Текст книги "Шуйский, проданный князь (СИ)"

Автор книги: Юлия Мельникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 3 страниц)

  Потом как-нибудь я попрошу нас сопроводить, обещал Потоцкий, но, Ян, ты сам отлично понимаешь, что мне не очень хочется лишний раз заводить разговоры с российскими чиновниками. Да и любоваться там особо не на что – мебель, картины, библиотеку вывезли в Вильно, в музей, таково было распоряжение последнего владельца.

  Прошло немало времени, и наконец-то пану графу удалось показать мне то, что осталось от рода Шуйских. Мы прошли в парк. Деревья затеняли маленький узкий ручеек, вытекавший с вершины небольшого холмика, огибавшего дом и впадавшего в круглое, выложенное камнем, озерцо. У самого дома ручеек, который мог перешагнуть даже ребенок, украшал миниатюрный, в японском стиле, мостик из связанных веревками деревянных плашек, черных от сырости. У мостика вымахали одичавшие лилии и ирисы. Дом Шуйских выглядел крайне запущенным и необжитым. Уже довольно давно в нем никто не обитал, кроме стаи ворон, воронов и галок, свивших гнезда на его крыше. Галки облюбовали странные, похожие на приподнятый в изумлении миндалевидный глаз, слуховые оконца.

  Мы подошли поближе, но зайти внутрь не смогли – дом охранял отставной солдат с ружьишком. Пан граф немного поговорил с ним и, убедившись, что ничего интересного в голых стенах не осталось, позвал меня обратно.

  Наверное, вскоре имение передадут под какое-нибудь заведение общественного призрения, заметил он, уводя меня за руку, и в парке больше не погуляешь.

  – Пойдем, Ян. Шуйских давно нет.

  С тех пор не бывал там, только проезжал или проходил мимо с щемящей тоской, сожалением и горечью, что пресеклась и эта ветвь рода, и та, к которой принадлежу...

  ... Несмотря на то, что пану графу принадлежал огромный дом, который уместнее было б назвать дворцом, он нередко оговаривался – замок. Намекая на северную сторону, куда выходили окна, на сырость стен, вынуждавшую постоянно сушить подушки, перины и одеяла, на то, что веками его предки обитали за толстыми замковыми стенами.

  Замок – настоящий, но не жилой, довольно сильно поврежденный – располагался рядом, но мне не разрешалось туда ходить очень долго.

  Замок пострадал еще при Наполеоне – его обстреляли – и с тех пор почти не восстанавливался. Его стены с одного боку прикрывали строительные леса, теперь уже почти сгнившие, валялись груды природных камней, подобранных для затыкания дыр, но в ход они так и не пошли. Время превратило замки в ненужные и смешные. Если их не удавалось переделать под хозяйственные пристройки, о замках безжалостно забывали, медленно разбирая на камень и отдавая жертву молодым деревцам.

  Несмотря на запреты, я умудрился отыскать проход к одному из внутренних двориков замка, куда давно никто не заглядывал. Передо мной оказалось квадратное пространство, со всех сторон окруженное стенами, где сразу стало неуютно. Дворик зарос одичалым шиповником. На камнях нежились толстые гадюки. Ногой я нащупал деревянный круг с медной, прибитой крупными гвоздями, ручкой, и решил сначала, будто передо мной колесо. Дернув за ручку, увидел яму – то оказался заброшенный колодец, на глубоком дне его журчал тонкий ручеек. Кладка местами разбилась на круглые ячейки – большие пчелиные соты – и крошилась. По ней ползли мохнатые крестовики, а весной сновали острые кончики ласточкиных хвостов.

  Устроившись на выступе стены, однажды я наблюдал умильную праздничную процессию евреев городка в белых шалях с синими кистями, впереди них шел раввин, держа на руках словно младенца, тугой свиток, обернутый в алый бархат.

  Нельзя смотреть на церемонии еретиков – предупредил меня Франтишек, но я его не послушался.

  Из дневника Шуйского. Польские романы.

  ... У пана графа валялось немало романов о приключениях поляков в России Смутного времени. Это казалось мне странным: ведь Потоцкие всегда оставались приверженцами «высокого стиля», а эти романы – и по сюжету, и по языку – предназначались не шибко образованному простонародью. Написаны они легко, увлекательно, даже я, еще не очень свободно читавший по-польски, понимал почти все написанное.

  Романы обычно начинались с того, что в далеком 17 веке сын обедневшего шляхтича, совсем еще мальчишка, вступает в отряд под начальство какого-нибудь своего дальнего родственника или старого друга погибшего отца (отцы у таких шалопаев непременно гибнут, не на войне, так на охоте) и отправляется грабить московитов. Несмотря на осень, мальчик собирается в дальний путь без теплых сапог, шапки и тулупа, а из сюжета ясно, что ему доведется провести в суровом русском климате не одну зиму. Он прощается со своей невестой – или просто с девочкой, которую знает с пеленок, она просит его быть осторожным и возвратиться домой к ее совершеннолетию, и дарит ему какой-нибудь медальон. Вряд ли из этой истории выйдет что-то путное, думает читатель: взрослые авантюристы непременно погубят юного искателя славы, а нареченная выйдет замуж за какого-нибудь старого барона, живущего по соседству и давно на нее заглядывающегося.

  Мальчик едет в Россию из Польши. Напрасно в этих книгах я искал описаний приграничных мест, какими они были в начале 17 века, срединных российских дорог, лесов и деревень, что лишь века спустя превратятся в города или совсем исчезнут с карт, разоренные лихими людьми. Видно, авторы никогда в России не были, а если и были, то непременно в сибирской ссылке. Потому что везде только холод, дикое зверье и снег, а людей и лета нет. Пробираются в глубь страны медленно, то и дело героев задерживают неожиданные обстоятельства – то стычки с другой бандой, то спасение знатной красавицы, то бородатые мужики с вилами и топорами внезапно преграждают путь.

  Но, несмотря на все эти трудности, мальчишка с поредевшим отрядом необычайно скоро, точно на поезде, добирается до Москвы. Вот он уже спорит с вредными русскими боярами, хотя еще две страницы назад брел с обмороженным носом и простреленной рукой где-то в окрестностях Смоленска, вот, наконец, польский писатель снисходит до моего предка, недолго правившего князя Шуйского. Но какими мрачными красками он обрисован!

  Темный, невежественный, ярко и роскошно одетый, с крошками в длинной бороде, с вытаращенными глазами, с огромными перстнями на толстых пальцах. Он не говорит на польском языке, смеется над европейским лоском и дипломатическими обычаями, моет руки после пожатий «с латинянами».

  А я знаю, что многое здесь выдумано. Шуйские по тем временам воспринимались россиянами как династия просвещенная, хитроумная, тяготевшая к Европе. Попав на престол, Шуйский – задолго до Петра – отправил боярских сыновей учиться в западные университеты, и ни один из них не вернулся. Шуйские любили народные игрища и представления, жесты их отдавали театральностью. Шуйского считают малограмотным, а его попытки вести прозападную политику – чистым розыгрышем в надежде привлечь на свою сторону поклонников польско-литовских порядков.

  Но на самом деле первым человеком, осознавшим губительность замкнутой русской жизни и пожелавшим медленно, не унижаясь, «ломать старину», был именно Василий Шуйский.

  Ну а дальше роман весело описывал страшные месяцы битв и осад, когда тощая дохлая ворона казалась лакомством, счастливое спасение повзрослевшим мальчиком своего благодетеля, богатую добычу и триумфальное возвращение домой. Той же дорогой. В день совершеннолетия дождавшейся невесты, радостно кидающейся ему в объятия.

  Песцы, соболя, горностаи, золотая утварь, украденная наверняка из православной церкви (это же у схизматиков, это не грех) и конец.

  Так не бывает, вздыхал я и захлопывал книгу. А потом меня звал о.Франтишек зубрить латынь, но в голове все еще вертелась Смута...

  Впрочем, историей болел я не один: в городке провели торжественную мессу, а затем дворянское собрание в честь событий 1863 года. Тогда на несколько дней городок вышел из подчинения Российской империи, и власть перешла к комитету восставших. Идея отметить этот юбилей, пока все заняты 300-летием правления Романовых, принадлежала пану графу Потоцкому, а так же нескольким другим знатным полякам. Мессу отслужил лично Франтишек. В костёле, рассказывали дамы, зажгли уйму дорогущих свечей неимоверной толщины – а было еще не темно...

  Элькина могилка.

  – Скоро мы поедем на Элькину могилку – сказал иезуит Франтишек воспитаннику. Грязь подсохнет, дорога очистится и можно станет ехать в одно отдаленное местечко.

  – Элька, объяснил пан граф Потоцкий, это наша местночтимая мученица за веру. Она была еврейкой, но тайно приняла католичество, за что бедняжку убили родственники, лет 50 тому назад. Ее задушили, а тело зарыли в сарае, прикрыв стогом сена, а чтобы отвести следы, объявили в розыск «как безвестно пропавшую». Полиция быстро нашла виновных – отца и дядю, они сознались и отправились на каторгу. Ксёндз настоял, чтобы Эльку погребли на католическом кладбище, у самого костёла, где рос старый-престарый шиповник, давно не цветущий и не дававший плодов. Он боялся, что озлобленные единоплеменники попытаются осквернить надгробие или ее безутешная мать решит под покровом ночи вырыть гроб и перенести на еврейское кладбище. Каково же было удивление, когда старый – престарый шиповник пышно зазеленел у ее могилы, а затем зацвел необычайно пахучими, яркими цветами, похожими на настоящие розы.

  Прихожане сочли это за знак свыше. С тех пор каждую весну, к цветению шиповника, приходят со всего Брестского повета поклониться бывшей иудейке Эльке Каплан, в крещении Элеоноре.

  – Кагал крайне нетерпим к выкрестам, заметил Франтишек, их если не убивают, то калечат и изгоняют из общины. Поэтому наша миссия среди евреев очень затруднена.

  ... Наконец стаял снег в полях, вешние воды высохли под лучами яркого солнца и мальчишка весело глядел на свои необъятные владения. Кричали, гомонили грачи, подлетая к большим растрепанным гнёздам, где уже галдели маленькие птенцы. Раскинула свои щупальца цепкая омела, высасывая первые весенние соки. Прорезались осторожные зубчики крокусов и первоцветов на освещенных склонах. Проснулись лисы, хорьки, барсуки и ласки. Воздух стоял легкий, теплый и прелый, казалось, будто по утрам с земли поднимаются облака пара.

  Местечко, где произошло убиение Эльки и где теперь собираются паломники посмотреть на воскресший шиповник, небольшое и бедное. Одна улочка, застроенная убогими домишками, еврейская корчма со слепыми окнами, врастающими в землю, халупы бедняков, крытые соломой и зеленым мхом, лавка, где отпускают бакалею «под запись», разоренная панская «экономия», бывшая когда-то полной шума. Костёл и еврейская «школа», «шуле», там и учат, и молятся, и собираются, построены прямо напротив друг друга. Но выбегающие из «шуле» еврейские дети не сталкиваются с выбегающими из костёла детьми: одни занимаются по субботам, другие субботы проводят дома. Здание «шуле» приземистое, деревянное, с треугольной щетинистой крышей, тяжело положенной на древесный сруб. Щели законопачены войлоком. Костёл светлый, высокий, нарядный, с блестящей железной крышей и красивой статуей на арке кружевных ворот.

  Летом здесь отличная клумба, говорит Франтишек, а у «шуле» растут какие-то блеклые, искривленные цветы.

  Из распахнутых дверей разносится запах воска и звук органа.

  Орган немецкий, подарок бывших владельцев, подмечает пан граф, жаль, они обеднели и выехали...

  В костёле немного сумрачно, позолочено, торжественно, строгие святые смотрят с укоризной, горят свечи.

  – Интересно, сколько свечей съела умирающая Стефания Радзивилл, чтобы отправиться на тот свет? Десяток? Сотню? И почему прислуга не убрала от нее опасное лакомство? – думает Шуйский, он даже пытается спросить об этом у иезуита на выходе из костёла. Но тот одернет – Яну, не забивайте свою память всякими глупостями, бедная Стефания Радзивилл умерла от острой чахотки. Мальчишке тоже хочется надкусить толстые свечи, и он с отвращением отворачивается.

  Подходят к кладбищу. Шиповник на могиле мученицы Эльки уже покрылся яркими зелеными листочками, немного сморщенными, не совсем раскрывшимися. Шиповник огромен, растет от угловой стены и почти до ограды, якобы его посадили еще в прошлом веке, но точно не знает никто. Его ствол коряв. Шиповник ближе к дереву, чем к кусту, но дереву низкому, пригнутому, распространившемуся вширь, а не вверх. На могильной плите, белой и вытертой, стоят свечи. На иглах шиповника белеют записки, ветер колышет цветные ленты.

  – Попроси, чтобы Элька обратилась к Господу с твоими мольбами, даровала тебе крепость в вере – шепчет на ухо Франтишек.

  Но Шуйский думает совсем о другом. О том, что Элька могла убежать далеко-далеко, а он не может.

  Из дневника Шуйского. Началась война.

  Лето 1914 года выдалось жарким и засушливым. По утрам пан граф объезжал поля, оценивая, сколько еще могут продержаться без дождя, и говорил, растирая в ладони горячие недоспелые зернышки – Езус Мария, если еще неделю такая погода простоит, все погорит.

  В костёлах служили молебны о дожде. На крестьянские дворы приходили страшные, бородатые, с насупленными бровями филина, вещие старики, проводили некие темные обряды – звали тучи. О.Франтишек гонял их, грозя судом за колдовство, но деды не уходили.

  Ливень начался внезапно, в конце июля. Утром я нашел в парке две мертвые пустельги, лежавшие в выгоревшей траве тесно соприкасаясь боками, кверху лапками. В них было что-то детское и жалкое. Сидел в кресле у распахнутого окна, смотрел иллюстрации в книге Брэма – хотелось убедиться, что мне попались действительно пустельги, уж очень они маленькие и тощенькие, оконная рама с треском захлопнулась. Порыв ветра сшиб со столика тяжелую медную вазу. Капли били по стеклу. Лило до позднего вечера, потом отпустило, а в середине ночи я проснулся от шума воды. Вдалеке доносился голос пана графа – он никогда не возвращался из Вильно в такие темные часы, и это меня напугало. Говорил он громко, но я засыпал, поэтому успел услышать лишь одно слово – война. Еще он упоминал, что завтра надо непременно купить свежую газету, там все объяснят, а он устал и ложится спать.

  До утра, до утра.

  Утром Потоцкий разбудил меня, легонько пощекотав, посмотрел серьезными глазами, и сказал: беда, Яну, вчера в Сараево убили эрцгерцога Франца Фердинанда с женой, задержан сербский террорист. Это очень опасно, я думаю, что впереди большая европейская война. Россия – союзница сербов. Господи, какая же глупость это убийство. Ведь год назад еле преодолели Балканский кризис! Все так надеялись, что не будет новой войны хотя бы в ближайшие лет десять!

  Я перепугался настолько, что даже забыл про двух мертвых пустельг и дождь. Первая мысль: Польша не захочет участвовать в войне за российские интересы, Босфор и Дарданеллы ей не нужны, разгорится восстание, как в 1863-м, но его могут жестоко подавить. Тогда пана графа расстреляют, или сошлют в Сибирь, а меня вышлют под конвоем, с солдатами, обратно, потому что кто-нибудь наверняка знает подробности усыновления, напишет донос, представит, будто граф Потоцкий держит у себя русского мальчика против его воли или выдумает еще какую-нибудь ерунду, ведь мои предки Шуйские воевали с поляками.

  Но вскоре все успокоилось и забылось – пана графа, как известного филантропа, назначили в несколько спешно созданных комитетов, он жертвовал сам и убеждал жертвовать других. В гостиной, где я по субботам учился танцевать мазурки с Магдаленкой, теперь сидели по несколько учительских дочек, шили солдатам. Одну из них, Ядзю, обедневшую шляхтянку, высокую и худую, с копной каштановых волос, я запомнил, потому что о ней шептались – жених пропал без вести, а Ядзю часто видели вечерами под ручку с аптекарем, у которого жил толстый котище по кличке Вильгельм. В глазах учительских дочек аптекарь казался германофилом. Впрочем, вскоре она пропала.

  Мне доверили шлифовать курительные трубки, которые затем паковались в картонные коробки и складировались в библиотеке. Хорошо, если хоть одна из коробок дошла до фронта и порадовала солдат в минуты затишья. Сам Потоцкий давно не курил, убеждая, что от табачного дыма рано седеют, наверное, трубки были явно не его затеей. Везде говорили о махинациях с поставками фронту, о нажитых миллионах, возмущались и завидовали, но мало кто понимал, что творилось там и что в силах сделать для полуголодного, ограбленного солдата такой же не очень сытый простой мирный обыватель. Настроение у всех оставалось подавленным. Чего-то ждали, но старались об этом не распространяться.

  Лишь однажды иезуит Франтишек, отвлекшись от темы урока, сказал мне – мы все очень надеемся, что война оторвет Польшу от России и потом, когда станут кроить новую карту, новая Речь Посполитая займет на ней подобающее место. Какое именно, я уточнять не стал.

  Тем не менее, линия фронта все приближалась и приближалась. Женщин и детей из польских губерний начали вывозить в центральную Россию, причем

  учащихся отправляли целыми гимназиями в один какой-нибудь город.

  Здорово, что ты учишься дома, обрадовался пан граф, я никуда не позволю вывозить маленького Потоцкого. Ему нечего делать в России. Если придут немцы, мы останемся здесь. В конце концов, мы состоим в родстве с ... (тут он назвал несколько длиннющих немецких фамилий герцогов, баронов и ландграфов). Не прятаться же от них, в самом деле!

  Мне хотелось возразить, что я уже не маленький, что среди немцев не все слышали про родство графов Потоцких с баронами и герцогами, что они могут сжечь и дворец, и развалины замка, или в них попадет снаряд, но так на меня взглянул, что чуть язык не прикусил. Да, бежать он не хотел, но кто знает, что произойдет завтра? Ожидание новых бед выматывало.

  До нас стали доноситься странные ухающие звуки.

  Это вдалеке неясыти свадьбу справляют – утешал меня пан граф.