Текст книги "Возврастающий орёл (СИ)"

Автор книги: Юлия Мельникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

  «Возрастающий Орёл» 20 век.

  История орловских масонов конца 18 века неожиданно всплыла в 1909 году, когда разорившийся барон Фёдор фон дер Ропп, разбирая бумаги покойного отца, наткнулся на старинное письмо

  Его написал прадед в 1790-е годы приятелю по службе в Орловском губернском правлении. Тот увлекался алхимией, масонствовал, впутывался в заговоры, держа сторону недовольного принца Павла. Накануне смерти Екатерины IIпрадед избирался казначеем ложи «Возрастающего Орла» и очень сожалел, что обязан спрятать доверенные ему деньги «в известняковых пещерах, что за церковью Никития». Сумма, впрочем, не оговаривалась. Точное местонахождение – тоже.

  Письмо заинтересовало фон дер Роппа ровно настолько, чтобы забрать его из резного ларца и переложить себе в жилетный карман, поближе к сердцу. Наводило подозрения и то, что отец ему никогда это письмо не показывал, да и не попадалось оно Фёдору Иоганновичу раньше, хотя он с детства обожал копаться в старых документах.

  – Откуда там деньги? – пытался здраво рассуждать опешивший барон, шагая из угла в угол по скрипучим полам съемных апартаментов. – Ведь что такое масонская казна, да еще в провинции? С одной стороны – небольшие взносы, десятина от жалования. Рублей 200, что по нынешним ценам....

  Считать барон не любил и переметнулся дальше. Масоны устраивали дружеские посиделки с вином, платили пособия неимущим учащимся, жертвовали на вдов и сирот. Иногда выкупали крепостных – собрал же Энгельгардт средства на избавление Шевченки! С другой стороны, ....

  Обговорить с самим собой другую сторону Фёдору Иоганновичу помешала квартирная хозяйка, ушлая и вредная мещанка Нонна Агафоновна. Осторожным стуком она сигнализировала – ужин готов, пора пройти в столовую. Голодный барон почесался и отправился на скудную холостяцкую трапезу. Из всех квартирантов только он пользовался правом поглощать горячие блюда дважды в день. Сегодня его ждали бараньи котлетки, капуста, тушёная с черносливом и морковью, а на десерт – пряный английский пудинг.

  Привыкнуть к странному, не сочетавшемуся с отчеством, имени барон не мог, живя здесь уже 4-й месяц. Судя по манерам, выговору и платью, в коем всегда преобладали тёмные тона, Нонна Агафоновна происходила из обедневших купцов старой веры.

  – Отец, наверное, не смог заплатить, капитал съёжился, и переписался в мещане. В Орле полно бывших купчих, гордо себя держащих. Слава Богу, дом с рождения на ее имя. Есть где жить, есть чем жить.

  Хозяйка улыбнулась – Ваше высокоблагородие....

  – Фёдор Иоганнович – поправил ее барон.

  – Фёдор Иоганнович, – сказала Нонна Агафоновна, – простите, пожалуйста, но... Завтра ко мне студент придёт комнату смотреть вечером. Ту, что пустует уже полгода. Вам не очень нужна оттоманка? Я бы временно ее поставила туда, а потом незаметно вернула. Она восхитительно смотрится с обоями! Там зеленоватые полоски и на обивке......

  – Берите, конечно, мне она ни к чему, живу один, сплю на кровати. Это если бы я женился....

   – А вы не собираетесь? – Нонна Агафоновна слыла любопытной.

  – Нет, я был женат, но моя жена... пошлая история. Мы встретились в Германии, я полюбил ее, но потом... Теперь фрау Мария фон дер Ропп живёт в Италии. Я развёлся

  Домовладычица закрыла лицо руками

  – Это же невозможно, Фёдор Иоганнович!

  – Брак был заключён в Германии и там же расторгнут. Я дал ей свободу.

  Упала ложка. Барон невозмутимо продолжил расправляться с бараньей котлетой. Он умел держаться, даже если бестактный вопрос окунал в тяжёлые воспоминания.

  Хорошо, Фёдор не отличался въедливостью. Иначе б его непременно насторожило – что за комната, простаивающая полгода близ присутственных мест? Почему ее никто не снимет? В ней что – повесились?

   В точку. Именно в этой угловой комнате, натянув шелковый шнур от старого бухарского халата на крюк, удавился присяжный поверенный Карлов. Но вернемся к еде.

  – Необычные кулинарные наклонности – думал Фёдор Иоганнович, – коричный пудинг с изюмом и орехами. Колониальные товары страшно дороги!

  – Если вы о специях, ваше высокоб...Фёдор Иоганнович, – то мне привозит племянник. У него торговля пряностями в Одессе, свой корабль. Хоть кто-то из наших купец, как деды и прадеды.

  Нонна Агафоновна вышла в кухню, где хромой мальчик старательно раздувал самовар.

  – Опять щепок жалеешь! – огрела она его. – Барон горячий чай любит!

   – А еще водку! – ляпнул обиженный.

  После чая он заперся в комнате и долго, почти до полуночи, прикидывал, сколько денег могло оказаться в масонской казне. Ну почему прадед ничего об этом не написал? Фёдор Иоганнович в двадцатый раз вытащил письмо, перечитал его и нахмурился.

  – Казна! Там может быть слитков золота на миллионы или пара сотен целковых! Ну а о том, что при Екатерине как раз вошли в оборот бумажные деньги и они запросто истлели в сырых пещерах, лучше помолчим! Мда-с! Нестоящее предприятие. Я пас.

  Если посудить, то и жизнь фон дер Роппа – нестоящее предприятие двух банкротов. Мать Феденьки считалась красивой. Других достоинств за ней не признавали даже воздыхатели. Отец не отличался ничем, кроме знатности и болезненной склонности к задиранию юбок. Уродливый, гнутый, с острыми пушистыми ушами (их приходилось брить) и жидкими «вильгельмовскими» усиками, фон дер Ропп-старший развалил свои дела, потерял леса, поля и залежи. К 40 годам, скучая и томясь, опозорил молоденькую горничную. 20 лет, до самой смерти, расплачивался его отец за «маленькую шалость», отсылая вырванные с криком 45 рублей на незаконного сына Илью. Выкормил, вырастил, выучил в гимназии, а тот – связался, дурень, с эсерами. И теперь требует из Швейцарии «посильную помощь» уже от сводного брата. Который ни сном ни духом 20 лет. Только когда завещание вскрыли, узнал Фёдор Иоганнович про Илью.

  С таким багажом далеко не умчишься. Еще до рождения маленького бароненка родители разъехались, эпизодически съезжаясь вновь, но жили вместе недолго. Тепла семейного очага Федя не почувствовал; функции воспитательниц исполнялидве старые девы-тётки. Домашнее образование барон завершил рано; на с трудом выбитое дедушкино наследство он смог только два года проучиться в Германии, но диплома не получил. Окончательное разорение фон дер Роппов заставило Фёдора искать места, но, куда б он не пристраивался, всегда попадал в клоаку. К 25 годам барон умудрился переболеть почти всеми известными венерическими болезнями, пристраститься к карточной игре, а когда его жестоко избили за шулерство, карточная мания магически трансформировалась в водочную. Ей-то он и посвятил последние 12 лет жизни.

  На склад винной монополии барон попал, пользуясь рекомендацией случайного знакомого, с которым славно выпил в поезде.

  Снисходительно-дружеские отношения Фёдора с польским дворянином Адольфом Володзько, позволяли долго не замечать, как пустеют подведомственные ему бочки со спиртом. «Зелёный змий» душил их обоих, и, если понадобилось взять на герб какое-нибудь символическое животное, они бы выбрали это весёлое пресмыкающееся. Пропойца-помощник Семён тоже внёс свою лепту в разграбление складов. Настал печальный момент: скоро ревизия, а спирта – на донышке. Спасти положение может лишь очень крупная сумма денег – подкупить недостающее, умаслить ревизора. Только где их взять, эти деньги? Жалование барон и так получает вперёд, закладывать ему давно нечего, и даже старый процентщик знать «их благородие» не желает. Больно много просит.

  А тут еще внебрачный брат Илья! Четвертной в месяц возьми и выложи. Барон не подозревал, что незаконному Илье фон дер Ропп-старший рассказал про масонскую казну, первым дал почитать (и переписать) прадедово письмо. Сам Илья приехать не мог, но зато послал в Орёл по подложным паспортам двух своих друзей, младоэсеров Славу и Олю.

  Они на первый взгляд юны и неспособны ни к подвигам, ни к подлостям. Олю год назад еще было можно видеть среди восторженных гимназисток, приходивших посмотреть на Введенский монастырь – место упокоения тургеневской дурочки Лизы. А Славу не столь давно отец порол ремнём за то, что лиса утащила из сарая доверенных кроликов. Страшными политическими террористами они были пока только в своем воображении.

  Говорят, за шагами пьяниц горит земля адской серой, растут репьи и чертополохи. Наверное, именно поэтому около забора орловской винной монополии буйствуют колючки, а земля внезапно обрывается пропастью. Внизу пропасти тянется ветка железной дороги – дальше, к реке и железному Витебскому мосту.

  Рядом с «монополькой» – ее обширные склады, полные бутылок и бочек. Точнее, уже не совсем полные. Ранним февральским утром, продираясь сквозь морозный туман, облаиваемый всеми окрестными собаками, барон фон дер Ропп приехал на службу первым. Адольфа Володзько еще не было, он жил близко и долго спал, а вот барону приходилось ездить трамваем. Он так и не привык к этому бельгийскому электрическому монстру, всегда рассчитывая свое время на пеший путь до монополии, но трамвай привозил раньше.

  Зайдя в склады, барон поразился, что здесь опять пахнет крысами – их шерстью, помётом, смешанным с прогорклым маслом и пролитым спиртом. Крыс должны были изничтожать коты, но складах они не задерживались, и сотрудники часто ставили мышеловки с кусками черного хлеба, поджаренного на пахучем масле. Мышеловки, увы, больше ловили людей, чем крыс. Даже в самом темнющем углу кто-нибудь неизбежно на них наступал. Вот и сейчас барон чуть задел носком сапога край железной ловушки, челюсти клацнули, но промахнулись.

  – Тьфу ты! – выругался он и начал измерять уровень спирта длинным шестом с засечками. Шест уткнулся в голое днище. Следующая бочка опорожнена наполовину. Еще одна – на треть. К рядам готовой продукции барон даже не приближался – он и так помнил, что брали много и при нём, и до него.

  – На бой и крыс не спишешь... пробурчал Фёдор.

  Дверь раскрылась.

  – Что, плохи наши дела? – ядовито спросил Адольф Володзько.

  – Сами видите, пане – пожал плечами барон. – Испарилось много!

  Вместе они подсчитали, что не хватает фантастических объемов спирта, почти целое море, и, чтобы возместить незаметно ущерб, надо купить спирт рублей на 500, не меньше. От ужаса баронья голова начала раскалываться еще больше.

  Они еще не знали, что едет ревизор, а поверенные брата, младоэсеры Оля и Слава, уже в Орле.

   Тяжело пыхтящий паровоз привёз закутанную Оленьку на Витебский вокзал, где ее уже ждал гражданский муж Слава. Он подобрал два разбитых чемодана и гордо сказал:

   – Поедем на трамвае! Извозчик – это пошло. Прошлый век.

  Высунувшийся из-под шали вздёрнутый носик согласился. Дорога Оленьку ничуть не утомила, наоборот, она вспомнила, как добиралась много лет подряд к тётке в Елец. Тогда она садилась на Елецком вокзале, долго ждала, пока паровоз переведут в сторону Ельца, а потом перед ней проносился исчезающие арки над дверьми вокзала, домики, бочки Нобеля, железнодорожная школа, домики, красная винная монополия, монастырь.... Тогда Оля была невинна и наивна, теперь же она – безмужняя жена, революционерка, на равных строящаяся свою судьбу(весь этот набор впихнул в милую оленькину голову мятежный учитель риторики Беневоленов) Отрешившись и ностальгируя по себе, 15-ти летней (что странновато для особы в 18), Оля не заметила, как трамвай остановился в совершенно противоположном краю города. Слава понёс багаж на 2 этаж убогих и затхлых меблированных комнат, снятых только потому что «хозяйка паспортов не спрашивала».

  Оля не подозревала, что теперь несколько месяцев кряду ей придётся шастать по окрестностям достопамятного Елецкого вокзала. Вспоминать отражение своего лица в его начисто вымытых стёклах, хлопанье двери, легкую дымчатую зелень, окаймлявшую рельсы, мелькавшие дачные платформы, низкие станционные домики.... И не просто ошиваться, а искать для партии масонскую казну. Почему их друг Илья, бастард фон дер Роппов возложил сию миссию на пару столь неподходящих, обезоруживающе-глупых, «товарищей», он и сам не понимал. Больше, видимо, некому.

  Если отбросить стилистические выверты и туманности, на кои масоны последней четверти 18 века были особы люты, в письме его прадеда сообщалось следующее: он поместил казну в яму под полом Пятницких пещер, в одном ему ведомом углу. Фон дер Роппа всегда передёргивало, когда он представлял прадеда, медленно опускающего сундук с «масонскими деньгами».

  – Никто не найдёт, – усмехался тот, – вару подлил в яму, чтобы деревянный сундук не сгнил, и жертву достойную приготовил.

  «Жертва», несчастный молодой лис, отчаянно скулил в железной клетке. Фибровый чемодан с железными заклёпками по углам скоро захлопнется, погребя в своем кожаном чреве доверчивого ручного Лискина. Рыжий друг, стихия огня, мокрый нос, черные когти, ты принесешь свою лисью жизнь подземным духам, чтобы они морочили путников, отдаляя их от клада. Еще немного пороху, и легкая осыпь стен закрыла желтой пылью чемодан, где отчаянно хрипел, душась хвостом, лис, присыпала ямку, замела следы.

  – Никто не узнает – уверенно произнес прадед, и, казалось, он коварно подмигнул ему, недостойному правнуку....

   Фёдор Иоганнович резко мотнул головой, точно пытаясь сбросить навязчивые видения. Господи, это либо от водки, либо он сходит с ума. Видеть явственно собственного прадеда в последний год царствования Екатерины, будто это происходило только позавчера, читать его мысли, воображать его усмешку – это ль не болезнь!

  В аптеку бы! Морфию! Опиуму! Яду!

  Фон дер Ропп отлично помнил, что яды в столь поздний час свободно продаются в аптеке Ротов на Болховской. Но туда надо спускаться, чтобы спуститься, придётся одеться, затем подниматься... Но яду хотелось смертельно, и Фёдор приподнялся с кровати, нащупал ногой домашние войлочные туфли.

  В аптеке оказалось многолюдно.

   -Охота им в такое время стоять за сахарными каплями и александрийским листом? – возмущался нетерпящий Фёдор Иоганнович. – о, да у них новый провизор! То-то барышни все к нему. Небось просят «патентованное парижское средство». Но, наконец, подошла и его очередь

   Яду мне! – гордо рявкнул барон

  – Пожалуйте! Вам какого? Ямайского? Лодзинского? Венецианского?

   – Ямайского – буркнул наобум любитель ядов.

   – 5.60 в кассу!

   -Чего ж так дорого? – возмущенно прошипел барон

  – Сообщения нет – развёл руками молодой провизор. – И на жаб мор нашёл, еле-еле слизь собрали.

  – Дайте тогда лодзинского, передумал фон дер Ропп, -за 2.30

  Барон вернулся в комнату с маленьким мешочком в руках. То, что ему продали под видом яда, на самом деле называлось снотворным порошком лодзинских аптекарей и стоило от силы копеек 40.

  – У Ротов всегда дорого. Даже через 100 лет зайдёшь, накрутят жутко!

  С этими мыслями усталый барон всыпал порошок в воду, размешал, выпил и уснул. Ему снился островерхий немецкий городок, незнакомые дамы, вечеринка студентов из России, звёздчатые колпаки, череп в руках. Как же мы там пили, мычал сквозь сон фон дер Ропп, – как же мы там пили, идиоты!

  В своей комнатке тихо молилась по-старому обряду Нонна Агафоновна.

   -А не женить ли мне фон дер на себе? Кто знает, что он развелся? Кто видел эту его Марию фон дер Роппову? Скажу, что я его жена, и все тут – подумала она, но тут же отогнала крестом беса, внушившего ей сию мысль, и задремала. Снились ей парадные выезды, красавец гусар Черниговского полка, разбитная служанка Марфа, в накидке которой Нонна бегала вечерами к нему на свидания... Теперь ей 41, жизнь прошла, а дальше, если верить картам, ждёт большая страсть. Мордасть. И Фёдора Иоганновича тоже.

  Наутро барон специально спускался в погреб за винной монополией, куда вороватые работники припрятывали заначки. Но представить себе это погреб с желтовато-серыми сводами частью обширных пещер он не мог. Да и не сообщались десятки этих частных подвалов с пещерами. Они упирались в тупики. Вход же со стороны реки постоянно засыпали, другие вероятные проходы в ж/д выемке могли замуровать при строительстве Витебского моста. Разрастающийся овраг за семинарией? Но и рано утром, и поздно вечером рядом с ним пролетают опаздывающие на Елецкий вокзал пассажиры. Был бы тихий уголок, а так, публично, на глазах, обшаривать овраг в поисках заветной дырки....

  Барон щипал себя, спрашивая – а деньги-то вам нужны?!

  Ой как нужны. Увы.

  Если у Фёдора фон дер Роппа спросить, каково самое сильное впечатление его детства, то он, несомненно, признался бы – ревизия. Именно нежданно нагрянувшие ревизоры обрушили карьеру его отца, а затем, когда надежд вернуться на госслужбу совсем не осталось, подсекли и его частные приработки. Годы минули, а до их пор Фёдор Иоганнович помнил брошенные ему слова – что отец нечестный человек. Поэтому все, что связано с ревизиями, вызывало у него священный трепет. Страх потерять удачное место (и бесконтрольный доступ к спиртовым запасам) держал фон дер Роппа в беспрестанном напряжении. Он плохо спал, ворочаясь, прикидывал, укого занять 500 рублей.

  – Разве к Макеихе, ведьме-солдатке пойти? – страдал барон, – что живёт у самого кладбища. Говорят, она богата и даёт в долг. Авось не откажет честному барону....

  Честному барону! – прибавил Фёдор Иоганнович, едко усмехнувшись

  Вечером, после службы, фон дер Ропп переоделся в потёртое сизое пальто на рыбьем меху, облезлую овчинную шапку, толстые шерстяные рукавицы, и, невзирая на усилившийся холод, отправился к ведьме-солдатке. Он забыл, что путь к домику Макеихи лежит через Афанасьевское кладбище, немного трухнул, когда догадался пересечь погост наперерез, петляя узкими тропинками. Кресты стояли по грудь в снегах. Тусклые фонари бросали обнадёживающие полосы света на витые оградки. Чуть не застряв между могилами девы и отставного прапорщика, барон просочился к обледенелой калитке.

  Макеиха точно чуяла, что сегодня, в хлад и темен, к ней придёт высокий гость.

  – А я знала. Карты сказали – явится знатный господин, немецкого роду – без тени заискивания произнесла гордая дама.

  Несмотря на жизнь у могил, выглядела вдова подозрительно молодо. Пенсне, дорогая городская шаль, мягкие домашние сапожки и руки, унизанные недешевыми кольцами, намекали на неплохой доход. Высокая причёска, подсмотренная у классных, дам, пудреный нос.... А ведь она женщина едва грамотная.

  – Мне срочно нужно 500 рублей – резанул, не разуваясь, барон.

  – Обратитесь в банк, ваше высокоблагородие – парировала ведьма.

  -Был. Не дают – улыбнулся барон.

   Да он, однако, нищ, подумала Макеиха, но промолчала. 500 рублей, накопленные на чёрный день давно пылились в ее сундучке под старыми тряпками, но одалживать их первому попросившему – страшно.

  -Ваше высокоблагородие, ответила Макеиха, – я не банк, я рискую больше, и мне надо знать судьбу человека, прежде чем одолжить большие деньги. Позвольте сначала погадать вам, после чего сразу приму решение.

   – Знать всю судьбу невозможно – возразил Фёдор Иоаннович.

  – Всю – да, но в общих чертах – вполне по силам – сказала Макеиха. – Дайте мне вашу руку.

  – Вот бы в банке так! – рассмеялся барон, – руку!

  Он протянул гадалке ладонь, пухлую, аристократическую. Белую.

  – Вижу искушение – «читала» она, – странную женщину, путь которой пересечётся с вашим уже в ближайшие дни

  – Она блондинка или брюнетка? (барон славился ненавистью к блондинкам, видимо, оттого что сам был белобрыс)

  – Русая коса колосом как корона. Впрочем, она должна коротко постричься. По-мужски. Чтобы не узнали. Ее ищут двое – отец и полицмейстер.

  – Роковая женщина?

  – Она слишком молода, чтобы стать роковой – объяснила Макеиха. – Вдвое моложе Вас.

   – Заманчиво – обрадовался Фёдор Иоганнович. – А как, кстати, у меня на службе? Я сохраню место после ревизии?

  – Здесь тебе грозит змея – закричала ведьма, закрыв лицо руками. – Я вижу ее, она огромна. Это символ. Подлость. Коварство под видом дружбы. Предательство коллег. Обман и подстава.

  – Я дружу со своим начальником – недоверчиво хмыкнул барон.

  – Не обязательно он. Другие.

  – Ну а с деньгами у меня что?

  – С деньгами? Вы буквально по ним ходите – рассмеялась Макеиха

  – Значит, 500?

   – 500! Распишитесь – ведьма протянула барону замасленную книгу со множеством пустых страниц. Пишите «Я, нижеподписавшийся...»

  Получив деньги, Фёдор Иоганнович повеселел и прошёл сквозь кладбище, напевая.

  В департаменте полиции уже знали, что в Орёл прибыли двое эсеров, эмигрантов из Швейцарии, с непонятными целями, выдавая себя за «студента Московского университета» и «девицу мещанского звания». Приезд их оказался настолько скор, что полиция даже растерялась. Ведь Оленьку в Орле хорошо знали, она проучилась в частной гимназии 6 лет, ее в любой миг могли заметить на улице одноклассницы, учительницы, родственники. Да что они – родители Оленьки жили недалеко от города, в богатом имении, где ее отец священствовал, мать одна вела школу, братья строили кирпичный завод и частенько выбирались в Орёл. Увидят, схватят, завернут в медвежью полость.

  Но парочка идеалистов ни о чем плохом не думала, задание партии сочла пустяковым (дел-то, залезть в пещеру!), а потому готовилась не прятаться, а наоборот – ждала знакомых на вечерние чтения. Не терпелось рассказать эмигрантские новости, поделиться подпольными брошюрами и, конечно же выпить медицинский спирт, подкрашенный «под виски» плохим чаем. Купили калачи, связку баранок, крюк колбасы, чухонское масло, варенье.

   – Ты б постриглась – буркнул Слава, ревниво смотрясь на прекрасный профиль своей невенчанной жены. – Эти косы – примета. Волосы слишком тяжелы. Все обращают внимание. Да и в розыске твое описании, помнишь, волосы длинные......

   – Но не в парикмахерскую же мне идти! – воскликнула Оля. – Девица, слёзно умоляющая отсечь такую косу, вызовет переполох. Меня вся улица будет отговаривать!

  – Я сам отрежутвои косы. – Слава подкрался к ней с огромным ножом.

  Оля вздрогнула и отпрянула.

  – Сиди, я пошутил. Здесь глушь, любая стриженная бросается в глаза. Лучше ты переложи косы. Не венцом, а рогами.

  Оля насторожилась. Она помнила отца-священника, чтение Апокалипсиса, рогатый зверь бездны, блудница

  ..... Фон дер Ропп еле успел привезти спирт до приезда ревизора, но тот ничуть не оценил его усилий. Деловито пройдясь по складу, заглянул только в первую попавшуюся цистерну и больше к ней не возвращался. Готовые бутылки, впрочем, ревизор проверял тщательнее, и даже успел попробовать.

  – Спиртом брезгует. Неженка – посмеивался Алоиз Володзько.

  – Все ревизоры страдают язвой. Больно нервные – прибавил полушёпотом барон. – Ему чистый спирт вреден.

  – А куда ведёт эта дверь? – ревизор ткнул пальцем в заржавленную обивку дубовой двери подвала.

  – Служебное помещение. Инвентарь храним. Тулупы сторожей и все в таком роде.

  – Ключи у кого?

   Фёдор Иоганнович перемигнулся с Алоизием.

  – У меня, сейчас – Володзько судорожно шарил в карманах.

  Дверь распахнулась с трудом и скрипом. Пахнуло изморозью, словно тут было не умеренное Нечерноземье, а сибирская мерзлота, вечный мамонтовый холодильник. Бутылки, канистры, банки, бочки загромождали низкие каменные ступени, которые никуда не вели. Громыхнули грабли, железные зубья рухнули в миллиметре от ревизора. Испуганно дёрнулась мышь, едва не опрокинув косу.

  – Летом траву около корпусов сгребаем скошенную– подсказал барон.

  – Тара с чем?

  – Пустая запасная – пояснил Володзько.

  Ревизор приподнял один бочонок, поболтал его в воздухе. Ничего не плеснулось, бочонок легко вертелся в тонкой руке.

  – Выпили, ироды! Когда успели? – промелькнуло у барона, но он вида не подал. Оно и к лучшему.

  Ревизор покинул склад, сильно пошатываясь и держась за печень. В кармане приятно щекотали две сотни рублей.

  Фон дер Ропп только дома, улегшись на кровати с кошкой и пледом в ногах, задумался – куда ведут подвальные ступени, если дальше все замуровано?! Неужели придётся пробивать ход?

  Напротив Орловской духовной семинарии раскрывалась убедительная пасть оврага. Преподавателям не было нужды расточать запасы красноречия, расписывая перед будущими священниками адские пропасти. Она зияла тут, прямо под ногами, стоило лишь отойти от ворот. За овражным провалом, на низкой утоптанной площадке торчали круглые слоновьи бока нобелевских бочек. Их нефтяное содержимое ничуть не стеснялось соседства с железнодорожными домами, складами и училищем. Достаточно одной маленькой искры, чтобы спалить в каспийском огне все хозяйство Семинарской станции вместе с Елецким вокзалом. Но бочки Нобеля стояли тут уже давно, а ни запасной вокзал, ни станция еще не горели.

  Словно сожалея об этом, из распахнутых дверей училища выскочил парнишка, «путеец»-второклассник Тёма, и бойко запрыгал по рельсам. Ему, без 10 минут настоящему железнодорожнику, плевать на технику безопасности. Еще немного – и на тёмкиной непутевой голове появится фирменная фуражка с буквами Р-О. Риго-Орловской ж/д. Или, если плохо сдаст экзамены, то О-Г. Орловско-Грязская. Попасть «в грязи» намного хуже. Вся семья Тёмы служила в управлении Риго-Орловской ж/д, что на Новосильской улице, у трамвайного депо. Отец подсчитывал нетарифицированные грузы. Незамужняя тётка вела документацию по нескольким участкам и выстукивала на «Ундервуде» скучные столбцы цифр. Старший брат-студент на каникулах ездил кондуктором. За погибшую под поездом маму железная дорога платила семье 21 рубль пенсии. Жили они тоже в «путейском» доме у семинарских бочек.

  Траектория между домом и училищем пересеклась мигом. Тёмка впорхнул в кухню, вытащил из-под хлебницы большой кривой нож, порылся в сундучке с инструментами, ничего не взял, вышел, запер дверь. Оглянулся. Никого, только бежит за краем Афанасьевского кладбища белая собака.

   Тёма проскочил склады и упёрся в дальний край кладбища. Наискось торчало жерло недостроенного элеватора. Срезал ножом пук заиндевевших осок, поджёг, приложил к известняковой кромке оврага. Затем, выждав время, принялся долбить известняк припрятанной кувалдой. За эту кувалду, кстати, ему еще надерет уши взбешенный обходчик, у которого Тёмка часто крал инструмент.

  Бил он долго, но, наконец, в известняке открылась узкая щель. Пахнуло пылью и птичьими перьями. Значит, ребята правы – старый лаз именно здесь.Тёма вынул фонарь «летучая мышь», зажёг его и ловко протиснулся в щель. Он не знал ни куда идти, ни куда лучше светить – вверх или под ноги, махал фонарём, то гася его, то зажигая вновь. Керосин Тёмка слил дома, из тёткиной лампы, и за это ему тоже надерут уши. Но что такое уши? Ерунда, кожаные наросты по краям головы. А вот если он отыщет клад?

  Байки про клады, запрятанные в отработанных пустотах между Афанасьевским кладбищем, ж/д хозяйством и Пятницкой слободой, слышали все. Одни приписывали их разбойникам смутных времен и переселенным черкесам, другие травили бесконечные истории о масонах екатерининской поры, собиравшихся в большой зале, освещенной черепами с нефтяными плошками в пустых глазницах.

  Про черепа Тёма вспомни не зря – внезапно ровный пол стал уходить вкривь, со стены он чуть не сбил натекшую за сто лет известняковую шишку, чьи очертания в мелькающем свете походили на чью-ту шишковатую голову. Дальше было скользко, но путейцы не робеют. Тёма сел и съехал по наклонной, упав лицом в холодный камень.Фонарь потух. В темноте юному исследователю пришлось нащупывать руками отверстия в стенах и даже просунуться в одно, самое широкое, но дальше нескольких метров он не продвинулся. Та часть пещер давно уже не разрабатывалась, ибо на самом краю Семинарского оврага лепились дома, пласт известняковый истончился и мог в любой миг обрушиться. Слои известняковой пыли оседали в горле. Тёма закашлялся.

  – Пора уходить – стучало у него, – в 5 часов отец придёт со службы, потом тётка явится, к их приходу Тёма должен сидеть в своем закутке с тетрадкой.

  Мальчик повернул назад. В его возрасте страх, особенно страх смерти, еще не разросся. Накатывало только легкое, приятное жжение под сердцем, предчувствие опасности. Тёмка свистнул и обомлел -"летучая мышь" зажглась как бы сама собой, позади него раскрывались два одинаковых прохода. Он не помнил, каким именно пришёл сюда! То ли левым, то ли правым.

  – Ну, правильно, – догадался невезучий спелеолог, – я же шёл, потом скатился с горки. Надо идти, где горка.

  Тёме показалось, будто горка была слева, и он пошёл налево, но ошибся. Впереди его ждал тупик, заканчивающийся где-то под семинарией. Тёма явственно ловил звуки пения, исходящие из круглой семинарской церкви, и монотонный гул лекции в большом зале. Кто пел молитвы, кто записывал, кто бродил по коридорам, переговариваясь вполголоса. Еще немного – и Тёма мог разобрать тему лекции или строки торжественного песнопения. Но ему надо было идти домой.

  Парень рванулся назад, развернулся, пошёл вправо и кое-как взобравшись на горку, заметил тусклое свечение. Свой лаз. Он быстро вынырнул и побежал к станции.

  Фёдору Иоганновичу всегда мечталось, чтобы на его фамильном гербе не красовался железный шлем с торчащей выпушкой аж из пяти павлиньих перьев, а что-нибудь посолиднее. Павлины – пошлое, дамское, трусливое. Намёк на хвастовство и позу. Секира, например, или арбалет, или хоть дохлый горностай, но только не павлиний хвост! В европейском гербовнике, впрочем, фон дер Роппий герб обходился странными синими перьями. Теперь, в виду изменившихся обстоятельств, фон дер Ропп должен был пририсовать к гербу чёрную дыру. У него ничего не получалось. Что ни предпринимай – все проваливалось в пожирающую бездну.

  Сегодня утром, потянувшись рукой к комоду, Фёдор Иоганнович с ужасом заметил, что часов там нет! Он не поверил своим глазам, судорожно обшарил карманы. Часы пропали. Хорошо, что уплатил Нонне Агафоновне за полгода.

  Барон покопался в чёрной сумке мятой козлиной кожи, выудил оттуда перстень с тремя каплями бирюзы, взвесил на ладони, положил назад. Мало! Обидно мало. В ломбард надо потяжелее. Еще поковырялся и достал золотой портсигар, но взгляд его приковали инициалы «SDF». Это не его портсигар. Опасно. Вскоре из сумки извлёкся дамский браслет в виде трех переплетенных золотых цепочек соспускающимися висюльками – глазками зеленоватого берилла.

  – Память Маргарит – вздохнул Фёдор, скупо чмокнул браслет и сунул в карман.

  Мело, задувая в щели, в конце улицы ветер со свистом огибал тусклый фонарь. Фёдор Иоганнович затянул шарф, почти скрывающий лицо, и дернул ручку двери невзрачного дома на 2-й Курской. Там, в сенях серого мещанского строения, таился квазиломбард татарина Мустафика. Деньги он давал под заклад только стоящих вещей. Массивных обручальных колец, серёг с крупными камнями, старинных кубков, чаш и сахарниц. Браслет из трех тонких цепочек вряд ли мог его обрадовать.