Текст книги "Возврастающий орёл (СИ)"

Автор книги: Юлия Мельникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 3 страниц)

  Но воображение ее уже проломило полы, разверзло землю, и на дне ядовитого прудика возле дома засверкал жёлтый металл. Нонну уже было не остановить. Как тогда, подростком....

  ...... За Московской дорогой стоял шумный постоялый двор Лужны. Его ворота всегда привечали путешественников, даже в самый дикий ночной час горели керосиновые лампы, томились щи в большой печной пасти. Испокон веку ездили из Орла через Лужны в первопрестольную, трясясь на лошадях, давясь черствым пирогом и проигрывая в карты годовой доход. Но вот пришла «железка», путь в Москву теперь пролегал чуть иначе, в комфорте вагонов первого класса, с ресторанными блюдами и смелыми знакомствами. Нехорошее место Разбегаевка, где разбегались, словно в ссоре, друг от друга две московские дороги, старая и новая, теряло свою веселую «ауру». Поезда в Лужнах не останавливались, хирел и чах постоялый двор. Отравился повар, сбежали развеселые «барышни», завяли мальвы и подсолнухи. Никто больше не выходил на Московскую дорогу с гармошкой и семечками, не смотрел в пыльную даль. Отчаявшийся собственник продал землю под дачи, но старый двор Лужны, изрядно обветшавший и утопающий в крапиве, все еще виднелся у забытого тракта. Дачная ребятня, наплевав на окрики бонн и мамаш, с упоением неслись по его руинам, играли в индейцев, колупали стены ржавыми гвоздями, сняли с шеста на чердаке сову и натворили бы еще что-нибудь, кабы не мрачные предания.

   Якобы в Лужнах при постоялом дворе таились разбойники, убивавшие купцов и зарывавших их прямо под кухонным полом. Отчего там всегда, особенно в духоту, витал нестерпимый кладбищенский запах. Когда же на поиски пропавших отправился урядник, владелец двора его тоже зарезал и спрятал труп в колодец. Воду оттуда поэтому не пили. Опасным считалось и отдирать доски давно гниющего, некрашенного пола, из провалов которого прорастали гигантские чертополохи.

  Покойный дядя Ноны Агафоновны мог бы, конечно, немало рассказать о бесследно исчезнувших на его глазах постояльцах, но то дело старое и его никто не спрашивал. Он давно умер, передав двор сыну, тому самому последнему владельцу, продавшему Лужны. Нить распалась, единственное, что еще могла вспомнить племянница, – большую дубовую дверь с толстой медной ручкой-кольцом. Она вела в очень высокий и холодный, погреб. Девочкой Нонна очень боялась погреба, в готях у дяди всегда упрашивала спуститься за вареньем слуг, но те отбивались, говоря – «хозяин скажет, тогда спущусь».

  Чего они там боялись: Погреб как погреб. Глубокий только.

  Нонна вообразила, будто в погребе скрывается какая-то тайна, может, впрямь сидит целая разбойничья шайка, ножи точит, пистолеты заряжает, удавки проверяет, кровь смывает? Чуть подрастя, она уговорила девку-подавальщицу, сильную и бойкую, спуститься в погреб. Дядя к тому времени уже ничего ей не запрещал, лежал хворый, посетителей ждали порой по несколько дней. Гренадер-девице тоже хотелось полакомиться засахаренными сливами, она взяла свечу, накинула грубую куртку и полезла. Ноннушка, кучерявая и весноватая, светила ей дорогу. После полок с влажными банками они уперлись в другую, еще более массивную, дверь, обмазанную смолой, и ступили в проход, ведущий под реку, к Монастырке.

  Гренадёр-девица сказала, якобы мужской Успенский монастырь раньше соединялся под землей с женским Введенским, именно поэтому его поспешили после пожара перевести подальше за город.

  Шли они не очень долго, но и не очень быстро; проходя под Окой, чуть не задохнулись от сырости и слизи. Нонна запомнила, что по их ногам скакало невероятное множество маленьких лягушат, со сводов капало, но выхода они не нашли и вернулись обратно.

  О ходе под рекой Нонна никому не говорила, думая, что все и без нее об этом знают. Ведь со щекотихинского берега отправлялись барки, сновали грузчики, а складов поблизости не было. В подземельях зимой хранили то, что может понадобиться для новой навигации. Делали схроны и заначки, прятали деньги от себя (чтоб не пропить) и от алчной родни. Знали, что весной вернутся. И так было каждый год.

  Но настал 1868 -когда навигация на Оке не возобновивалась. Снесло плотину, вода не поднялась, хлеб решили пустить по только что открытой железной дороге. Лодки и припасы гнили в сыром подземье. Не все возвратились и за своими заначками...... Проклятая «железка» разорила множество купеческих семейств. Старые дельцы стрелялись, сходя с ума, пытались сжечь или утопить имущество, дабы не пошло на торги за бесценок. Более сметливые записывались в мещане.

  Среди множества банкротов оказался и отец Нонны Агафоновны. Весной этого злосчастного года он выбросил остатки товара – бечёву, шпагает и канаты – в выгребную яму. Ругая железнодорожного магната Лазаря Полякова купец 2 гильдии не забыл вовремя избавиться от складов и удачно вложиться в переделку двух домов. Они-то, разделенные на тесные комнатки, держали на плаву целый клан, дали Ноннушке возможность доучиться в пансионе и выйти замуж со скромным, но приданым.

  В окна той части их дома, где обитала Нонна Агафоновна, зашумела привокзальная суета. А потом еще пришёл электрический трамвай! Нонна Агафоновна, считавшая конку вершиной прогресса, приуныла. Но железная дорога все равно была главным ее несчастьем. Не все способны любить с силой, с которой она ненавидела рельсы, паровозы, станции, кондукторов, насыпи, кассы.... Она плевалась в спину путевым обходчикам. Велела заложить одно «нехорошее окно», выходившее на улицу перед вокзалом.

  Нелюбовь Нонны Агафоновны имела чётко очерченный радиус. Если товарную станцию Орёл она еще презирала, но не столь крепко, как Витебский вокзал, то уже Елецкий мини-вокзал Нонна Агафоновна смиренно терпела. Злило ее больше всего то, что окружало родные стены – главный вокзал, крупяная мельница, новый Иверский храм, Витебские дома, Витебский сад.... На все, на все не раз накладывала она прокятия, велела им тонуть, гореть, рассыпаться обратно в камень.

  И ведь спустя много лет Витебский вокзал разбомбили новейшими 11-тонными бомбами. Витебский сад вырубили на дрова, оставшуюся улицу Витебский сад упразднили. Витебские дома будто испарились. Витебский мост взлетел на воздух. И все, что выстроили после – было уже совсем другим привокзальем совершенно другого Орла.

  Казалось, будто она одна помнила другой город и этот город ее предал.

  ...... Решив побыстрее спуститься в неизвестные глубины, Фёдор Иоганнович потерял из-за распутицы два дня, всего два, но, придя туда, увидел высокий забор и суетящихся рабочих. Еще недавно он, говоря кому-то «это так же скоро, как элеватор достроить», имел в виду, что – никогда или почти никогда. Замерший на почти 20 лет орловский элеватор слыл притчей во языцех. Это был не просто долгострой, но долгострой мистический. С самоубийствами, развратом и привидениями. Ну и с коррупцией – куда же без нее.

  После голода 1891 года, терзавшего нечерноземные губернии, общественность потребовала, чтобы в каждом городе хранились запасы зерна. При надобности их будет можно оперативно раздать, отрубтв руки спекулянтам. Элеватор начали строить на развилке за Большой Курской дорогой. Возвели часть – и забыли. В пыльном чреве элеватора собирались тёмные компании, гуляли разбитные девки с Пятницкой, находили трупы бродяг, задушенных младенцев. За несколько лет до того даже обнаружили в элеваторе убившуюся дурочку Клавку: пьяная, она похвасталась сноровкой и, обещая пройти по краю пропасти, ухнула вниз, перешибая себе спину. Умирая, Клавка бредила золотыми горами, якобы охраняемыми пещерными безглазыми змеями, она была настолько пьяна, что ей никто не поверил.

  Теперь подойти к стройке мешал суровый сторож с ружьём. Проверять, заряжено ли оно солью или дробью, никто не решился. Стук колотушки, мерный и утомляющий, раздавался каждые три минуты, хотя за элеватором тянулась пустая скучная дорога.

  Фёдор Иоганнович поморщился и решил пойти другим путём. Каким именно – он еще не знал.

  Еще в монополии барон запасся свечами, заправил керосином верную болтушку «летучую мышь» (это был не его фонарь), подготовил «экспедиционный» брезентовый плащ, разжился щупом и острой лопатой. Оставалось только дождаться Пасхи.

  Параллельно в эти же дни Пасхи ждал и Тёмка, ученик с Семинарки. Он старательно, удивляя отца и тётку, готовился к экзаменам, читал сложные книги, постоянно что-то выписывал, подсчитывал, чертил. Играть с мальчишками Тёмка ходил теперь редко и даже вернул обходчику его молот, который он по привычке обозвал кувалдой. Но вы не удивляйтесь. Тёмка ничуть не исправился. Просто ему не хотелось попасть во «грязи», то бишь на службу в Орловско-Грязкую железную дорогу, это раз, и ему понадобилась репутация паиньки, чтобы в Пасху, отлучившись из церкви, преспокойно пропасть на целый день. Когда он хулиганил, пропадая на улице с утра до ночи, не слушался старших, исчезновение Тёмы вызвало б переполох. Его бы сразу начали искать по всем углам и закоулкам, включая полицейский участок на 2 Курской. А сейчас, когда он взялся за ум, зубрит к экзаменам, отец не будет страшно беспокоиться.

  Тёмка знал, что проход в пещеру в овраге под семинарией, который он случайно открыл, засыпали еще давно сами камнерезы. Несколько десятков, а может, и сотню лет в тот «рукав» никто не пробирался, потому что груда увесистых плит закрывала большую дыру. Но год за годом, капля за каплей, вешние воды подтачивали желтоватый камень, он набухал, крошился, оседал. Слабый, худенький мальчишка, и то сумел разбить чужой кувалдой этот известняк, пройти дальше, найти высохший, как тыква, череп. Дальнейшие изыскания его прервала весна. Но Тёма помнил, что за камнями тянется узенький коридор, куда взрослый не протиснется, а после коридора идёт развилка. Два хода, длинные и сплющенные, постепенно опускались ниже уровня пещерного «пола».

  Именно туда Тёма решил пробраться, так как на следующее лето он несомненно вырастет и застрянет. Почему его туда тянуло, зачем надо было терять первый по-настоящему тёплый день, он и сам не понимал. Но все это время Тёма думал о пещерах, они ему снились, и это были не простые сны, а целые «египетские» сюжеты с мумиями, скорпионами, кобрами и сокровищами, где звучал «за кадром» могильный странный голос.

  – Ничего страшного, я расту – думал Тёма. Однажды он совсем перепугался, завидев в закрытых глазах, прямо на уроке, топорно расписанный сундук или короб. На его крышке танцевали черные ибисы, клюя многорукое, ехидное Солнце, а по бокам выстроились в ряд толстые жуки. Бедняга моргнул и согнал морок. Учитель рассказывал о двигателях, но подземелье звало

  Пасха наступила. Фёдор Иоганнович вернулся рано утром с долгой ночной службы, съел холодных крутых яиц, отрезал пласт ветчины, положил ее на половину кулича, запил все стылым чаем. В горле запершило, желудок набила плотная клейкая масса, тесто для куличей здесь ставили тяжелое и пряное. Дом спал, Нонна Агафоновна храпела, настоявшись в церкви. Спала горничная и дурачок на посылках. Никого не побеспокоив, барон зашёл в свою комнату, быстро переоделся и выскочил во двор. Первые лучи солнца озаряли туманный город. Сзади мерно стучала мельница-крупорушка, пахло тиной и скользкой рыбой от ручья Ленивца, с вокзала доносились одинокие, робкие гудки и выхлопы. Барон обернулся. Быть может на сей раз его постигнет неудача, очень даже вероятно, он сгинет под Орлом в прямом и переносном смысле...

  Нет. Надо идти. Долги тянули Фёдора Иоганновича. Долги и авантюрная складка, которая, впочем, уже зарастала.

  .... В овраге он заметил тень, едва различимую в отсветах и бликах. Тень оказалась вполне живой и натуральной – это Тёмка решил с утра пораньше забраться в пещеру, чтобы успеть и дома отобедать, и вечером еще с ребятами поиграть. Тёма не видел барона, он упрямо лез в свой узкий лаз. Фон дер Роппу пришлось ждать, пока тень скроется, дать ей, тени, время пройти достаточно далеко и только тогда, кряхтя и разматывая шпагат, Фёдор Иоганнович сунулся в лаз.

  Его ослепила темнота – после ярчайшего солнца она казалась невыносимой, но вскоре глаз привык, фонарь загорелся мертвым светом. Он шёл, пытаясь припомнить расположение «рукавов», и с удивлением остановился у разбитых плит. Развилка испугала его.

   -Это же два моих удава из того сна! – подумал барон, и куда же мне идти? Если я выберу правый «рукав», не останется сил на левый....

  Плюнув и поморщившись, Фёдор Иоганнович выбрал лево.

  – Я столько раз шёл неправильными путями, оправдывал он себя, что еще раз сходить налево – уже не грех. А если и грех, то не столь великий.

  Тёма выбрал право, потому что был левшой от рождения и любил все делать наоборот. Ему нравилось левое, значит придётся идти вправо.

  Первые метров десять мальчишку не порадовали. Снова узкий коридор, пыльные стены, духота, мерцание огня. Пройдя еще столько же, Тёма приподнял фонарь и заметил, что стоит над маленькой ямкой. К ямке вели недовершенные ступени, уходившие в воду. Тёмка не раздумывая зажал нос и нырнул.

   Участок пещер, некогда активно разрабатываемый, забросили из-за жалоб жителей Казначейской улицы у семинарии. У них вдруг затряслась земля, зазвенели крышки кастрюль на семинарской кухне, устроенной в подвале, пошли плясать сараи, огороды, покосились столбики с бельевыми веревками, затревожилась живность. Вход туда на всякий случай завалили остатками породы. Тогда стояла сушь, но спустя столько времени грунтовые воды все ближе подходили к «рукавам». Затапливаемые весной, они не высыхали летом, уровень воды лишь слегка опускался, осушая одну или две ступени, но глубже уже стояла кристальная вода. Сквозь нее, словно через линзу, виднелось незамутненное дно с мелкими остриями известняка.

  Тёма смотрел вокруг себя, стоя под водой, его босые пятки приятно щекотали белые слепые рыбки. Он хотел вынырнуть и вдохнуть, но тут из-под него взметнулась большая темная рыба. Тёме показалось, будто от ее чешуи исходит тёплый свет. Рыба вильнула хвостом как собака (в чем мальчик готов поклясться – именно по-собачьи!) и поплыла в сторону. За ней поплыл и он, все-таки высунув голову из воды, чтобы отдышаться. Рыба явно хотела ему что-то сказать.

  Остановившись у края подземного озера, рыба начала исступлённо мести хвостом, «подметая» ил.

   Тёма решил, будто бедная рыбина сошла с ума от радости, увидев живое существо, но из-под ее мощного хвоста вдруг блеснуло солнце!

  Горсти мокрых, перепачканных песком и известняковой крошкой, золотых монет, вымела перед ним ненормальная рыба.

   Тёма с благодарностью на нее посмотрел и стал собирать монеты. Он не помнил, сколько заняло времени единственное, что потом всплыло – как пригодилась ему старая куртка, завязанная «корытом». Когда Тёма поднимался по ступенькам, рыба уже закопалась в ил и снова спала.

  Оставалось теперь выбраться назад. Дома Тёму заждались.

  Обвал.

  В те же минуты нечастный Фёдор Иоганнович попал в хитроумную ловушку, поджидавшую искателя в левом «рукаве». Он наступил ногой на пластину, та сдвинулась, и нога застряла в искусственном «кармане». Потратив на свое освобожден е часа полтора (хорошо, хоть ничего не сломал!), скиснувший барон тщательно исследовал весь коридор. Он долго полз, продирался, пятился, падал на колени, ронял ненаглядную «мышь», ругался, божился, вспоминал детство, мечтал, плакал – но ничего не находил необычного. Голые стены, кривые уступы, резкие понижения и возвышения-плато мелькали одно за одним, безнадёжней некуда.

   – Не дураки были масоны, – утешал себя он, – чтобы первому встречному-поперечному свои деньги отдать! Зашифровали, замуровали, аспиды египетские! Мемфис и Изида им в бок на три четверти! Вольные каменщики, в жизни ни одного камня не вытесавшие! Проходимцы! Фантазёры! Ну с чего я взял, что мой прадед полез сюда прятать вверенные ему деньги? Да он их растратил! А я, я – идиот! Повёлся. Все от бедности, от долгов. Эх, кабы имелось у меня состояние....

  Навстречу фон дер Роппу в кромешной тьме пещер двигалась его квартирная хозяйка. Нонну Агафоновну тоже обуял бес кладоискательства, только, в отличии от остальных, она влезла в пещеры со стороны старой пристани, на высоком берегу у деревни Щекотихино. Проходы эти она знала с детства, и, не подозревая ничего о сокровищах, инстинктом двинулась, чуя – здесь надо быть! Надо.

  Бывает такое – знаешь, что надо, а почему – не спрашивай.

  Не выспавшись, гонимая тайной страстью, она недоумевала – куда запропастился ее постоялец, если Фёдору Иоганновичу нет нужды наносить визиты, в Орле у него никого, и тоже спустилась под землю. Чтобы добраться до старой Московской дороги в такой час, ей пришлось довериться самому лихому извозчику, чуть не перевернуться у еврейского кладбища, а потом долго идти пешком по берегу Оки, к кручам, искать вход. Умно взяла с собой палку – Нонне Агафоновне пришлось отбиваться от целого лисьего семейства, захватившего теплую нору. Огрев рыжую по черепу так, что брызнули мозги, она пробралась в пещеру и, отпихивая от себя пищащих лисят, осветила тьму.

  – Если все они полезли, то я чем хуже? – рассуждала она.

  Пламя свечи трепыхалось, почти гасло, но потом загоралось. Нонна Агафоновна испачкалась и замерзла. Над землей парило, внизу же стоял ужасный холод, хуже погреба, и она жалела, что не захватила мехов. Старенький салоп, обшитый куницей, она пожалела – эту рухлядь давала ей мать в приданое.

  Череп пещерного медведя громко хрустнул под ее ногой.

  Фёдор Иоганнович и Нонна Агафоновна тем же вечером мирно беседовали за остывшим самоваром. Никто никому ничего не сказал.

  Дальше? Выработки в Пятницких пещерах закрыли в 1912 году, по ходатайству местных жителей – их дома и огороды начали проваливаться. Барон фон дер Ропп остался на складе винной монополии, 500 рублей Макеихе возвращать не понадобилась. Летом она подавилась курицей и отошла в лучший из миров, наследники про займ не знали. Под новый 1915 год Фёдор Иоганнович женился на сестре милосердия. Нонна Агафоновна выиграла перед войной в железнодорожную лотерею приличную сумму и прикупила еще один доходный дом. Тогда же она сошлась с экономом – безродным мужчиной из Виленской губернии.

  Мальчик Тёма, принесший домой на Семинарку полный подол золотых монет, выучился в Петрограде на инженера путей сообщения, но с железными дорогами больше дела не имел. Он еще студентом увлёкся марксизмом, вступил в маленькую, никому неизвестную партию большевиков, агитировал на фронтах, бежал. После Гражданской войны партия направила его в родной Орёл – чистить кадровый состав.

  Вот как это было.

  1926 год. «Чистка» персонала винзавода проходила скучно: все мало-мальски сомнительные уволились загодя и отдуваться за них остался лишь старый кладовщик Ропов. Про него говорили, будто Ропов раньше был барон. Выглядел он действительно старорежимно – в пестрой, изрядно заштопанной рубашке под неуместный «лунный» жилет, в лоснящихся от частой глажки черноватых брюках. Советская производственная роба, синяя или серая, Фёдору Ивановичу не досталась, а больше у него ничего не было.

  – Итак, начнём! – яростно открыл заседание молодой партиец Артемий – Рассматриваем личное дело Ропова. Вы все его хорошо знаете, кладовщик в представлении не нуждается.

  – Претензий к нему нет! – выкрикнули с задних стульев веселые голоса молодых рабочих. – Старик дело знает, всё проверит, держит на память всю номенклатуру!

  – Еще бы! – раздался шепот с крайнего левого стула, где восседала пышная бухгалтерша – Фёдор Иванович издавна тут работает.

   – При царском то есть режиме? – переспросила ее сидящая рядом машинистка

  – Конечно. Он еще до войны свой пост на складе занял и с тех пор крепко держит оборону.

  Беседа шла под монотонный пересказ чистящимся свой фальшивой биографии

  – Родился я, граждане, в бедной семье, посреди, можно сказать, леса, и жил в деревянном домике....

  Парторг перебил старика.

  – Так-так, а откуда ваша фамилия Ропов? Не слыхал!

   – Да от немецкого, – смущенно сознался кладовщик, – семейство было, Роппы.

  – Вы, следовательно, немец? – вскинул брови парторг

  – По крови, да, но я русский, советский человек (последнее барон выдавил из себя с трудом, и первому ряду почудилось, будто из уголков глаз старика блеснули слёзы)

  – И когда ж вы стали Роповым?

  – Да в 14-м, ответила за него бухгалтерша, -тогда всех немцев народ изводил, вот он и сменил фамилию с Роппа на Ропова!

  – Зверства режима – вздохнул старик, – видите, до чего проклятый царизм доводил, от родной фамилии отрекаться заставили!

  На парторга его обличения предыдущего режима не произвели ни малейшего сантимента. Он почернел и сурово спросил:

  – ТАК ВЫ ЧАСОМ НЕ БАРОН?!

  – Был – угрюмо буркнул старик.

  По рядам полетел листок – слушали-постановили – кладовщика Ропова Ф.И., оказавшегося немецким бароном фон дер Роппом, вычистить из числа сотрудников Орловского винного завода.

  Партийный ловкач Артемий, в гимнастёрке, с блестевшей на порыжелом сукне единственной медалью, ничем не напомнил фон дер Роппу вертлявого мальчика, ученика-путейца с Семинарки. А это был именно Тёмка – Артемий Николаевич Шкандыбасов. Он рвался на «железку», молил о переводе, но все зависело не от него, а от врачей. Изощренным издевательством казались радостные гудки паровозов в ложбине, блеск металла Витебского моста, радостные ученики-путейцы, выбегающие из бывших семинарских стен.

  При приёме в партию Артемий Николаевич не то что бы соврал, но сказал, что высшее образование ему оплатило царское МПС.

  Большой светлый дом с гулкими пустыми комнатами, купленный его отцом, давно разделён на клетки, там теперь общежитие с чёрными кошками. Пахнет кислым от кухни и уборной, к стволу яблони примотана проволока, ступени скрипят – сыр-сыр

   «Здесь лежит человек, обойденный счастьем»

  Бывший барон фон дер Ропп умирал в заразной больнице «лишенцем», от невесть где подхваченного сыпного тифа. Здание ее, еще недавно принадлежавшее духовному училищу, изобиловало мышами и привидениями. Хвостатые аспиды нагло прыгали на тощие ноги умирающих, и, пощекотав, укладывались спать в тепле. Когда утром приходил фельдшер забрать остывшее тело в покойницкую, мыши убегали.

  Привидения приходили ночью очень тихо и никому особо не мешали. Правда, сторожихи менялись из-за них часто – кому понравится, если ночью тебя за плечо обнимет ледяная прохладная рука?

  Смутное сознание еще держала фон дер Роппа на проклятой советской земле, и он видел силуэт женщины, проходившей в закрытое окно у его койки. Раньше барон закричал бы, но теперь ему все стало безразлично – город, больница, трупы у соседней стены, скелет кота под кроватью. Поступив туда, Фёдор Иоганнович еще думал -изглодали кота мыши или животное скончалось от бескормицы, но чем дальше топил его бред, тем меньше он вспоминал кота.

  Пол под утлой койкой рассыхался. В тот день, когда фон дер Роппу стало совсем худо, санитарка проломила углом швабры давнюю дыру и в палату хлынуло затхлое зловоние. Кто-то вспомнил, что раньше, еще до училища, на этом месте стояла усадьба Мацнева, осужденного изувера, и в подвалах у него была большая пыточная. Каменные стенки перекрыли некогда вольно льющийся полземный ручей, поэтому в больнице слышался шум и плеск воды под полом.

  Фёдор Иоганнович настолько часто посещал орловские пещеры в 1909 году, что с тех пор больше никогда ими не интересовался и не вспоминал. Но сейчас, невзирая на слабость, он склонился над дыркой и долго туда смотрел.

  Пятницкие пещеры если и переменили в чем-то его жизнь, так только в то, что азарт затмил все прочие страсти. Он бросил пить.

  В последний миг над Фёдором Иоганновичем склонилась сестра, и барон узнал ее лицо. Это была сильно повзрослевшая Оленька. Та самая беглая гимназистка с косой-короной на голове, которую он видел-то мельком.

  – Ну хоть кто-то поумнел – подумал барон и отлетел домой Рыба зарылась поглубже в ил и заснула на очередной десяток лет. Орёл 2018