Текст книги "Витебский сад (СИ)"

Автор книги: Юлия Мельникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 2 страниц)

  Черная месса Кэт совсем не впечатлила. Свечи задувал ветер, словно показывая, что все неугодно этой стихии. Не подвели одни нетопыри, бесстрашно стукающиеся в их дурные головы и с механическим «би-бипппп» отскакивающие в темень. На брянской ветке загрохотало – тяжело вваливаясь в ложбину, проехала гусеница нефтяных бочек. На железнодорожном мосту по громкой связи заверещал мамин голос. Дымаченко читал уныло, как пономарь на сельских похоронах, знающий заранее, что ему мало заплатят. И только когда он посмотрел Кэт в глаза и начал говорить про Лилит, она стала вслушиваться. «Жрец» призывал ее лечь на мшистое ложе – на старый могильный камень, Кэт, сама себя не помня, легла. «Жрец» нарисовал на ее лбу пальцем большую красную звезду. Первая кровь старосты, старательно ею собранная, хорошо мазалась. Затем расстегнул на спине крючки лифчика, и, вытащив маленькую, тощую грудь, помазал сосок кровью. Он обвёл сосок пальцем по кругу, сосок тотчас загрубел и увеличился. Десятки горящих глаз, вот уж действительно адских плошек, наблюдали за ритуалом с изуверской радостью. Дымаченко втянул сосок губами, слизал кровь, причмокивая. Кэт очнулась и стала одевать лифчик. Поиграли и хватит.

  – Лилит! – закричал огорченно «жрец», но Кэт равнодушно зевнула, и, не выяснив, находится ли она уже во власти темных сил или еще нет, пошла домой.

  Возвращаясь через блестевшее полотно «железки», она услышала шум ранней электрички, смело влетающей в серебристую туманную взвесь. Пахло свежестью и мазутом. Нависший над Рельсовой улицей недостроенный Семинарский мост подсвечивался в восходящих лучах миллионами прилипших росинок. У ручья лохматились узкими листьями плети козьих ив, и в дуплистом стволе Кэт померещилась нехорошо ухмыляющаяся рожица. На этом история не закончилась. Троечники быстро отпали от «культа Лилит», старосту надолго заперли дома после утра 1 мая, когда четверо ребят принесли ее тело и поставили в тамбуре вертикально, как египетскую мумию в Каирском музее. Но костяк остался верен – осенью деревянная церковь Афанасьевского кладбища сгорела. Сатанисты из трех ближайших школ наперебой хвастались, что именно они ее спалили.

  Спустя 15 лет Катя найдёт одноклассников, прочтёт в их профилях: убеждения – православно-консервативные. Дымаченко и тут отличился, написав – монархические, и было неясно, какому монарху он теперь поклонялся, семирогому князю тьмы или еще кому.

  .... В середине мая 1996 практика у Натальи Андреевны заканчивалась. Она уезжала от них навсегда. Девчонки, узнав об этом, погрустнели, тянули свое шитье, как могли. Кэт дошила комбинезон, сшила платье, но – то был уже саван Пенелопы. Все равно настал проклятый майский день, когда Наталья Андреевна больше не заделывала за них трудные внутренние швы и не зашивала «зигзагом» криво отрезанные края. Она провела последнее занятие, попрощалась и ушла, оставив всех в недоумении. На доске пылало нарисованное пунцовое сердце с надписью LOVE NATALYA ANDREEVNA. Кэт долго смотрела, как маленькая блондинка убегает на остановку, и отвернулась, чтобы не заорать ей вслед.

  Потом, сама себя не помня, расстроенная, плачущая, она долго шаталась по разграбленной станции Орёл-3, забрела на Рельсовую улицу. Там ей встретился отец Ирки Котельник из другого класса, пакующий во дворе холодильник – они уезжали на дачу. Кэт зашла к Ирке и попросила у нее портвейну. Ирка, не возражая, достала из-под кровати темную бутыль.

  – Это похлеще, дедушка делает – сказала она. – На, глотни.

  Кэт отхлебнула из чашки – и ее чуть не вырвало на чужой пол. Потом Иркин отец рассказывал, что видел Кэт, воющей на Семинарских холмах волчицей и ползающей на четвереньках, но не стал вмешиваться. И только когда до него донесся мат путевого обходчика, отбивавшегося от школьницы, ждущей поезд между блестящих рельс – тогда он прибежал и оттащил Кэт домой. Волочить ее далеко не пришлось – Рельсовая совсем рядом с Семинарской улицей. Через рельсы Иркин папа нёс Кэт на руках, как раненую. Это был уже эпос и фильм катастроф, до вечера Кэт провалялась в забытьи при незакрытой двери, потом мама пришла и увидела дочь на полу. Зеленую. Кэт рвало землёй и ароматным земляничным листом.

  Без Натальи Андреевны Кэт жила, словно разрубленная на куски змея. В школе все было плохо, хотя училась она хорошо. Бабушка на Бурова, раньше встречавшая внучку в воскресенья печеньем «хворост» или пирожками, стала ходить с соседкой в баптистскую церковь, построенную у бывшего завода УВМ. Теперь Кэт приезжала к ней на троллейбусе и читала баптистские журналы про Иисуса, топорно переведённые с английского. Говорить стало не о чем, связь распалась, бабушка казалась Кэт уже почти чужой. Но она все равно приезжала навещать – по другому поводу одну на «микрон» мама б не пустила. А так у Кэт появилась индульгенция. Поэтому, сев на 1 троллейбус, Кэт доезжала до бабушкиной улицы Бурова и, побыв у нее, шла себе спокойно дальше. Кварталы выше тогда еще не застроились, поэтому, кроме нескольких панелек на Раздольной улице и города гаражей – там был пустырь у Московско-Курской железной дороги. На «чужой» железнодорожной территории Кэт отводила свою измученную душу – падала на рельсы, изображая Анну Каренину, и моментально вскакивала, если рельсы начинало слегка потряхивать от приближающегося поезда.

  Потом настал новый мрачный период, когда едва ли не каждый свой день с весны и до поздней осени Кэт забиралась на Семинарский путепровод, лежала на крошащемся бетоне и думала – что же делать дальше? Все куда-то убегали, Машка готовилась поступать в ОГТУ, ездила на другой конец города к сильной репетиторше. Дружба их не то что прошла, просто стала кислая. Одноклассницы грезили карьерой фотомодели, ездили в центр «Бурда Моден». Кэт смотрелась среди них, наверное, белой вороной – она хотела работать на железной дороге. Денег в семье не было, об университете не мечтала. Железнодорожный узел в Орле умирал, почти каждый день Кэт видела, как рабочие в оранжевых жилетах крушат и ломают линии. Но оставшиеся рельсы еще вели невероятно далеко, и Кэт, как пустая оглашенная кукла, готова была идти по ним до краев горизонта.

  Наконец 9 классов позади, встревоженные абитуриенты рассматривают друг у друга новенькие аттестаты, хорохорятся, чтобы скрыть страх. Кэт волновалась, неся документы в приёмную комиссию железнодорожного техникума. Высокие потолки. Колонны. Приёмная комиссия беседует с абитуриентами негромким голосом, словно боясь разбудить мятущиеся души революционеров – семинаристов, учившихся в этом здании. Тётя в больших старомодных очках тщательно изучает из психоневрологического диспансера. Затем тихо наклоняется к ней, чтобы сообщить вполголоса:

  – К сожалению, мы не можем принять ваши документы. Железная дорога – объект повышенной опасности, нам нужна справка, что не состоите на учёте в ПНД.

  Холодно, официально – и прямо в сердце острием иглы. Увы, «чистой» справки она и не могла получить. В начале 1990-х годов мама привела Кэт к психиатру в детской поликлинике. Прошлое било ее тупо, жёстко, под дых, чтобы не очнуться, лишь бы еще раз показать, кто тут царь, а кто тут червь.

  Конец 1991 или начало 1992 года, высокое здание с множеством одинаковых окон. На кушетке ждали мальчик с мамой. Мальчик сидел неподвижно, точно его приклеили к клеенке. Изо рта тянулась липкая полоска слюны. Катя подняла голову. На табличке было написано 106. Психиатр. Ноги похолодели, она рванула по лестнице вниз, но мама ее нагнала, схватила за руки и притащила к кабинету. Когда они вошли, за столом сидела полная немолодая дама с башней седых волос, закрашенных фиолетовыми чернилами. Эта деталь запомнилась на всю жизнь. Они о чем-то поговорили с мамой, дама выписала рецепт и отдала его вместе с новой карточкой. Карточку полагалось сдать в регистратуру, что они и сделали. Все время, пока мама с папой разводились, бабушка пичкала ее психотропными таблетками. От них без конца хотелось пить. Во рту стояла адская сушь, утром она с болью раскрывала рот. Она стала опухать, под глазами набивались за ночь серые мешки, руки и ноги становились заметно толще. И только когда Катю чуть не положили в больницу с подозрением на нефрит после плохих анализов, таблетки давать перестали.

  Хотя в одном психиатры все же могли ее упрекнуть – Кэт умела видеть не то и не так, как другие. Но это вовсе не болезнь, а дар.

  В одном из бесчисленных проулков за Грузовой улицей в 1980-е оставался небольшой пруд. Иногда он пересыхал; тогда о бывшем водоёме напоминала лишь сухая глинистая корка его дна, растрескавшаяся наподобие среднеазиатского такыра. О том, что пруд раньше занимал добрый кусок квартала, говорили остатки рукотворных дамб, торчащие кривыми холмиками. С одного из холмиков, если на него встать, отлично виднелась ТЭЦ, дымящая своими вулканами. Бабушка рассказывала, что пруд она помнила всегда, но раньше он был большой, туда пускали плавать уток и гусей, а соседские ребята устраивали морские бои и ходили потом все перемазанные. Питался пруд и подземными водами. Ленивец полностью убрали в 1960-е, иногда он злобно шумел в коллекторе или выливался прямо на железнодорожное полотно. Балка, внизу которой текла ненормальная река, изрезала проулки страшными оврагами. В пропасть одного из них, обрывающуюся неожиданно за огородами частных домов, Катя маленькой боялась даже смотреть. Потом, осмелев, полезла изучать пропасть, густо заросшую американским сорным клёном – и открыла Ленивец, свободно текущий в бетонном желобе свои полметра. Ступив резиновыми сапогами в плотный слой ила, Кэт с воплем отпрыгнула назад – ее медленно засасывало, между тем Ленивец вновь утекал в коллектор. Ленивец, проклятый и заточённый, упрямо и подсознательно влиял – она его не видела, но чувствовала. Много позже, в 2000-е, открыв в книжном магазине брошюрку по фэн-шую, она узнала, что реки ни в коем случае нельзя перегораживать и уж тем более засыпать землей.

  – Вот почему у нас все плохо, – грустно скривилась она,– мы не одну даже, а две реки зарыли!

  Ленивец и Пересыханка, без сомнений, вопили об отмщении. Что эти реки коварны – известно всем. У дома Машки Вострик русло изгибалось гигантской змеей, в подвале всегда шипело и посвистывало. Небольшой прудик за этим домом примыкал к краю мелькомбината, чуть не доходя до мельничной башни, в детстве это был частый маршрут – взбить прутом волны на темной воде, залезть по дереву на кирпичную ограду, подобраться к башне, потом обойти длинный, рыжий склад, прочитать интересные надписи. Для нее стена мелькомбината играла ту же роль, что сейчас социальные сети – туда сваливали обиды, признавались в любви. К середине 1990-х задний двор мелькомбината исчез – там построили несколько домов, старых советских серий, межпанельные швы вскоре потекли ржавыми слезами. Мелькомбинат еще стоял пустой, но через несколько лет он сгорит, вместо него появится строительная площадка. Где дома – там и гаражи: пруд закидали комьями привозной земли, утрамбовали и поставили железные коробки. Но, сама не понимая, откуда – Кэт упрямо рисовала каменный мостик, стягивающий два расходящихся берега, между коими протухала зеленоватая водица. Мостик сложен из крупных камней не без грубоватого изящества..... И большой пруд с земляной утрамбованной плотиной. Откуда Кэт это помнит, если она ни разу не видела? Мостик был, это точно.

  Всплыл этот мост .... на дне рождения Ритки Молькиной. В 10 классе они стали ждать дней рождения – своих и чужих – как манны небесной. Потому что многие ее одноклассники ушли после 9 класса в училища и техникумы, остаток раскидали по разным классам. Машка Вострик одна очутилась в 10 "а". Вместе с Кэт в 10 "б" попали Ритка Молькина и Катя Жебракова, тихая, болезненная девочка. Последний раз они собирались по единственному поводу, который еще мог объединить – 16 лет Ритке. Она пригласила к себе на день рождения впервые. Ритка обещала, загадочно улыбаясь, что их ждёт большой сюрприз. Какой – не уточняла.

  Со страхом пройдя через шеренгу мертвецких лиц в подъезде четырехэтажки на стыке Лесной и Грузовой, Кэт и Машка пришли к Ритке. Родителей дома не оказалось, зато на кухне сидел старший брат-студент. Ритка показала им большой магазинный торт с завитками шоколадного крема и коробку конфет. Они облизнулись на торт – обычно на дни рождения родители покупали польский торт-мороженое в пластиковых корытцах, или датские несладкие рулеты, мама Кэт пекла пирог из плоских коржей, обмазанных кремом из сгущёнки и тёртого лимона – блеклый, диетический. Но Ритка торт поставила подальше.

   – Сначала – их! – почти в приказном тоне сказала она им, указав на конфеты. Кэт выбрала маленькую круглую конфету, внутри нее оказался яблочный дешевый мармелад с необычным аптечным привкусом. Она взяла еще несколько таких конфет и быстро их проглотила. Потом о них почти забыла, начались разговоры, резали долгожданный, сочившийся кремом, торт, мешали шампанское с колой, сплетничали, включали и выключали магнитофон..... И все время Кэт ощущала, что она что-то ВИДИТ невидимое другим. Это было внезапное помешательство. Или почти внезапное прозрение. Машка Вострик съёжилась и уменьшилась, словно она смотрела на нее в подзорную трубу. Ритка Молькина все сильнее напоминала бурую ящерицу с головой селёдки, и тут раздался звонок, пришла другая Катя, Жебракова, они говорили, смеялись, но Кэт свою тёзку не наблюдала. Голос слышала, но тела не видела. Она могла ее только представлять.

  Машка отодвинулась, наклонилась над тортом и полетела на люстру. Кэт вцепилась в нее с воплями, но все стали отбивать и кричать, что никуда Машка не летит. Потом в углу перед окном раскрылись тайные шлюзы, и Кэт увидела Грузовую улицу – но не чётко, а как бы сквозь тюлевую штору проступил увеличенный силуэт мельничной башни, горб каменного моста, громадные деревья. Что еще ей открылось, уже не запоминала – кажется, кто-то на дне рождения стал вдруг голым, и Кэт гонялась за братом Ритки, взрослым парнем, с чужим клетчатым пиджаком, чтобы его одеть, а он уклонялся и визжал. Всех это необычайно развеселило, только Кэт становилось хуже, ее тошнило, хотелось упасть и уснуть, но везде были углы, столы, и диван оказался таким длиииииииииинным, что даже примоститься к его краю никак не удавалось. Потом видения резко кончились, все стало нормально, скучно, серо, точно резко сняли очки с мощными диоптриями. На этом фоне совершеннолетие Кэт, которое они отмечали втроем в дешевой кафешке у вокзала, выглядело просто оргией праведников.

  Только лет через 10 Катя прочла в газете, что в 18 веке эту незаселенную окраину занимала парусинная фабрика. Ленивый Ленивец служил, загнанный запрудами, техническим водоёмом для отмочки грубых волокон, из которых ткали ткань для парусов. Каменный мосток сложили в конце 19 века – новосёлы падали и ломали себе ноги в оврагах, весной разлившийся Ленивец отсекал слободских от вокзала.

  ..... Весной 11 класса Кэт не сомневалась, что подаст документы в училище бытового обслуживания на парикмахера. Профессия кормящая, выручит всегда – с людьми не выйдет, можно стричь собак и кошек к выставкам. Но где-то в конце марта она села на кольце в 3 трамвай. В полупустой вагон заскочили еще две школьницы помладше на год-два. Говорили девчонки громко, так, что звуки разносились по всему трамваю. Одна сказала, что подаст документы после 9 класса в железнодорожный техникум. Другая девчонка возражала ей – а как же «психи»? «Психами» называли ПНД. Кэт насторожилась. Неужели есть способ обмануть приёмную комиссию?

  – А я хитро сделаю, – уверила первая школьница, – фамилию возьму папину и поступать буду в Брянске.

  Кончались девяностые, еще возможно было проскочить. Кэт жила без паспорта. Родители давно разведены, поэтому она имеет право взять мамину девичью фамилию – Бунькова. Все было решено за минуту. Екатерина Сергеевна Махеева умерла в 3-м трамвае на остановке «Старый универмаг». А только что родившаяся беспорочная Екатерина Сергеевна Бунькова подаёт чистую справку в любой другой железнодорожный техникум. Мечта заведовать маленькой станцией никуда не делась.

  И всё сложилось как нельзя удачно. Экзамены, жарища, духота, ляжки исписаны мелко формулами, к изнанке штор прилепляли булавками вырванные тетрадные листы, всовывали в щели между крышкой парты трубочки с ответами на 58 вопросов. Адская пора, но Кэт ее вытерпела, и вот уже портниха из бывшего ателье ОРС-НОД колет ей бок булавками. Выпускное платье с ассиметричным подолом обвивает вытянувшиеся ноги. В зеркале на нее глядит взрослая шатенка. Выпускной Кэт хотела пропустить – сумма неподъемная. Мама впервые за несколько лет пошла в школу – раньше б летела драконом дочь защищать! Разругала всех – нечего спаивать, и, создав «коалицию» с мамами-баптистками, выбила право деньги на банкет не сдавать. Договорились, что мама заберет Кэт вскоре после вручения аттестатов, кто хочет банкет, пусть останется, но они уйдут. Случилась в тот день нештатная ситуация, мама со смены уйти не смогла. Кэт прождала ее за воротами школы, вздохнула, и, держа в руках аттестат, пошла домой через Орёл-2. Каблуки ее вязли в корках высохшей пыли, подол зацеплялся о колючие ветви. Везде царила темнота, ночь, несмотря на обещание прохлады, стояла все равно душная, липкая, тропическая. Вдруг Кэт увидела плошки зеленых глаз. Собаки! Неожиданно для себя она очутилась на дереве у забора товарной станции, в длинном розовом платье, охвостье которого намоталось на шершавый ствол. Псы исходила слюной, Кэт дёрнулась, обронив новую туфлю. Вкусная кожа им понравилась.

  В июле тот же самый ПНД, не моргнув глазом, выдает ей чистую справку на фамилию Бунькова, которая нигде у них не значилась. Через три недели Кэт уже заселялась в общежитие ж/д техникума в одном из городков Ленинградской области. Комната была сырая, тёмная, окно выходило на склад, но душа Кэт ликовала – она поступила. Сама. Чудом.

  2.Мост в никуда.

  Катя поднялась с дивана обратно в 2009. Вышла на кухню в новом тонком халатике, еще пахнувшем краской. Рукава его были короткие, мама увидела, что все руки Кати изрезаны сплошными багровыми полосами. Там проглядывали бордово-розоватые кресты, копья, щетинистые стрелы. Раны эти Катя нанесла острым сколом старой суповой тарелки, специально ей разбитой. Протестуя самоубийством против несправедливого приговора, она надеялась не попасть в колонию. Тюремные врачи ее зашили и после пары месяцев наблюдения в больнице, где Катя еще душилась, глотала ложки, выбрасывалась из окна – отправили отбывать незаслуженное наказание с пометкой «особо опасна». Что ее и спасло.

  – Как же ты будешь жить с такими руками?!– всплеснула мама.

  – Ты лучше спроси, как я буду жить с судимостью – парировала Катя, – резко отдернув руку, – меня теперь даже в уборщицы не возьмут.

  Уборщицей Катю действительно не взяли. Она мыла полы в своей родной школе, болтаясь во все том же заколдованном прямоугольнике Витебского сада, но официально там числилась ее мама. Так продолжалось месяца четыре долгой, тусклой зимы. Однажды, гоняя швабру по длинному коридору, Катя услышала обрывок разговора о ней директора с секретаршей. Все они были люди новые и ее не знали.

  – Надо при случае как-нибудь ее убрать.

  Уходя с последней своей уборки, Катя горестно посмотрела на черные силуэты яблонь в пришкольном саду. Яблони за годы заметно ссохлись, скрючились, словно старухи в ожидании своей скорбной участи. Под деревьями валялись стопки сухих ветвей, наломанных ветром и аккуратно уложенных на субботнике. Когда-то и Катя собирала граблями листву под яблонями, фантазируя, как это могло раньше выглядеть, а классная руководительница, рина Игнатьевна, на нее кричала – Махеева! Ты чего задумалась? И класс смеялся. Жёлтый фонарь освещал коренастые стволы под слоем лишайников и ран. За все эти годы Катя так и не удосужилась точно разузнать, сколько на самом деле лет этим страдальческим деревьям? Может, они правда выросли из пней и корней Витебского сада, воскресив его вновь? Может, и в самом деле нет никакой смерти, а только тщательно завуалированное перерождение – вот как с Витебским садом? Одна огромная яблоня, ствол толстенный, не обхватишь – явно ж она старше школы! Или нет? Фантомы прошлого обманчивы. Не разобраться, что было на самом деле, а что уже дорисовало наше современное воображение. Витебский сад все же, хоть и звался садом, был парком, с преимущественно лиственными деревьями.

  Хотя фантомы иногда полезны. Ведь призрак вырубленного сада вытащил страдающую Катю тогда из бездны. Да, ее Витебский сад был во многом ненастоящим, большим и всегда яблоневым, хотя на самом деле он занимал немного места. Но сейчас этот самообман вдруг стал ей необычайно дорог и необходим – может, потому, что больше ничего не осталось в жизни? Катя погрузилась в прошлое, стала копать под корни, рыть носом, как роет барсук, натренированный вынюхивать под землей трюфели. Зачем? Чтобы через это прошлое найти себя. Сказать точно – вот я, Екатерина Бунькова, правнучка Ермолая Тимофеевича, пришедшего на станцию Орёл-товарный в голодный 1891 год и нанявшийся там в стрелочники. Вот мое родовое гнездо – дом у нынешнего ДК ЖД, где выбившийся в люди прадед держал лавку скобяных изделий и посадил там грушу. И эту грушу Кате показывала в 1991 году, почти через 100 лет, бабушка, когда они стояли в очереди за кастрюлями, которые так и не достоялись. Зима 1991 года была полуголодная, пустые полки, дикие очереди с драками, разнимаемыми милицией.

  И зима 1891 была плохая, вьюжная, прадед шёл пешком из деревни теперешнего Свердловского района – несколько хат у станции Домнино не доезжая Змиёвки. Он шёл вдоль путей, падал, лежал под снегом, слышал вой метели, ну и волков, разумеется, когда голодно, холера, всегда оживляются волчьи пасти. Но – поднимался и шёл снова, боясь отклониться от линии из двух железок, ставшей вдруг главными линиями в его жизни. И Катя теперь знала, отчего ей всегда нравился железнодорожный запах – креозота, нагретой стали, смазок, нефти и вид на гигантские серебристые бочки у Семинарской станции. Эти бочки служили ее прадеду, убегавшему из голодающей, охваченной мором, деревеньки, ориентиром – у станции Домнино тоже располагался крупный нефтесклад братьев Нобель. И цвёл Нобелевский яблоневый сад – не его ли пенное кипение Катя принимала во сне за призрак другого, более известного Витебского сада? Цветущие сады она любила больше всего на свете.

  Она нашла себе место, где можно часами неподвижно валяться, думать, страдать. Им оказался мини-пляж без воды между железнодорожными путями Семинарской станции. Белые песчаные дюны горбились между бетоном и путями. Крона случайно выросшего деревца слабо прикрывала макушки – но издалека его профиль напоминал кокосовую пальму. Из обломка бетона вывалился кусок в виде чётко прорезанной латинской буквы L. Через него виднелись рельсы, рельсы, еще одна линия и вдали – узкая лесополоса сталинских времён, из плотно разросшихся дубков. Черный ворон летел к пирамидальным тополям – еще одним реликтам 1950-х, когда между полосой железной дороги на колодце появилось несколько деревянных домов из старых шпал, едко пахнущих пропиткой. Дома в той части Семинарской улицы стояли незаконно – их не имели права строить внутри железной дороги, но они там были. В них жили, привыкнув к лязгу, к гудку, к запаху от нефтебазы. Бабушка клялась – в 1960-е Семинарку опоясала огненная змея – нефтебаза сливала мазут в речушку Пересыханку. Мальчишки подожгли речку – и она вспыхнула от нефти, ярко, гадко, подпалила несколько заборов. Огненная петля сжимала холмы, словно удушая их, но тут ее успели потушить. Вскоре Пересыханку заключили в трубы и закопали. Дом, где Катина мама успела получить квартиру в начале 1990-х, тоже был железнодорожный, но стоял он в другой части Семинарской улицы, после другого разрыва железных дорог. Но он тоже оказался очень близко к путям – когда поезда шли потоком, Катя иногда просыпалась, слыша разговоры пассажиров. Недалеко от них находилась «бельевая» – проводницы брали постельное белье, иногда оно падало, и в каждом доме на Семинарской улице водилась своя коллекция простыней со штампом МКЖД. Весной они сговаривались с Машкой Вострик и выходили под луной, завернувшись в простыни – пугать проезжающих и ловить на белое летучих мышей. Теперь «бельевая» пустовала. Не пригодились и другие здания, разбросанные между путей Семинарской станции, раньше называемой станцией Орёл Юго-Восточной железной дороги. Многие из них, некогда капитально сложенные из рыжего кирпича, опутывались проросшими деревьями. Деревянный домик, прежде, видимо, называвшийся Витебским домом – он примыкал к западной магистрали, уже почти зарос, но издалека он представлялся живым.

  Катя долго сидела на песке, подстелив под себя «коврик для йоги» – никакой йогой она, понятно, не занималась, все ее мысли витали далеко-далеко. Шла к «шпальному» домику, все еще держащему фасон и смолистый запах, с натугой приподнимала крышку колодца – и набирала немного ледяной воды. Семинарский источник вызывал сомнения – все-таки нефтебаза, мазут, дорога, но краденая вода Кате нравилась, и она от нее не умерла.

  А если б умерла – то не расстроилась бы

  Неожиданно кончилось долгая серая зима, зацвело все сразу – черёмуха, вишни, сливы, молодые яблони, но небо оставалось свинцовым, каждый день мелко крапало, капало. Орали петухи. За складами висел сильно обветренный, крошащийся Семинарский мост-путепровод. Тот самый, куда она любила забираться школьницей, висеть над пропастью, скучать, мечтать. Один из трех памятников «перестройке», недостроенных путепроводов над железнодорожным узлом. Катя сразу вспомнила ходившую в ее детстве байку про призрак главного инженера этих мостов. Его обвинили в завышении смет, посадили в тюрьму как вора. Оклеветанный инженер много раз писал в Верховный Совет СССР, Горбачеву, далай -ламе, папе римскому, просил пересмотреть его дело. Вскоре СССР рухнул, многие объекты заморозились, всем стало не до него. Якобы инженер покончил с собой и является иногда на краю недостроенного моста, на него воют собаки каждое полнолуние. А город теперь задыхается в пробках, коих не было б, успей достроить эти три несчастные путепроводных моста – Брянский, Семинарский и Южный.

  Катя дошла до конца улицы. Большой обрывающийся мост смотрел прямо на нее, под его опорами успели вырасти высокие деревья и гараж.

  – Это же памятник эпохе! – подумала Катя. – Не охраняется ни государством, ни гражданами. Хочешь – отщипни кусочек, только никто его не купит, это ж не Берлинская стена.... И цветов к нему никто не кладёт.

  Под мостами остались с прошлого лета длинные чертополохи с бордовыми цветками. Катя обернула руку в пакет и вырвала несколько самых крупных чертополохов – скромный колючий букет, который она, широко размахнувшись, зашвырнула наверх, на бетонное крошево моста. Этим глупым жестом она попрощалась со своим детством, с юностью, с Витебским садом – ее персональным местом силы, со всей этой большой неприятной эпохой. Начиналась новая, тоже не очень-то приятная эпоха. Она напомнила Кате подзабытый американский телесериал с Ларисой Олейник, где школьницу облили ядовитой жидкостью с секретного химзавода. Она стала превращаться то в слизь, то в ящерицу, ходила сквозь стены, становилась прозрачной. Кто-то превратится в слизь. Кто-то – в ящерицу. И почти все станут беззащитно-прозрачными.

  Предвидя вопросы. 1. Это не мои воспоминания. Роль автора точно определена в стихотворении Бродского «От окраины к центру»: «Не жилец этих мест, не мертвец, а какой-то посредник, совершенно один, ты кричишь о себе напоследок». 2. Текст мой не служит ни обвинением, ни оправданием девяностых в России. Девяностые у каждого свои.

   Орёл, 2020-2021