Текст книги "Шуйский, проданный князь (СИ)"

Автор книги: Юлия Мельникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

  Шуйский, проданный князь.

  Пролог.

  Ясновельможному графу Кшиштофу Влодзимиру Потоцкому ночью спалось плохо. Граф давно страдал бессонницей, а если ему удавалось уснуть, сны снились не самые веселые. В тот раз во сне к нему пришла покойная супруга Эмилия, но не одна, а с бледным мальчиком лет 8-9, смущенно держащим ее за руку. Спящий сильно удивился: детей у них никогда не было, откуда ж тогда мальчик?

  – Заберешь его, холодно произнесла покойница, заберешь, воспитаешь в законе польском, и будет у тебя наследник.

  Она показала на мальчика пальцем. Затем оба они растаяли туманом.

  Пан проснулся, вцепился длинными ногтями в резную спинку громадной кровати, прислушался к тиканью часов и больше не смог уснуть.

  Тем же утром к нему пришел гость – давний знакомый по университету, иезуит Франтишек. Отношения у них всегда были необыкновенно доверительные. Франтишек мечтал, что рано или поздно, но будет воспитывать маленького Потоцкого, о чем они договаривались.

  – Такие вот дела, произнес он, рассказав последние новости, такие вот дела, пан граф, добавил он. У меня давно к вам разговор, пан граф, разговор сложный, но, я надеюсь, вы меня выслушаете.

  – Разумеется.

  – Вы умрете (все когда-нибудь умрут, увы), начал иезуит, и что тогда произойдет с майоратом? С замком? С имениями? С деньгами, драгоценностями, антиквариатом, оружием? С библиотекой? Все перейдет мелкими частями дальним родственникам. Кому-то достанется этот прекрасный замок, озера, водопад и заповедный бор. Нет, вы слушайте, не сердитесь, пан! Кое-кто заберет ваши сундуки, заложит за сущие гроши.

  У них не будет возможности поддерживать это в должном состоянии, пойдут свары, замок обветшает, средневековые фолианты попадут к букинистам и даже фамильные склепы разрушатся от небрежения.

  Фамильные склепы! – с возмущением в голосе повторил он, и Потоцкому явственно представились разрушенные паутиной и плющом стены, омела, взбирающаяся на крышу, чтобы прицепиться к проросшему из старых гробов дереву, а так же уйма летучих мышей, вестников запустения. Он, едва не ощутивших их мрачную кожистость, вздрогнул.

  – Но как избежать страшной картины гибели такого знаменитого семейства? Единственный выход – это передать имущество ордену иезуитов, они отличные хозяйственники, не дадут запустить.

  Последняя фраза произнесена не то чтобы всерьез, но и не совсем в шутку.

  – Я не говорю, чтобы прямо сейчас, нет, пан! Но придется держать такой расклад в уме, на всякий случай. Если бы у вас был ребенок, не обязательно мальчик, хотя бы девочка, незаконная девочка.... Бывают же такие дети от горничных, от экономок... Мало ли...

  – Неужели ничего нельзя придумать? – развел руками Потоцкий. Ордену я, разумеется, отпишу некую долю, непременно, но....

  – Есть еще вариант – усыновить чужого ребенка – нашелся иезуит. Мне такая идея не очень по душе, но если отыщется хороший мальчик аристократического происхождения, похожий внешне на вас, да еще с отличным характером? Чтобы не вызвать подозрений, дитя лучше привезти издалека, потому что здесь все отпрыски известных родов уже записаны...

  Пан в отчаянии откинулся на спинку мягкого бархатного кресла.

  – Нет, нет, что вы такое говорите! – в ужасе отмахивался он, выдать чужого за своего! Это безумие! Это преступление, наконец! Я всю жизнь несу тяжкий крест, не могу быть отцом, с этим надо просто смириться...

  – Господи! Многие усыновляют детей, и чужих, и своих, вне брака прижитых, вписывают их в свои бархатные книги, объявляют наследниками, и никто, кроме них самих, об этом не догадывается! Смириться!

  Таких случаев только мне известно десятки, но, как служитель церкви, я не имею права раскрыть их имена и подробности, доверенные в исповеди...

  – Разве чужая кровь станет своей? Это безответственно, глупо, наивно!

  – Еще глупее – дробить на десятки долей такой майорат и закрывать вашим светлым именем список в бархатных книгах. Последний настоящий Потоцкий – вы хотите остаться в памяти людской под этим прозвищем?

  – Хорошо, я подумаю над этим, пришел к компромиссу пан, взвешу все возможные последствия. Ваше предложение не лишено здравого смысла, однако, есть вещи, которые меня смущают и даже тревожат. У нашего старого древа много ветвей и отростков, но давно уже не видно новых побегов. Придется искать наследника со стороны, быть может, даже не польской фамилии. Но кто знает, к чему это может привести?

  – Положитесь на Господа. Он подскажет.

  – Я буду молиться.

  – Время не ждет – напомнил иезуит, вам уже 49 лет.

  – Если я хочу, пусть оно подождет немного. Чего стоит времени сделать графу одно маленькое одолженьице?

  В следующем году ясновельможная светлость пан граф Потоцкий по совсем другому поводу оказался в российской глубинке, в старом уездном городе одной из центральных губерний, где мещанские слободки незаметно переползают в нищающие усадьбы, и единственным местом для мало-мальски приличного общества остается дом предводителя дворянства.

  Там и польским гостям рады, и простыни накрахмалены, и «Вестник Европы» на столике лежит с костяным ножичком для разрезания страниц, только к завтраку подают мужицкий творог, и занавески в гостиной не новы, и житье немного сонное, не варшавское. Отдыхая после сытного обеда у гостеприимного предводителя, он разговорился с племянником хозяина, весьма бойким молодым человеком. Беседа незаметно перекинулась с природы-погоды на скользкую тему усыновлений и удочерений, хотя гость не упоминал и не намекал на это.

  Просто тот молодой человек по службе занимался метрическими выписками, лично зная практически всех законных и незаконных детей в округе, тем более дворянских. И рассказывал, как он помогал одному бездетному аристократу подобрать сына из одной отдаленной ветви пересекающегося с ним рода, тоже не последнего, если судить по гербовникам. Авантюра удалась, а все причастные получили неплохое денежное вознаграждение.

  Племянник небрежно отвернул манжету модной немецкой сорочки. Сверкнула алмазная запонка, ограненная в золотой круг из миниатюрных листиков плюща. Потоцкий прекрасно разбирался в камнях. Ему не понадобилось ничего объяснять. Но и сказать прямо граф не решался.

  – Я так понял, вы хотите усыновить ребенка какой-нибудь отмирающей ветви старинного русского рода? Чтобы по всем задаткам дитя было настоящим аристократом? – прервал молчание бойкий чиновник.

  – Если это возможно совершить законно, то да – еле слышно ответил граф.

  И желательно большое внешнее сходство. Я хочу, чтобы все считали меня его отцом.

  – У нас все законно, вопрос в цене. Но это уже зависит от того, сумеете ли договориться с родителями.

  – И еще – мне нужен именно мальчик, наследник, не девочка.

  – Мальчик? Сделаем-с, хороших русских кровей подберем. Князя Шуйского не хотите ли? Ваня, 8 с половиной. Правда, он не говорит по-польски, но это уже ваша забота, ополячите.

  – Шуйский? Из тех самых Шуйских?

  – Они ж. Прямые потомки, я в этом толк знаю, со столбовыми книгами каждый день почти вожусь.

  – А родители у него есть? Думаете, я смогу с ними поладить? Отдадут?

  – Родители? Вроде б и есть, но как бы и нет – в разводе они. Процесс был громкий, года три длился, дите у разных родственников жило. Полгода не прошло еще, как мальчонка у отца остался. Скажу вам откровенно: старому князю – он мизантроп из мизантропов – все живое обуза.

  Не нужен ему сын, вот крест, цыганам, ворам орал, продам за три рубля, или цыганам, но матери не верну. В бочке грозился замариновать, лишь бы ей насолить. Чем дальше, тем горче ребенку будет. Пока отец не особо его замечает. А как подрастет, увидит, что за зверь его папаша? Ребенка жалко. Даром что род знатный, а все без гроша и ненавидят люто. Осенью его вроде в город отвезут, на ученье, но средств у них почти не осталось. И это Шуйские!

  – Сколько же он, по-вашему, запросит?

  – Ну, тысяч за 30 рублей – с потрохами отдаст, только заберите. Есть у вас такие средства? – подумав, произнес бойкий малый.

  – Да что там 30, я 100 тысяч согласен, лишь бы он как можно ближе ко мне лицом был! Родинки еще какие-нибудь желательны, на попке, например, или еще где, куда не всякий полезет заглядывать – воскликнул Потоцкий. Своих детей у меня, к сожалению, быть не может, но ради скорейшего усыновления готов и на внебрачность намекнуть, мол, имел грех проездом... Глубоко копаться в подобных вещах у нас не принято, а выхода иного у меня, увы, нет. Прижали законы к земле. Майорат. Иначе слетятся коршуны делить, а то и в казну перейдет...

  – Понимаю. Имейте в виду: болезней у Шуйских наследственных не замечено. Ни уродств, ни падучей, ни склонностей порочных. Характер отвратительный только у старого князя, уж не знаю, с чего он бесится, в кого пошел, остальные вроде незлые и неглупые. Бедноваты, но до высоких чинов дослуживались, значит, умом не обделены. Если сомневаетесь, спросите у дяди, он бабку Шуйскую помнит. Старуха была отменная, сейчас таких уже не встретить. У мальчишки задатки должны быть неплохие. А родинки – посмотрите сами, без стыда еще, дите, не понимает.

  – Уговорили. Останусь, погляжу на младшего Шуйского. Интересное совпадение: в Смуту они сильно нашему роду насолили, я думал, будто Шуйские вымерли давно, фамилия пресеклась.

  – Не вымерли. Но вымирают. Я бы на вашем месте не поскупился бы мальчишку спасти. Главное, увезите тихо, ни матери, ни дальним родственникам – ни намека. Они сами виноваты будут и слова не скажут, если что вскроется.

  Ночь граф Потоцкий опять провел почти бессонную. Ворочался с бока на бок, думал, похож или не похож на него тот князеныш Шуйский, что, раз достался ему жестокосердный родитель, правильно будет забрать бедняжку, зачтется это грешнику, зачтется там, на небе, простятся былые ...

  Бледный, не выспавшийся, он поднимается с высоких перин чуть ли не с рассветом, когда первые лучи обжигают сосновые полы, впитавшие ночную прохладу, и торопится подкарауливать мальчика.

  Рано утром юный Шуйский, одичавший, своими лохмами похожий на гориллу, голышом бежит на речку по отлогому берегу. С размаху погружается в остывшую за ночь воду, рвет кувшинки, фыркает, бесится, никто его не зовет завтракать, не стоит у ивы нянька с полотенцем. Он один.

  Граф видит – мальчик-то золотой, внешне, точно родня они кровная, и родинка на левой ягодице в форме надкушенного яблока.

  – Ты почему в таком виде бегаешь? – схватил за мокрое плечико холеной мягкой рукой.

  Мальчишка-то худенький, скелет один, добавил он не вслух.

  Шуйский волчонком попытался укусить графа.

  – Ну, не цапайся! Тебя как зовут?

  – Выдроглаз.

  – Врешь. Вытирайся, Выдроглаз, и одевайся. Зовут тебя Иван Дмитрович, князь Шуйский, а князю негоже голым бегать. Я – граф Кшиштоф Влодзимир Потоцкий, и то голым не скачу. Кстати, а где твоя одежда?

  – Мигом. Я домой сбегаю, возьму.

  – Вместе пойдем. У меня к твоему отцу важный разговор есть. Он дома?

  – Дома, дома.

  Граф крепко держал его за плечо. Вскоре они дошли до разваленного дома, казавшегося необитаемым. Жалкий падающий забор прикрывали желтые головы мелких, выродившихся подсолнухов.

  Дом подпирали кривые тонкие сливовые деревца, и, если б не их колючие ветви, стены давно уже б обрушились. Окна были заколоченными грязными досками. Калитка не открывалась – ее пришлось перепрыгивать. В зарослях лопухов была протоптана узкая тропинка. В смородине закудахтала черная курица. Мальчик прошмыгнул в незаметную дверь. В доме что-то скрипнуло (показалось, будто кошка неудачно вступила на дряхлую половицу) и перед Потоцким появился маленький сгорбленный человек, весь измазанный йодом. Глаза его смотрели зло и недоверчиво. Выражение лица – такое, будто весь мир что-то князю должен, но неблагодарно забыл. Если бы Потоцкий изучал психиатрию, он знал бы, что подобный взгляд бывает у больных манией величия, и, когда они так смотрят, это не предвещает ничего доброго.

  – Прошу пожаловать, произнес измазанный Шуйский, и граф сразу понял, что ему предстоит абсурдное общение с сумасшедшим. Он увидел неуют, тщетные попытки навести порядок, бедность, кресла 18 века в рваных парусиновых чехлах, пыльные полки, проваленный паркет, разбитая посуда, во всю стену, шкафы резного красного дерева и столик карельской березы, испачканные самым пренебрежительным образом. Пахло в доме нагретой пылью, сухими яблоками и лекарствами.

  Граф, пытаясь сохранять спокойствие, изложил дело таким бесстрастным тоном, будто речь шла о самом что ни на есть обыденном.

  Старый Шуйский выслушал, не изменившись в лице.

  Человек он или кто? – подумал Потоцкий, по-моему, нечто среднее.

  – Гора с плеч. Забирайте. Заодно и бывшей отомщу, радостно потирает он руки, приедет навестить, а я выйду на крыльцо и скажу: проваливай, его нету! – отреагировал свихнувшийся князь. Документы подпишу хоть сию минуту, только деньги, пожалуйста, вперед. Сейчас настала такая пора, что никому нельзя на слово...

  В дорожном несессере вместо бритвы и полотенец лежали заранее взятые из банка деньги. 30 тысяч рублей. Никто не поверил, что в маленьком чемоданчике может столько поместиться. Как он утрамбовывал деньги, да еще создавая видимость беспорядочно набитых вещичек вдовца?!

  – А мать? – поинтересовался пан граф, передавая старшему Шуйскому засохшее царапающее перо.

  – Что мать, видеть ее не желаю, ответил князь.

  – Но, может, хочет попрощаться? – осторожно намекнул Потоцкий. Я ведь навсегда его увожу, они больше никогда не увидятся.

  Мальчик стоял на пороге, вытертый и одетый.

  – Мы к маме поедем в город, да? – с надеждой в заблестевших глазах спросил он.

  – Поедем. Со мной. Завернем по дороге к маме.

  Шуйский махнул рукой, даже не взглянув.

  – Да, а вещи у него есть? – опомнился граф, но тут же осекся – дверь была уже захлопнута, заперта на замок и на засов.

  Какая же сволочь, родное дитя отдает. У меня, человека стороннего, и то сердце прыгает, а он, не моргнув глазом, за 30 тысяч, сына единственного!

  Потоцкий усадил мальчика к себе.

  – Буду звать тебя Яном, это по-нашему Иван, ладно?

  – Зовите как хотите.

  Шуйский ничего не говорил, приняв его за родственника, к которому везут погостить. Они молчали. Лишь у губернского города граф спросил: ты дом, где мама живет, мне покажешь?

  – Конечно. Он у площади, за водокачкой.

  – Тебе у мамы лучше, правда?

  – Нисколечко. Меня заставляют мыться с едким мылом, волосы расчесывают, одевают в смешные штанишки, да еще и ногти стригут. Бегать нельзя, прыгать нельзя, кричать нельзя, в носу ковыряться нельзя. Ужас. Однажды я в штору высморкался, за это отлупили, без десерта оставили.

  – Разве у тебя нет носового платка?

  – Был. Я в него червей заворачивал.

  – Червей? Да ты, Ян, озорник!

  Граф Потоцкий порылся в несессере, вытащил новенький батистовый платочек, широкий, с кружевами по краям и вышитым синими мулине гербом Пилявы. Странный крест удивил Шуйского.

  – Держи. Только червей не заворачивай. Это очень дорогая вещь. Вышивала еще моя покойная жена, когда мы только были помолвлены.

  Мальчик осторожно взял платочек, словно в нем таилась ядовитая змея.

  – Да, а куда мы едем?

  Он вздрогнул.

  – Вообще-то мы едем погостить ко мне в имение за много верст отсюда. Но сначала – город. К маме. Как и обещал.

  Сорванец не обманул – дом, который снимала получившая свободу бывшая жена вреднейшего князя Шуйского, стоял за краснокирпичной водокачкой, напоминавшей раздутый минарет. Почему тогда строились эти красные башни во всех российских городах, позже будут ломать головы потомки, защищая диссертации по архитектуре начала прошлого века. А пока водокачка служила важным ориентиром.

  Карета подкатила к дому. Звонок колокольчика, топот ног, дверь открылась, на пороге – кухарка.

  – Барыни нет. Уехала – сказала она, вытирая мокрые руки о передник.

  – А куда? Она не говорила? Сын очень хочет с ней повидаться, мы проездом в городе, объяснил Потоцкий.

  – Ни куда, ни когда вернется – ничего не сказала, не знаю. Обычно она в эту пору с визитами разъезжает или кофейничает у агрономши. Если к спеху, поищите ее.

  – Нет, очень торопимся, буквально полчаса в запасе, не больше. Поезд уходит.

  – Жалко – растерянно улыбнулась кухарка, но я барыне непременно скажу.

  – Жалко – растерянным голосом протянул Шуйский. Очень хотел маму увидеть...

  Потоцкий ничего не сказал. Карета поехала дальше.

  – А разве мы не домой едем? – удивленно спросил Шуйский, смотря в окно, или не по той дороге?

  – Не домой. Сначала в губернский город, к вокзалу подъедем, возчика отпустим, на поезд сядем. Ты уже ездил на поезде?

  – Нет.

  – Вот и славно, проговорил про себя Потоцкий, будет ошаленно разглядывать новенький вокзал, носиться, расспрашивать, потом бархат щупать в вагоне Варшавской железной дороги, забудет думать про дом. Новые впечатления перевесят. А дальше уж как-нибудь само образуется. Лгать я не хочу, но и резко признаваться тоже не выход. Поймет, что ради его же блага...

  Долгая дорога действительно увлекла мальчика. Он ничего больше не спрашивал, а только крутил головой. В поезде они заняли роскошное купе 1 класса. Когда к ним кто-нибудь заходил, Потоцкий разговаривал по-польски, давая понять, что этим поездом и в этом купе он ездит часто, и все кругом – его знакомые. Шуйский не понимал ни единой польской фразы, но не огорчался. Все казалось ему интересным путешествием, не обещающим ничего, кроме радости. В вагоне барышни и дамы поочередно тискали «паныча», угощали зефиром, дорогими шоколадными конфетами, вафлями.

  Магнат отвечал за него – «дзенькую, пани», уверяя, что перед ними – ангельски застенчивый мальчик. И впрямь он вел себя идеально, во все вглядываясь, всем улыбаясь.

  Наконец они сошли на небольшой станции, где Потоцкого уже ждал свой экипаж. В дороге молчали. Растилась поля, леса и поселки.

  – Чья это земля? – полюбопытствовал Шуйский.

  – Моя.

  Больше он ничего не спрашивал.

  ... – Нет! – отчаянно завизжал мальчик, нет! Мой отец не мог так поступить!

  Потоцкий неожиданно отпрянул, ожидая, что тот маленьким стремительным зверьком вцепится ему в голову, начнет царапаться или расколотит старинную вазу. Но Шуйский резко обернулся и выскочил из комнаты. Плакать побежал, с грустью, не ощутив никакого злорадства, подумал граф. – Пусть поплачет, что еще ему остается? Детские слезы забываются быстро.

  А он несся по заросшему изумрудному склону куда-то вниз, к тонкому ручью, надеясь там, в одиночестве и тишине, забыть свое горе. Упав горячим лицом в колючую осоку, несчастный проданный ребенок оказался в странном оцепенении, какое встречается лишь у помешанных. Он ничего не слышал, кроме биения сердца и шума в ушах, не заметил, что на кончик левого уха села большая синяя стрекоза с прозрачными крыльями, что совсем рядом, у самых ног, медленно переливается чистая холодная вода, а дальше поют молодые жабы. Юный Шуйский просто старался не думать о родителях, где-то глубоко в сердце держа, что отец его – человек полубезумный, злой, или не злой, но крайне черствый, везде о нем говорят дурно, а мать предпочла уехать, долго, очень долго не появляясь, и, наверное, совсем забыла о нем. Привыкнув ездить от родственников к родственникам, мальчик не поразился, попав сначала в карету магната, а после отправившись с ним на варшавском поезде в далекое имение. Его часто забирали из дома, ничего не объясняя и не позволяя спрашивать, сажали на тарантас. Графа Потоцкого Шуйский воспринял очередным дядей, коему его сплавил отец, как сплавлял на зиму тете Ане. Первые подозрения закрались только тогда, когда граф дал вышитый платочек: у Шуйских был другой герб. Но, наверное, то очень дальний родственник, из Польши, успокоил он себя.

  Оказалось, зря. Тихая легенда – отец отправил его погостить к загадочному, доселе незнакомому дяде, поправить здоровье и научиться польскому, а заодно латыни и французскому, без чего нельзя в гимназию, придуманная, греющая, умиротворяющая – разлетелась вдребезги.

  Ненавижу тебя, проклинаю всеми видами проклятий, кричал он, плача, добавляя услышанные от деревенских ребят слова, но слова кончились, а слезы оставались. Зачем вообще я в это верил? Зачем считал, будто я нужен отцу, что за его холодом скрываются хоть какое-то сочувствие и понимание?

  Зачем вообще я родился, убогий? Странно и жутко было слышать такие слова от мальчишки восьми с половиной. Даже сам он кожей ощущал, что это – не только его вопль, но вопль, взятый из трагической книги, вероятно, даже из истории былых Шуйских, в смутное время, когда везде таилось горе и смерти, а предательства свершались едва ль не ежедневно.

  – Может, не стоило ему говорить об этом? – воскликнул иезуит Франтишек, уже примеряясь к тяжкой участи воспитателя наследника.

  – Это неумышленно, сказал граф, мальчик целый день ходил вокруг меня и допытывался, на какое время я его увез. Боясь ранить, отмалчивался, потом брякнул нечто неискреннее, сам уже не помню, а он все понял, потребовал правду. Пришлось сказать. Лучше сразу, чем потом.

  – Кошке не рубят хвост в два приема – вставил иезуит.

  – Увы. Далеко он не убежит, не бойтесь. Вернется.

  – Посылали за ним?

  – Нет. Он должен побыть один.

  Шуйский плакал долго, но, какими бы изощренными не были его страдания, настало время вытереть слезы. Пока рыдал, около мальчика выстроились жабы. Они глядели на непрошенного гостя круглыми наивными глазами.

  Не взять ли в руки, подумал он, не погладить? От жаб вырастут бородавки, и тогда уж совсем никто меня, проданного, не полюбит. Мысль эта понравилась Шуйскому настолько, что он стал хватать жаб.

  Но жабы ему не дались – убежали в густую осоку.

  Все будут говорить обо мне, фантазировал он, продолжая мучение, вот, смотрите, идет проданный Шуйский. Никто не назовет меня по имени, а только так. Со мной никто не решится дружить. Я буду изгнанником. Изгоем.

  Прошатавшись еще немного, Шуйский приплелся.

  – Ну что, наплакался? Пойдем, покушаем. Голос звучал ласково, наверное, оттого что граф Потоцкий при всех своих недостатках – человек не самый плохой, долгие годы мечтавший о детях.

  – Пойдем – согласился Шуйский.

  За столом Потоцкий еще говорил с ним по-русски, но Марта, подавшая блюда, не понимала хозяина. Графу пришлось называть каждое слово дважды: сначала по-русски для мальчика, а затем по-польски для Марты.

  А ведь надо его учить, спохватился он, я не могу всегда вспоминать русский язык. Но и Шуйскому все польское, наверное, видится искаженной родной речью. Интересно, кузины не играли с ним в игру, где надо передергивать названия предметов и отгадывать? Ковер – это диван, люстра – зеркало, стул – кресло и тому подобное.

  Весь вечер Шуйский боязливо выглядывал из-за шкуры свирепого медведя, просунув голову в раскрытую пасть.

  – Он еще не освоился, глазенки сверкают – заметил иезуит.

  – Он стеснительный. Но ничего, обвыкнет – вздохнул Потоцкий.

  ... Трудно подобрать место, более пугающее и загадочное, чем обветшалый готический склеп на старом польском кладбище. Неожиданно, из-под занавеса зеленых кружев, вырастают два острых, утыканных шипами, шпиля, а затем уж показывается латинский крест над щетинистой ото мха и времени крыше склепа. Мелкие зубцы шпиля вырезаны из серого камня, если нагнуть их и сомкнуть, выйдет отличная крокодилья пасть. Сооружение, сколь мрачное, столь и нелепое, покойники все равно не оценят архитектурные изыски, решит путешественник, прибывший издалека, но тут же спохватится, отметив внушаемое строгой готикой уважение к погребенным.

  В гробовец Потоцких вела низенькая, позеленевшей меди, дверца, закругленная сверху и украшенная круглыми шишечками. Кольцо-ручка была только слева. На холодном полу лежали мраморные плиты с выбитыми именами, под ними покоились многочисленные представители рода.

  Шуйский прислонился к мраморной плите. Она отдавала ледяным холодом. Мальчик отодвинулся, но теплее не стало. Вечерело. Мысль спрятаться от пана графа в его родовом склепе и незаметно там проплакать всю ночь его уже не грела, хотя ни кладбищ, ни огоньков, ни покойников храбрец не боялся. Слишком темно, слишком холодно, а еще и сесть негде.

  Шуйский стоял посреди склепа, наблюдая обычный весенний вечер. Еще не совсем тепло, но и не холодно, поют птицы, дует свежий приятный ветерок, вышли из зимней спячки нетопыри.

  Что-то прошелестело, разрезало воздух, хлопнуло и повисло на стене.

  Летучая мышь! – радостно воскликнул Шуйский, обожавший их бархатность и тихий писк. Она висела старой тряпочкой, только не на гвоздике, а на своих собственных крючках. Склеп Потоцких мышь выбрала за тихость и уединенность – здесь ей никогда никто не попадался.

  Шуйский любовался мышью, но та закрыла мордочку краем крыла и не обращала на него никакого внимания.

  – Мыша! – прошептал мальчик, мышечка! Ты кровь кушаешь?

  Летучая молчала.

  Шуйский расстегнул ворот рубашки и подставил ей щуплую шейку.

  – На, кусай!

  Мышь понюхала и отвернулась.

  Укуси меня, попросил он, укуси, я умру.

  – Отстань от бедной нетопежки – услышал Шуйский голос пана графа.

  Вот ты куда залез! А я ищу...

  – Пане Кшиштофе, зашелестел он, пане Кшиштофе...

  Да не бойся! Никто тебя наказывать не собирается. Ужинать пойдем. А завтра к нам придут гости с девочкой Магдаленкой. Надо будет тебя постричь, помыть. Смотри, ты весь перемазался: тут жир дверных петель налип, а здесь копоть от свечек накопилась за триста лет. Попрощайся с нетопежкой!

  Шуйский поднял на Потоцкого глаза, полные слез.

  – Ну, полно, полно, наплакался. Нетопежка и то не рыдает, а ведь она, Ян, слепая. Все от нее шарахаются, а она живет...

  – Он переживает все слишком остро – тихо докладывал Потоцкому иезуит, считает, что он, наверное, очень плохой мальчик, раз оказался без родительской любви. Предпочитает сидеть в шкуре медведя, свернувшись калачиком. Если честно, никогда еще не доводилось встречать маленького пессимиста! Ян всего боится, во всем видит только плохое, и даже то, что мы о нем заботимся, не очень-то его радует. Любит подолгу смотреть в окно или сидеть, скрючившись и сгорбившись, на ступенях винтовой лестницы. Молчит.

  – Это пройдет. Ему нужно время, чтобы освоиться. К тому же мальчик не понимает по-польски. Ему, наверное, страшно с нами.

  – Пан граф, он страдает не из-за того. Ян не такой маленький, каким кажется нам.

  – Я знаю. Вчера отловил в склепе – он подставлял летучей мыши свою шею, чтобы та выпила всю кровь.

  – Езус Мария!

  – Он неплохой мальчик. И наследник Потоцких из него выйдет славный. Меланхолия – наша фамильная черта. Переименовав его в Яна, я невольно вспомнил о судьбе своего предка, тоже Яна Потоцкого. Чудак, масон, ориенталист. Много путешествовал, но застрелился, вбив себе в голову, будто он – вампир! Чтобы не начать пить чужую кровь, он отдал расплавить серебряную сахарницу, приказал отлить из нее пулю, освятить на алтаре с должными молитвами, заправил ей дуэльный пистолет. Он, кстати, лежит у меня в оружейной. Отличная вещь, инкрустирована жемчугом, как новенький.

  Франтишек украдкой перекрестился.

  – Единственное средство от меланхолии – это любовь, продолжил пан граф. Если Ян увидит, что мы не только заботимся о нем, потому что необходим наследник, а любим, любим искренне, такого, какой он есть, он оттает. Привяжется и ко мне, и к вам, он будет плакать, оставшись без нашего попечения. А через десяток лет Ян Потоцкий, поверьте, в крайнем случае, будет помнить нечто смутное о том, что плакал. Дети быстро забывают.

  В этом их счастье. А нас вспомнит с благодарностью – добавил Франтишек.

  – Дай Бог.

  Пока шел этот разговор, Шуйский, отмытый и накормленный, уже спал. Ему ничего не снилось. А завтра будут гости, Яну подведут чудесную тоненькую девочку Магдаленку, кожа ее настолько белая и тонкая, что видно биение голубой крови. На лбу и за ушами завиваются змеиными кольцами золотые локоны. Длинный подол нежно-фиолетового платья шуршит по полу, падая на края серебряных туфелек. Глаза у нее огромные, серые. Шуйскому хочется без конца заглядывать в них, словно читая неизвестное послание, зашифрованное в этих точечках, лучиках и крапинках. Глаза – камушки. Пестрые, обкатанные.

  Это – Ян, скажут Магдалене, сын пана графа Потоцкого.

  – Что ты молчишь? Поцелуй девочке ручку – подсказывает Франтишек.

  Ян неловко целует.

  – Он только приехал из заграницы и не говорит по-польски. Ты его научишь, правда? – спрашивает у Магдаленки мама.

  – Научу. Они пробуют болтать. Ян не сразу понимает, что у него спрашивает девочка. Он всего лишь смотрит на нее.

  – Это пройдет. Они непременно подружатся – шепчет Потоцкому иезуит.

  Из дневника Шуйского.

  Первая запись – 24 мая 1913г.

  Я начал вести эти записи не сразу после того, как пан граф привез меня сюда. Тогда мне было восемь с половиной. Я мог бы записать все раньше, но мой домашний наставник Франтишек, настоящий иезуит, всякий раз отговаривал вести дневник. Он хотел, чтобы я сначала выучился по-польски, а уж потом – пиши как угодно и что угодно. Поэтому только теперь сажусь за дневник. Постараюсь писать по-русски, хотя здесь все равно будет много польского.

  Магдаленка – маленькая девочка, ее каждый субботний вечер приводит в гости мама, и, пока пан граф с ней кофейничает, мы играем в зале. Во что играем? Всю неделю меня учат танцевать, чтобы в субботу я взял Магдаленку за крошечные теплые ручки, поцеловал и сказал: ясна панна, потанцуете со мной? Она кивает. Мы кружимся, вертимся живыми волчками. Наш танец – это, конечно, не танец, не совсем танец, все что угодно, только не настоящий танец. Он не похож ни на один танец в мире. Просто мы балуемся и бесимся. Когда я с Магдаленкой, мне совсем не хочется плакать. Я даже не грущу о том, что было раньше. Наверное, я люблю ее. Но, кажется, мы понимаем под этим нечто иное, не то, что у взрослых.

  Вчера задумался: что, если пан граф расскажет Магдаленке, что я – не Потоцкий, не его родной сын, а Шуйский, купленный за 30 тысяч рублей? Она перестанет со мной танцевать, и я никогда больше не увижу Магдаленку? Или огорчится, но, узнав, что Шуйские – древний княжеский род, вернется?

  Если нет уроков, я поднимаюсь на самый верх и сажусь на выступ у окна. Смотрю на высокий выступ, на костельную башню с часами, на старые деревья, где свили себе гнезда вороны и откуда едва не свалился старый садовник. И думаю. Чаще всего о том, что мне надо смириться и забыть. Забыть все, что сделал со мной отец, забыть прошлое, полюбить пана графа, который очень хочет, чтобы все верили: я – его сын, а он – мой отец.