движимый в большей степени любопытством и патетичным представлением о долге, чем страхом перед последствиями его неисполнения, успел начертил таблицу, и теперь ее заполнял.

– Деникин, испробуем наглядный способ, о котором я давеча прочел? Мы соберем воедино всех не только убитых, но и пропавших. Напишем поочередно вот в этих графах, имена, чем занимались, где жили, откуда пропали и где обнаружены... А также что по этому вопросу гласит молва. А потом посмотрим на все разом.

– Боюсь, для вас эта метода слишком безобидна. Впрочем, давайте, отчего нет? Хуже не станет.

– Приступим же. Начнем с имен. Кто из общества пропал и так и не был отыскан?

– Василий Софийский...

***

Немудрено, что сын генерал-губернатора первым пришел Деникину в голову. С недавней поры тень начальника края сопровождала каждый шаг, без слов требуя результатов и грозя расправой. Хотя на деле состоявшийся разговор выглядел куда менее свирепо.

Софийский не сдержал слова, переданного через фельдшера, и прислал челядинца не с заявлением, а с повелением немедленно привести в резиденцию Деникина. Сколь не надеялся помощник полицмейстера уж если не вовсе избежать личной аудиенции, что вряд ли было возможно, то во всяком случае, отложить ее на неопределенный срок, на этот раз спасения ждать не приходилось. Тем более, что теперь Софийский точно знал, кого желает видеть, и вполне определенно назвал в своем наказе фамилию Деникина.

– Ершов! Чем вы заняты?

– Я...

– Отставьте немедленно! Вы пойдете со мной к его превосходительству.

И, в сопровождении человека Софийского, они направились к генерал-губернатору.

В отличие от своего главного постояльца, белокаменный дворец ("Возведенный по проекту Миллера", – отметил Ершов), вблизи оказался более внушительным, чем думалось, глядя с улицы. От толстых стен веяло торжественной, высокомерной печалью. Долгие скругленные окна глядели с тоской, сожалея о том, что вместо оживленных улиц Петербурга им суждено любоваться заснеженной пустыней. Даже узкие декоративные балконы, объятые легковесными рядами балясин, казалось, подверглись хандре. Впечатление складывалось непростое.

– Сколь отталкивающая красота, – вполголоса выразил свои взгляды спутник, и Деникин мысленно согласился.

Прежде помощник полицмейстера лишь со стороны смотрел на визитеров, заходивших в гигантские двери в форме арки – истинные крепостные ворота в два роста в вышину. Теперь же, пройдя через них сам, поразился вновь – на сей раз убранству.

– Экая напыщенная безвкусица, – не сдержавшись, шепнул он прямо в мохнатое ухо Ершова.

– Пестроватенько-с, – согласился тот, как будто мог что-либо смыслить в особенностях обстановки.

Челядинец кликнул домашнюю прислугу. Она тотчас же явилась на зов откуда-то из глубин под лестницей, ведущей во второй этаж. Иные даже не столь весомые горожане следили за тем, чтобы горничные блюли столичные обычаи и облачались в форменное одеяние и передник. Однако Софийский явно не входил в их число: девушка носила простое сизое платье.

Проследовав за ней наверх, Деникин с Ершовым вскоре переступили порог хозяйского рабочего кабинета, встретившего их обширной медвежьей шкурой, разостланной на полу. На стенах висели иконы, среди которых безбожный Деникин все же узнал "Спас Нерукотворный", напротив – портреты государя Николая II и его сиятельного родителя, Александра III, Миротворца. Большую часть внушительных размеров кабинета отнимал массивный письменный стол из дуба, покрытый зеленым сукном и многими кипами книг и бумаг. В нем утопал, оставаясь над поверхностью лишь серебристо-рыжей макушкой, сам Софийский.

Деникин во второй раз за сутки подивился тому, сколь малозначительным выглядел суровый генерал-губернатор в те минуты, когда не выступал перед горожанами с торжественной речью.

– А, пришли, – отозвался Софийский. – Ну, прошу.

Он указал Деникину на ряд весьма вычурных китайских кресел, приставленных к столу. Ершову, надо полагать, следовало смирно дожидаться у двери, однако тот, вопреки своему обыкновенному желанию следовать хорошему тону, проследовал за Деникиным и уселся о бок.

– Деникин, как вам, несомненно, передали, меня постигла тяжкая утрата. Любезная супруга покинула меня, – глядя в стол, начал Софийский, но потом поднял взгляд, обратив его прямо в глаза собеседнику жалящим лезвием. – И мои страдания, без того сверх меры веские, еще более усугубляет то, что Вера Николаевна пала жертвой чудовищного умысла. Некие негодяи сподобились подмешать ей отраву в питье либо кушанье. Прямо здесь, в моем собственном доме. Знаю это наверняка, ибо Вера Николаевна не выходила накануне. Но чего я не ведаю, так имени мерзавца, сотворившего зло.

В воздухе повис невысказанный вопрос. И Софийский, и Ершов, выразительно смотрели на Деникина.

– Ммм... – только и смог ответить он.

– Понимаю: в городе промышляет отъявленная преступная банда, и ваш первый долг – это ее устранение ради защиты горожан. Однако, смею надеяться, вы изыщите возможность и не откажите и мне – в справедливости и моей личной просьбе. Отыщите того, что погубил Веру Николаевну, и я предам его суду и тому наказанию, что следует за его проступком.

Деникин кивнул.

– Вы немногословны, Деникин. Это хорошо – так и полагается человеку дела. Необходим ли осмотр резиденции, либо в том нет большой спешки? Мне бы хотелось, прямо говоря, отложить его до погребения Веры Николаевны.

– Полагаю, мы и впрямь можем повременить.

– И это тоже хорошо. Присылайте ваших людей к середине недели. Полагаю, к тому времени мы сумеем уладить вопрос с погребением, что в нынешних обстоятельствах не так просто. Эх, что за напасть такая. Не отчитана, и будет не отпета, – вздохнул генерал-губернатор, обращаясь, очевидно, сам к себе. – Нет, не по-христиански...

Ответной реплики вновь не последовало, и Софийский продолжил.

– Но это еще не все. Есть еще один резон, хотя и не столь важный, по которому я вас вызывал, Деникин. Как ни жаль мне это говорить, но, увы, и мой голос прибавится к словам об исчезновениях. Мой сын, Василий, тоже пропал. Приблизительно в ту же пору, что и наш господин полицмейстер.

– Как же это случилось, ваше превосходительство?

Софийский пожал плечами.

– Не знаю. Он выходил, а домой не воротился.

– Выходил, но куда?

Генерал-губернатор хмыкнул.

– Мне это неведомо.

На том аудиенция завершилась, и Деникина с Ершовым отпустили на волю.

Однако, несмотря на столь убедительное напутствие, и убийство супруги генерал-губернатора, и исчезновение его сына продолжили преступно игнорироваться. Вместо того, чтобы для собственного же блага сосредоточить общие усилия управы именно здесь, полицейские, как и прежде, отдавали их делу капитана Вагнера, чье тело даже не отыскали.

***

– Увы, но про молодого Софийского нам неведомо и вовсе ничего. Мы знаем лишь, что он покинул резиденцию в ту страшнейшую непогоду – значит, когда и все остальные. Так и запишу. Что скажем про род занятий Василия Сергеевича?

– У него такового не было. Молодой Софийский – своего рода заблудшая овца.

– Скверно отзываться в подобном роде о семье его превосходительства, но вынужден согласиться... Разговоры по дела Василия Сергеевича весьма даже ходили, и при том самые неприглядные. Будто бы он и шулер, и мелкий жулик – но, впрочем, кого тут этим удивишь? – и завсегдатай тех же заведений, что и вы, Деникин. А еще слышал я, будто бы молодой Софийский в содомском грехе заподозрен.

Деникин слушал чрезвычайно внимательно, однако Ершов внезапно запнулся и переменил тему.

– Теперь Вагнер...

– Вновь ваш Вагнер! Отложите его в мертвые.

– Но как же тело? Нет, неправда ваша: до поры нам следует считать его живым.

– Намедни вы говорили совсем иное. Нет, Ершов, и еще раз нет. Нам следует отнести Вагнера в самый конец списка. Он путает нам все следы.

Ершов грустно вздохнул.

– Однако именно в деле Вагнера наметилось наибольшее их число! Инженер был похищен из своего дома, оказав сопротивление.

– И переоделся в дорогу? Ершов, вы и впрямь верите россказням преступницы?

– Не надобно нам полностью упускать их из виду...

– Подождем с догадками, пока околоточные не докончат допрос. Ершов, у нас полгорода сгинуло вместе с семьей Софийского. Подумаем и про них. Следующий!

– Дочь архитектора, пропавшая в метель из запертого дома. К сожалению, и барышня не была безгрешна.

– Мы не на проповеди, Ершов. Вернемся к фактам. С кем она водила шашни?

– Наверняка я того не знаю, хотя и, каюсь, весьма любопытствовал. Однако сумел разведать лишь то, что толки не лгали: этот человек и впрямь из управы. Надо бы прояснить.

– Думаете допросить околоточных? Бог с вами, Ершов, в самом деле, не того сейчас, чтобы и внутренние распри чинить. Дальше.

– Младенец Романов, – Ершов более не записывал, по-видимому, вновь отчаявшись структурировать столь неочевидные дела.

– Переноси в мертвые и вычеркивай. Отыщем тело потом, когда будет время.

– Мы давно не видали ни доктора, ни Цзи. Прежде каждый из них хоть однажды в день, но наведывался в управу. Думаю, их тоже следует отнести к пропавшим, хотя по форме и не заявлено.

– Доктор мог уехать в селения. Мишай же служил полицмейстеру. У него больше нет резона ходить в управу.

– Полицмейстерам. И нашему, и тем, что до него. Отец мой вспоминал, что...

– У нас и без того хватает хлопот, Ершов. Вернемся к этим господам, когда о них заявят.

– Воля ваша. Мертвые. Госпожа Софийская. Я читал отчет фельдшера – весьма обстоятельный, смею заверить! Дело к тому, что виноват и впрямь нанайка, как вы с самого начала полагали. Отчего же вы не сказали про то его превосходительству? И отчего мы до сих пор его не схватили? Прикажете околоточным исправить нашу оплошность?

– Пожалуй, сделаем это после похорон. Софийский просил его не беспокоить.

– Мы уже раз таким методом упустили няньку.

– Сомов!

Околоточный, опрашивавший на лавке старуху в платке, повязанном таким образом, что его концы торчали кверху, как рога, обернулся.

– Как закончишь – бери еще кого себе в пару и идите в резиденцию его превосходительства. Берите нанайку и тащите прямо на конюшню.

– Как, прям к самому и идти? – ахнул тот.

– Не перечить!

– Будет сделано!

– Что там еще у нас, Ершов?

– Господин полицмейстер и отец Георгий, убитые одним орудием. И Миллер с его раной, который проговорился, что может быть причастен к пропаже дочери... Он определенно связан с убийствами, Деникин.

– Думаю, нам стоит наведаться в его дом.

– Неужто вы полагаете, что там он поведает нам более, нежели в управе – если, конечно, вовсе пустит за порог?

– Мы и не будем с ним разговаривать. Проследим за домом и наведаемся, когда господин архитектор уйдет в свою контору.

– Это же беззаконие, Деникин? Мы не имеем дозволения.

– У вас есть иные идеи?

– Еще у нас есть госпожа Вагнер.

– Вагнерову тоже пока отставим, Ершов.

– Напали на Чувашевского, сластолюбца.

– Вряд ли в его вопросе есть нечто, не терпящее отлагательств.

– Удивительно, но пока все, – резюмировал околоточный.

– В таком случае, я отправляюсь домой, Ершов, – ответил Деникин, и, поднявшись, направился к двери, не слушая летящих в спину возражений.

***

У дежурившего у ворот управы городового встал конный. С первого взгляда ясно – чужой, не из этих мест. Оставив короткое сообщение, наездник пришпорил лошадь. Полицейский же не преминул тотчас передать весть проходящему мимо Деникину:

– Краснобородцы вчистую разорили Лесное! Нарочный до господина генерал-губернатора был с донесением. Его превосходство выслало остатки людей в лес – немедля воротить остальных и душегубов нагнать.

Однако вместо сочувствия к поселенцам, Деникин испытал огорчение. Втайне он рассчитывал, что опричники Софийского подольше задержатся в лесах.

XI

Погребальный звон

Большой церковный колокол ожил, оповещая о смерти.

Редкие прохожие, которых тревожный звук заставал на улице, останавливались, крестясь. Однако вопрос, традиционный при этих обстоятельствах – кого же хоронят? – не звучал. Все горожане, включая жителей отдаленных кварталов на отшибе, и без того знали ответ.

На длинном столе, вынесенном в гостиную из столовой, стоял, готовясь отправиться в путь, лакированный гроб. Несмотря на спешку, плотник не подвел: последнее жилище Веры гляделось вполне пристойно.

Собравшиеся – черное облако траурных одеяний с белыми вкраплениями уместных к случаю кружевных платков, поднесенных к сухим глазам – тихо гудели.

За утро Софийский уже не раз слышал оборванный его появлением диалог:

– Слыхали ли вы, отчего гроб закрыт?

– Говорят, сам его превосходительство велел тело Веры Николаевны анатомировать...

– Господи, прости!

– От горя не в рассудке...

Но напрасно шептуны тушевались и в смятении отводили глаза. Генерала не тревожили их слова, которые он с самого начала предвидел.

Все минувшие дни он решал непростую дилемму: что вынести во главу угла – личное или служебное?

Долг слуги государева четко и беспрекословно велел сперва отдать последние почести стражу законности, затем – духовному пастырю, и лишь в последний черед – собственной супруге. Долг сердечной привязанности наказывал отринуть традиции вместе с доводами рассудка и выстроить печальный порядок, начав с конца.

В итоге Софийский пошел сам с собой на сделку, еще более преступавшую все представимые пределы общепринятого.

Всем трем столь различным гробам надлежало выйти в свое последнее путешествие в составе единой процессии.

Впрочем, даже если бы погребение состоялось в той очередности, что требовали и светские, и служебные правила, оно бы все равно нарушило и каноны, и традиции. Проводить погребальные обряды предстояло дьякону единолично – и тут Софийский был не в силах что-либо изменить.

– Прикажете выносить, ваше превосходство?

Петр, одетый в парадную форму, отмытый и постриженный ради прощания с хозяйкой, выглядел непривычно и несуразно. На минувших днях он вновь покрыл себя в глазах жителей славой, смешанной с суеверным страхом, вернувшись в город с мешком голов китайских краснобородцев.

Без сомнения, ординарец не имел резона ловить их живыми, а потом тащить на веревках через леса, неусыпно бдя, чтобы не исхитрились распутаться и сбежать. Это бы лишь замедлило отряд, а участи своей налетчики не избежали бы, и будучи доставленными на суд. Софийский тотчас же велел бы их расстрелять.

Так или иначе, погибшие от рук негодяев поселенцы из Лесного были отомщены, и могли теперь покоиться с миром. Однако же кровящий по снегу мешок, по виду – до верху набитый тыквами, пуще прежнего растревожил горожан, и так сверх меры обеспокоенных недавними событиями.

Но польза от совершенного наказания, конечно, не могла своей важностью уступить даже самым сильным городским тревогам.

– Молодец, Петро! Хвалю! – только и ответил Софийский, оценив трофеи, и дружески хлопнул солдата по плечу.

Толпа расступилась – гроб двинулся в путь, с тем, чтобы на перекрестке, разделяющем престижные второй и четвертый кварталы, встретить тех, кто провожал остальных.

Слившись, долгая процессия направилась в сторону храма. Впереди шел молодой дьякон, лишь в начале зимы принявший посвящение – хорошо еще, что имелся хотя бы он. За ним – двое служек, один из которых не по чину принял кадило. Следом – три закрытых по разным резонам гроба. Их несли параллельно друг другу, не желая отставать и терять очередности. Софийский, шедший в первом ряду сопровождавших, с неудовольствием отметил, как его солдаты затеяли нечто вроде состязания с полицейскими, и едва сдержался, чтобы их не одернуть.

О бок с генералом следовала бездетная вдова полицмейстера – спокойная, серьезная, в глазах – ни слезинки. Гладкая, нисколько не припухшая, кожа красноречиво говорила о том, что не проливались они и ранее. Дама не пожелала по обычаю накинуть вуаль, чтобы скрыть отсутствие скорби. Софийский, весьма уважавший нечастые в обществе проявления искренности, внутренне одобрил вдову.

Рядом с ней в белой траурной одежде маньчжуров шествовал толстый Цзи Шань с неизменной, опрятно заплетенной косой – точь в точь, как у подлеца Гидки. Софийский ощутил сильный прилив неприязни и даже сжал кулаки, хотя и отдавал себе отчет, что наперсник покойного полицмейстера ни в чем перед ним не повинен.

Теперь, когда генерал-губернатор знал, кто сгубил Веру, на душе его полегчало. Любая, даже самая гнусная правда, всегда лучше неведения – и Софийский раз от разу все более в том убеждался. Однако, хоть и облегченная, душа продолжала взывать к мести – но с ней генерал-губернатор не спешил. Он намеревался приступить к вершению закона спокойно, на холодную голову. Иначе бы суд прошел скомкано и смазано. Софийский не смог бы его полностью прочувствовать, а значит – и успокоиться.

Обе жены Цзи Шаня, мало отличимые друг от друга, отступали на шаг, и там, сзади, вопили во весь голос, обливаясь самыми настоящими слезами. Как они умели их проливать, не чувствуя ни малейшей душевной потребности, оставалось для Софийского загадкой. Одна из удивительных азиатских тайн.

Рядом с маньчжуром следовал Деникин в сопровождении своего вечного спутника из низов. Молод, но сразу видно – толковый малый. Достойную смену выбрал себе покойный.

– Давно не видно тебя, дядя Мишай.

– Да, не ходил. Семейные хлопоты, – чисто, лишь с малейшим налетом иноземного говора, отвечал маньчжур, – Но коли надобна и вам моя служба, вам ведомо, где меня сыскать.

Отца Георгия в первом ряду провожать было некому. Он входил в черное духовенство, и потому ни супруги, ни детей не имел. Соратники же по духовной стезе либо шли впереди процессии, либо остались у храма, готовя могилы и звоня в колокол.

Над ровными задними рядами, смешивавшимся в единый темный рой, возвышались два исполина. Одним из них был полицейский, в другом Софийский по высокой каракулевой шапке признал пропавшего доктора. Явился все же, когда надобность вовсе миновала. Что тут еще сказать?

Дошедши до храма, приступили к обряду. Он прошел вопиюще, без малейшей торжественности. Дьякон то и дело путал и забывал слова, краснея и еще больше запинаясь при каждой новой ошибке.

Наконец, вышли на кладбище. Супругу Софийского без его на то приказа опустили в могилу первой.

– Прощай, Верочка! – нежно сказал генерал-губернатор, бросив на гроб горсть земли. – Мы непременно с тобою встретимся... И знай, что негодяй, сгубивший тебя, уже завтра станет гореть в аду.

Послышались возмущенные выкрики: кто-то, расталкивая, пробирался через скорбную толпу. Не считаясь ни с чем, этот кто-то забрался на край могилы, и сценически упал на колени.

– Мама! Маменька моя! Как же так!

– Васька!

Схватившись за голову, сын упал навзничь, и зарыдал в голос, точно ребенок.

Он всегда умел все испортить.

***

Чувашевский, которому фельдшер накануне разрешил осторожно вставать, тоскливо смотрел на погребальное шествие через окно управы.

Учителю очень хотелось домой, в ту холодную нору с окном, подсматривающим за веселым домом. Однако план побега, намеченный на сегодня, сорвался. Лекарь и мучитель в одном лице строго-настрого велел дежурному – единственному из полицейских, кто оставался в управе – бдеть за больным и никуда не пускать.

– Не по правилам несут, – заметил страж, тоже поглядев в окно.

Юноша из нанаев, которого привели намедни, сбился в тугой клубок и не подавал иных признаков жизни, кроме дыхания. Понадобилось применить силу, чтобы он выпустил хотя бы ногу – за которую его и приковали к лавке. Другая постоялица управы – женщина из простых (ее долго держали на конюшне, а сегодня оставили в общей приемной, надев кандалы на руку), несмотря на телесное нездоровье, была куда более оживленна. Она и тут тотчас полюбопытствовала:

– Чай, как?

– Любопытная ты больно стала. Как-как, без батюшки да вразнобой.

– Нехорошо это, никуда не годится, – вздохнул Чувашевский.

Несмотря на то, что учитель много дней пролежал бок о бок с теми, кого проносили мимо управы, он лишь сейчас осознал всю печаль события. Здесь, в мертвецкой, они гляделись нелепыми куклами. Но траурная процессия вернула смерти тревожащую серьезность.

– Жили-жили, да вот померли, – поддакнул околоточный невысказанным мыслям учителя.

– Увы... И мы там будем.

Женщина хотела перекреститься, однако цепь помешала.

– Ну, пускай земля им пухом, – заключил околоточный.

– От жаль то какая, – прошептала арестантка.

– Ишь, жаль ей. Какая жалостливая! А не было жаль, когда мужика своего да хозяев порешила?

Женщина выразительно вздохнула. Такая беседа, до того громкая, что слышалась через несколько стен, столь долго велась на конюшне, что преследовала Чувашевского даже во снах.

– Его – я. Их – не я.

– Снова за старое. Ну ничего, ворочается господин помощник – велит сызнова с тобой говорить. А то распустили мы тут тебя.

– Госпожу Вагнер, осмелюсь заметить, я видел мертвой в веселом доме, в день, когда на меня напали. Вряд ли в том повинна эта вот женщина, которая, как говорят, в ту пору смотрела за ребенком, – заметил Чувашевский.

– Ну, так-то к слову пришлось... В том мы ее саму не сильно подозреваем, полагаем, приспешники поработали.

Арестантка благодарно улыбнулась учителю разбитыми губами, и обратилась к полицейскому:

– Каши-то дай.

Околоточный взял со стола миску, подготовленную, но так и не донесенную из-за прохода процессии, и поднес заключенной. Она принялась есть рукой.

– Погоди, уголовница. На ложку-то. А ты, убивец! Будешь кашу? – околоточный тронул наная носком валенка, в ответ тот резко дернул плечом. – Ну, не хочешь – как хочешь. Токмо так ты и до суда счахнешь.

– А что, госпожу Вагнер тоже с ними несут? – поинтересовался Чувашевский.

– Нет, ее еще вчера схоронили. За казенный счет, без всяких шествий. Раз – и в яму.

– Неужто и не отпели? – с тревогой спросила женщина.

– Дьякон нарасхват – некому. Некому отпевать, некому провожать... Пускай не хозяйку, но инженера-то ты ж порешила, вот и не осталось у покойницы никого.

Женщина не отвечала, продолжив свою трапезу, Чувашевский же почувствовал вставший комок у горла.

– Как же она это сделала?

Учитель не раз слышал всевозможные обвиняющие предположения, но и они путались, и сам он в ту пору совсем не был здоров.

– Господин помощник полагает, что заколола и в лесу спрятала, чтобы, значит, что-то скрасть. А хозяйка ее про то и не ведала, у кого-то из городских гостила, и, воротясь, решила, стало быть, что сам в столицу уехал, как намеревался. А потом господин полицмейстер про то прознал, и эта вот уголовница со своей бандой – с беглецами теми – связалась и нажалобилась. И те, значит, нашего господина помощника и порешили, а разом и отца Георгия, с которым тот, видать, вместе был. Эх... Вот и этот хозяйку свою потравил. Убег незаметно, взял зелье в их местном селении, что на пригорке, воротился и потравил. Давнехонько хотел его превосходство их оттуда согнать. Ну, уж теперича Петро на тот холм наведается...

– Страшно, что эти грешные люди так поступили с теми, кто их кормил, – грустно качая головой, отвечал Чувашевский.

– Правда ваша! А все отчего? Оттого, что единожды уголовник вовек таковым и останется. Негоже было с самого начала всю эту шелупонь, да в дома свои пускать.

– Верно вы говорите... А тех, что господина полицмейстера жизни лишил, так пока не поймали?

– Не тревожьтесь, словим. А покуда вот этих его превосходство засудит. Завтра велел их обоих к нему и тащить.

– И что с ними станет?

– Завтра же и повесят, – убежденно отвечал околоточный.

***

Странный мальчик в женском платье вышел, подмигнув Варе, не сквозь окно, как зашел давеча, а через дверь. Видно, боялся гневать большого доброго дядю – уж больно сильно тот кричал, коря за разбитое стекло.

Дядя же, надев черный сюртук, ушел еще утром. Варя сразу же поняла, что он ее покидает – еще когда тот начал облачаться.

– Не хнычь, Варюха, ворочаюсь – сыщем твою мамку, – утешил дядя, усадив девочку на кособокий и покрытый пятнами письменный стол. – В управе небось сидит, воровка аль мошенница. Не приводили ли туда давеча какую бабу, не видал, Васька?

– Нет, я все тут сидел...

В доме дяди вкусно пахло микстурами, кругом стояли интересные, но дюже страшные вещи. Заприметив в банке с желтым раствором младенчика с неестественно большой головой, Варя, которая уже успокоилась, заголосила вновь.