Текст книги "Возврастающий орёл (СИ)"

Автор книги: Юлия Мельникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

  – Ну если только из уважения – мрачно процедил Мустафик, теребя пальцами тонкие цепочки. – Рублей 9 дам

  – Помилуйте, Мустафинька, – голос барона стал крайне женственным и сбился, – это только на 1-й взгляд лёгкая штука. Но тонкая работа, изящные глазки, афганский берилл! Работа столичного ювелира!

   – Работа, не спорю, тонкая, вещица милая, но оцениваю по весу. 9 рублей – и так одолжение. Другие дадут не больше 7.

  Фёдор Иоганнович кивнул. С 9 рублями в кармане он почувствовал себя очень богатым и решил побаловаться бутылкой пива от Шильде, хотя раньше никогда его не покупал. Он ненавидел слабые напитки. Но водка уже осточертела.

  Барон видел заметаемый снегом верх трамвайного депо, еще немного, и он бы поехал в город выпить, но вой метели заглушил звонок выползавшего из кирпичных стен бельгийского чудовища. Фёдор Иоганнович шагнул на Новосильскую и почти столкнулся с железным монстром лбами. Скрип, визг, еще сантиметр – и потомок крестоносцев принял бы мученическую смерть под орловским трамваем. Они оба встали как вкопанные, барон и трамвай. Вагоновожатый выскочил, начал ощупывать пострадавшего, хотя тот стоял, не произнеся ни единого слова. Барон отскочил, вагоновожатый вернулся в кабину и повёл состав с лязгом и грохотом.

  Пить расхотелось. Фёдор Иоганнович понуро побрёл за город, в клубок переплетающихся метелей.

  Квартирная хозяйка сидела на кухне с соседкой и раскладывала карты.

  – Как ваши дела, Фёдор Иоганнович? Что-то вам давно никто не пишет – произнесла Нонна Агафоновна, поднимая даму пик.

  – Как обычно, – невесело ответил квартиросъемщик. – Насчёт писем – спасибо, что напомнили. Я как раз собирался дядюшке написать.

  Вопрос в том, кому из дядюшек написать! Дядей всякого родства и свойства у барона водилось несметное множество. Целый полк можно создать. Одни были бедны и служили другие не бедствовали и тоже служили. Имелся еще один родственник, тоже подходивший под категорию дядек, хотя не сильно старше самого барона. Но дядя тот, важный римо-католический чин, пребывал в почётной ссылке на Кавказе. Вряд ли он мог послать рублей 30 человеку лишь за то, что у них одна фамилия.

  Следующий день был неприсутственным. Барон очень надеялся, что метель завтра утихнет и будет можно побродить по известняковым срезам, вдоволь намёрзнуться, а потом с чистой совестью выпить грогу. Увы, утро его началось со скандала. Сдав Мустафику браслет Маргарит, бывшей своей любовницы, Фёдор Иоганнович не подумал, что из-за него предстоят скучные препирательства.

  Но полицмейстер завернул к Мустафику, надеясь прояснить судьбу пропавших вчера ложек. На темноватом прилавке блеснул тонкий золотой луч. Полицмейстер насторожился.

  – Афганский берилл, столичный мастер – улыбнулся Мустафик – Принесли вчера.

   – Да это же пропавший браслет барышни Кочубей! – удивился полицмейстер. – К нам вчера пришёл список похищенного на три листа. Одно колье тысяч на сто тянет. И браслетик изящный из 3 цепочек, перевитых упоминается!

  Испуганный ростовщик протянул браслет на заскорузлую ладонь.

  – Кто вам принёс его?

   – Барон фон дер Ропп, усмехнулся Мустафик, – его здесь все знают. С винного склада. Живёт на Ново-Привокзальной, в доме Солоуховой.

  Полицмейстер выдал расписку, еще раз извинился и отправился к барону. Его очень вежливо, со всяческими предупредительными церемониями, но все же весьма настойчиво попросили посетить полицейскую часть.

  -Не беспокойтесь, это, скорее всего, просто недоразумение – успокаивал полицмейстер, а сам, кабы не мороз, потёр бы от удовольствия мокрые ладони. Привести в часть настоящего барона! Того гляди аристократов будет можно сажать в клетку вместе с дебоширами из простонародья. Да, а что? Чем барон лучше не-барона? Лицо испитое, воротник лысеет, часов нет....

   – А вы знаете, -решил развеять тоскливую атмосферу Фёдор Иоганнович – у меня в субботу в трамвае часы из кармана вытащили. Золотые, с монограммой и короной на крышке.

  Полицмейстер глухо пробормотал, что фон барон может подать заявление в общем порядке.

  Разговор не клеился. В часть они зашли через неприметную дверцу, щадя самолюбие подозреваемого. Фёдор Иоганнович растерянно объяснял: семейство Кочубей он знать не знает, браслет – фамильная драгоценность.

  Полицмейстеру понравился распинающийся барон. Он бы его и дальше попытал, но правила требовали отпустить, взяв подписку о невыезде

  _– Божечки, подумал про себя Фёдор Иоганнович, – Божечки милостивые! Только этого мне сейчас не хватало! Он снова чувствовал себя нашкодившим мальчиком, вытащил из закромов памяти детское, беспомощное «Божечки!!!» В сорок с лишним, ага!

  Из полицейской части барон решил не ехать домой на трамвае, а подняться выше, оглядеть Семинарский овраг и потом от станции пойти по рельсам до Витебского вокзала. Но маршрут этот хорош в теплый и сухой летний день, а не при -13 под вой метели. Барон добросовестно обошёл задворки Семинарской и удивился. Еще дня три назад в зарослях сухих осок, покрытых льдом, не было видно никакой дыры. Сейчас – зияла. Узкая, словно для кошки.

  Дым из десятков труб по ту сторону «железки» поднимал в плотном воздухе семиглавого черного дракона с ошмётками изодранного хвоста и нервно дергающейся челюстью. А ведь когда-то тут вообще не было никакой железной дороги, стояла пыльная Курская площадь у монастыря. Понаставили всяких нефтяных бочек, складов! Барон шёл, отмахиваясь руками от назойливых свистков паровозов, но борьба оказалась неравной и свернул вбок.

  Он грешил на «швейцарцев», но Слава и Оля только собиралисьтуда.

  Славик обещал нескучную борьбу за народное счастье, но все свелось к бесконечному выбиванию денег «на партию». Оленьке в этих паучьих схемах отводилась роль мухи-приманки. Своей наивностью, чистым блеском доверчивых глаз она отворяла сердца фабрикантских сынков, отставных гувернанток с капиталами и прочую публику, оседавшую в Швейцарии. Но, как бы Оленька не старалась, вклад ее в партийную кассу оставался невелик. Сотни три за 2 года базельского сидения.

  Поэтому, когда приятель Славика, эсер Илья предложил им тайно выехать в Орёл за масонской казной, Оленька первая побежала укладываться. Дело казалось ей верным, да и город не чужой. Илья предупредил «эмиссаров»:

  – Будет около вас вертеться один тип... вы на него внимания не обращайте. Это позор семьи, спившийся барон, мой сводный брат Фёдор фон дер Ропп. Но Слава и Оля на всякий случай решили остерегаться спившегося барона. – Воображаю его, высокий тип в порыжелой крылатке с львиными застёжками, из кармана обтреханных штанов торчит горлышко бутылки, помятый котелок, подбитые гвоздями ботинки...

  – Серая от плохого мыла манишка топорщится на волосатой груди, скрывая отсутствие рубашки – продолжила бароноописание Оля. – Толстые пальцы с вмятинами от фальшивых перстней, алый вздувшийся нос....

  Тем временем фон дер Ропп, ничуть не смущаясь, фланировал мимо оживленно говорящей пары. Слава и Оля никогда его раньше не встречали, на Илью Фёдор Иоганнович ничуть не походил, поэтому они не узнали соперника в тяжелой бараньей шапке и толстом полушубке, с трудом взбирающегося по снежной вершине к монастырю. Поздняя вьюга разбивалась о небольшой мост, проложенный над рельсами на 1-й Курской. «Засланцы» спешили вверх, и тоже не слушать пение монашек, а пройтись по Нижне-Пятницкой, поискать лаз в пещеру.

  Фёдор Иоганнович ничего не заподозрил. Он лез, проваливаясь в глубокий снег, падал, отряхивался, останавливал дыхание, поднимался вновь, цеплялся за сухие былинки и ломкие сучья. Его соперники шли неторопливо, словно прогуливаясь, и все же их траектории пересеклись.

  – Странные любовники, – начал догадываться барон, – нашли место для романтических вылазок! Барышня-то еще тепло закутана, а парень – в драном пальто, шарф издырявлен молью, сапоги каши просят, вместо шапки – куцая кепи. Она непростая, дворянка, наверное, он – разночинец. Видал я эту новую молодёжь! Дурь и пустота.

  Оленька поднималась все выше и выше. Пройти сквозь ряды домов, плотно огороженных заборами, было возможно только закоулком. Миновал скромный, желтовато-серый, сарай или хлев без окон, очень мелкой кладки. Хозяева годами подбирали отбракованные в каменоломнях куски, чтобы набрать на пристройку, но вышло крепко.

  Другие строения на Нижне-Пятницкой отличались только цветом и узором резных наличников. Одни были просты, другие чуть покрасивее, но Оля их не замечала. Она шла к спуску на окский берег, тянувшийся в кручах за огородами. Владелец крайнего дома отвоевал себе склон выдутых ветром холмов, в ложбинах которых росли дичающие вишни и яблони. Сейчас его плантации скрывали многометровые снега, но на реку вела узенькая тропка.

  -Так! – Слава обернулся, высматривая одинокую фигуру, заметаемую белым пухом. – Нас опередили!

  – Неужели никому нельзя пройти вперед тебя? – обиженным тоном возмутилась Оля.

  – Мы должны быть первыми! – рявкнул Слава, но было уже поздно. Барон, раздвигая колючки, уже ухнул в темный лаз.

  Карбидный фонарь, свинченный с чужого велосипеда еще позапрошлым летом, кинул луч на темное пространство. Высветил собачий череп, брошенный без нижней челюсти напротив входа в пещеру. Длинные выступающие клыки будто впивались в пористый камень. С осклизлых стен сочился конденсат. Фёдор Иоганнович нечасто посещал подземелья; последний раз его туда занесло, когда пришлось поучаствовать в пирушке студенческого братства. Низкий средневековый погреб с запасами крепких бочек – вот чем, по его мнению, должна быть пещера. А не это таинственное пространство и кучей уступов, сходов, дыр и выпирающих блоков, явно брошенных камнетёсами из-за своей неподатливости.

  Но медлить было глупо. Приближалась весна, уже через неделю талые воды затопят Пятницкие пещеры, и вплоть до мая (а может, до июня) туда не сунешься. Грачиные гнёзда, невзирая на холод, уже торчали на верхушках деревьев. Урчали голуби. Выли коты. Тепло подбиралось к России с Балкан. Фон дер Ропп это предчувствовал всеми 243 костями своего расшатанного скелета. Если не сегодня, то никогда.

  Он вступил на нетвердую, размякшую ступень. От дыхания таяла изморось на жёлтых стенах. Фёдор Иоганнович перекрестился и пошёл неверным путём кладоискателя.

  Резкая тишина сменилась гулом и звоном – то ударяли в колокола Никитской церкви. Барон пошёл на звук, и, когда ушам стало совсем нестерпимо ушам, понял, что стоит прямо под колокольней, на углу 4-й Курской и Ахтырской. Город вверху уже виделся явственно: чуть левее – бывший мацневский сад, чуть правее тянулась Магазинная улица с ее капитальными складами. Пересекая 2-ю Курскую, Фёдор Иоганнович догадался об этом по трамвайной дрожи, сотрясавшей стены пещеры. Вот и винная монополия, гул от перегонных агрегатов ни с чем не спутаешь. Интересно, можно ли завернуть в подвал и позаимствовать бутылку?

  При мысли о выпивке искателя кинуло в пот. Фёдор Иоганнович вытер лоб платком и заметил, что за монополией ход уклоняется влево. Туда он и направился.

  -Ничего, успокаивал он себя, – пройду к семинарии, а затем выберусь и витебскими домами....

  На этих словах чья-то прохладная рука ласково коснулась бароньего плеча. Фёдор Иоганнович окаменел.

  – Зря пугаешься, приятель – произнес скрипучий женский голос. – Ты в надёжных руках Матильды.

  Ему доводилось слышать, якобы во время строительства ж/д линии невеста инженера, гордая шляхтянка Матильда, повесилась в ближайшей пещере. С тех пор ее прелестный призрак бродит под Пятницкой слободой в поисках новых жертв. Особо немилосердна она к железнодорожникам. Заманив по ложным закоулкам, Матильда оставляет обессилевших в известняковой ловушке. Оттого-то в тупиках пещер то и дело попадаются человеческие кости, присыпанные серо-жёлтой пылью.

  Фёдор Иоганнович в байки не верил, он быстро развернулся на 180 градусов и встал лицом к лицу к Матильде. Нет, это не привидение, а обыкновенная живая баба лет 40. Хриплый, надтреснутый голос, сиплые, булькающие интонации говорили, что в молодости она перенесла французскую болезнь да так от нее не оправилась. Волчий полушубок, серый платок козьего пуха, криво повязанный вокруг головы, мужнины валенки. Краденый фонарь развеял миф о красавице. Ею она не была даже в сопливом детстве, а уж теперь, в бальзаковские годы, и подавно.

  -Оставьте меня в покое, дорогуша! – крикнул барон. – Вы не Матильда, а мещанка с Нижне-Пятницкой. Зовут вас Фёкла Ивановна Голобородько, вдова слесаря. У вас утки и три квартиранта. А у меня браунинг.

  Браунинг он пропил лет 10 назад, но часто о том забывал.

   – Тьфу! – женщина плюнула и растворилась в темноте. Она хранила в пещерах разную рухлядь, оставшуюся от жильцов, и как раз шла ее перепрятывать подальше на случай затопления. Матильдой представилась со страха, наткнувшись на барона в темноте.

  Фёдор Иоганнович выругался, не стесняясь висевших гроздьями летучих мышей. Усталые глаза его отчаянно высматривали нишу. Но ниш попадалось много, в большинстве из них таилась труха, пепел костров, мелкие осколки и щепки. Ориентируясь по одним ему известным «приметам», авантюрист уже готовился вскрикнуть, но вместо сундука с золотом обнажился пустой кувшин.

  Со Славой и Олей он почти разминулся. Их вылазка вышла куда менее романтичной. Олю цапнул за палец разбуженный нетопырь, ее провожатый, увидев на стене мистические знаки, принял их за указатели, и остановился у заваленного входа. Наверху уже закатывалось позднее зимнее солнце, пора вылезать. Слава оглянулся и с ужасом понял, что забыл обратную дорогу. Надо было попросить Олю, как Ариадну, бросать на пол спички или семечки.

  Слава повернул в одну сторону – тупик. В другую – он упирался в ровную стену. Провалы и ямы вели не на выход. Он растерялся, постоял, подумал – минут 15, и Оля догадается, что они застряли. Начнутся слёзы, упрёки, вопли. Будут аукать до хрипоты. А потом ими пообедает пещерное чудовище. Но вот везение! В пещере они не одни! Кто-то тяжело тупает толстыми ногами. Щелкает фонарём. Стучит. Пыхтит. Сморкается.

  Хоть бы не чудовище, хоть бы......

  Слава дико закричал. Болезненное эхо отозвалось в барабанных перепонках барона. Он пошёл на крик.

  ..... Вместе из лаза высунулись три головы – фон дер Ропп в пыльной овчине, Оленька в платке под шапку и Славик в изодранной кепке, которую чуть позже назовут «пролетаркой». Советская промышленность будет их выпускать чуть ли не лет 60 подряд.

  – Благодарите Бога, идиоты! – сказал Фёдор Иоганнович. – И чтоб я вас здесь больше не видел.

  Путь домой показался бесконечным. Ноги подкашивались, словно долго, безостановочно пил, в голове звенели сотни маленьких молоточков. С трудом добрёл до Привокзальной и улёгся спать, не раздеваясь. Это был один из редких вечеров, когда он остался трезв.

  Той же ночью, в самый нехороший час, когда спящего со всех сторон одолевают демоны, к Фёдору Иоганновичу пришёл необычный сон. Будто схватили его за обе руки две толстенные змеищи, питоны или анаконды шириной с хорошее бревно. Кусают, натягиваются тугими кожаными перчатками, только пыжатся да тужатся, а до локтя не достают, рук не отхватывают. Слюнявят и скребут его, старые мочалки, не больно, но щекотно.

  Очнувшись от морока, Фёдор Иоганнович минут 5 лежал в темноте с открытыми глазами. Его раздирали неразрешимые противоречия. Верить вещим снам смешно и не модно. Барон вспомнил своих старых тётушек– суеверок. Покойницы везде искали символы. Наука, напротив, утверждала: сновидения – отдых мозга, когда накопленные за день впечатления причудливо перемешиваются с архивами памяти, выдавая порой такое! О! Но две змеи – это все же что-то значит. Древние верования, масонская символика. Уроборос, конечно. Пифоны.

  Две змеи, вероятно, означают, что масонскую казну могли нарочно распихать по двум параллельным углам пещер. Так же они походили на два рукава грязноватого весеннего ручья Ленивец, тёкшего настолько неправильно, что его описание противоречило учебникам физики и географии.

  – Нет, в этом сне определенно что-то кроется – рассуждал он по пути в склад. – Ленивец, Ленивец... Ручей этот утекал в яму, скрываемую железной дорогой, был намного шире и полноводнее. Что, если весенние потоки пробили в пещерах два рукава, и в одном из них....

  Фёдор Иоганнович не договорил – его догнал Адольф Володьзко.

  -Плохо спали? – участливо поинтересовался Адольф, тронув за мятый рукав. Потом помощник, как всегда, предложил «освежиться»

  -Пить надо меньше! Кто в том месяце взял столько, что опять цифры не сходятся?!– строго произнес барон.

  Отослав Володзько считать бутылки, Фёдор Иоганнович оглядел склад трезвым взглядом и ужаснулся. Кругом свисала плотная паутина, в которой шныряли огромные пауки, хотя на дворе стояли еще холода. Неестественную убыль спиртов плохо маскировали шеренги бочек. Под ногами мешались обнаглевшие крысы, хотя он их вроде бы потравили еще перед ревизией. Пол в тех местах, куда часто становились и шаркали, начал проваливаться. И не просто проваливаться, но еще и обнажать под дырками острые бледно-жёлтые камни той самой пещерной породы.

  Едва дождался вечера, когда, оставшись на складе под предлогом проверки бумаг, барон осторожно вынул прогнившую доску и нырнул в провал. Он не знал, что там увидит, потому что в этом месте старые пещерные ходы перерубила железная дорога, рабочие наспех засыпали вскрывшиеся ямы щебнем. Образовавшиеся «тупички» потом обкладывали камнем, или, кто посолидней, кирпичами, устраивая холодные погреба.

  Падать, как ни странно, не пришлось. Фёдор Иоганнович стоял в низкой пещере со склизкими стенами. Затем своды стали выше, и он было обрадовался, что дойдёт до вокзала, не платя за трамвай, но... Там, где вчера нормально проскочил, ныне шумел бурный поток, несший сучья, щепки, тряпки куда-то влево. Ручей у кладбища, звавшийся то Афанасьевским, то Семинарским, а чаще всего – безымянным, настойчиво пробивал себе выход.

  Фёдор Иоганнович повернул назад и уже через полчаса сидел дома со стаканом малинового взвара в руках. По телу словно прыгали мельчайшие насекомые, перемещались холодные мурашки.

  – А что – промелькнула странная мысль, – если в пещерах обитает неизвестный науке микроб? С чего бы несколько лет назад выработки прекратились? Кирпич подешевел? А с чего умерли один за другим крепкие пятницкие каменотёсы?

  Барон страдал милой, но докучливой фобией. Изучив в 13 лет трактат «Микробы и люди», он принялся яростно отмываться и отряхиваться. Наука ранила нежную душу, с тех пор Фёдор Иоганнович совмещал неаккуратную жизнь с подвигом истового гигиениста. Самолично кипятил свои платки в растворе хлорки, старался почаще мыть руки с мылом, чистить ногти, но при этом мог пить из стакана, захватанного десятками грязнейших рук и делить склад с крысами. Мир невидимого всегда внушал ужас, а микробы тем и страшны, что скачут по тебе незаметно. Он содрогнулся бы, узнав, что ночами баронье ложе обнюхивают мелкие домовые мыши.

  Обитали ли в пещерах страшные микроорганизмы или нет, проверить пока не удалось, но на всякий случай Фёдор Иоганнович пообещал себе сходить в баню. Правда, банные дни у него выпадали нечасто. Ближайшая «простонародная» баня кишела всевозможными видами зараз, от чесотки и до гонореи, так как пользовались ей чаще приезжие, и неизвестно еще, какую чуму и холеру они с собой привезли.

  Хорошо, что спелеологические изыскания пришлось отложить из-за паводка. С таким настроем фон дер Ропп точно бы не спустился под землю даже ради миллиона рублей золотом. Уже на следующий день подойти к монополии, не намочив ног, стало невозможно. Ручьи спускались с возвышения в конце Верхней Курской улицы и вливались в мутно пенящуюся Пересыханку.

  Впрочем, его конкуренты тоже вынужденно затихли. Слава и Оляпосле первой вылазки поняли, что ввязались в авантюру и проще им искать сокровища в Швейцарии, среди идейных эмигрантов, нежели ковыряться в подземных чертогах Орла. Но нет худа без добра. Останься Оля в Европе, так бы она возила тайные бумагии слушала путаные речи соратников. Где в прозрачном горном воздухе, в узком кругу революционных друзей зародиться сомнениям?Там Оля всему верила, ничто не смущало.

  Стоило ей очутиться в Орле, как словно упали шоры с глаз, и все стало комичным, ненастоящим, будто затеяли выросшие мальчики таинственную игру. Конспирация. Бумаги под половицей. Скучные разговоры. Все стало вдруг невыносимо пошлым, давящим, унизительным. Оля металась, но ловушка надёжно захлопнулась.

  Вечером Саша пришёл неестественно бодрый и заявил, что искать масонскую казну надо прямо под недостроенным элеватором.

  -Там есть заваленный технический подвал – по сути, та же пещера, только расширенная и укрепленная. Она как раз ведёт к «рукавам» – узким ответвлениям, начатым в екатерининские времена.

  Он достал переписанное письмо фон дер Ропповского прадеда, бегло просмотрел его, затем вытащил другое, неизвестное Фёдору Иоганновичу. Рукавами прадед называл длинные и узкие ответвления от больших пещерных зал. На рисунке они и впрямь напоминала удавов из баронского кошмара. Однако разобраться в метафорических описаниях, не видя всего «Аидова пространства», Слава не мечтал. За век с лишним пещеры сильно изменились. Иначе выглядела и местность над ними. Вот, например, Кузина гора у берега Оки – ориентир, единожды упомянутый в масонской переписке. Но вот уже 40 лет как разрезает большой известняковый выступ у Оки железнодорожный «Витебский» мост. Горой его назвать язык не повернется. Если не это Кузина гора, то что?

  Может, в самом деле в пещерах давно ничего нет? Слава пообщался с семинарскими мальчишками, учениками пристанционной ж/д школы, и они пересказали ему старый набор баек. Масонские собрания в огромной зале, освещаемой нефтяными факелами. Логово разбойников с камином и котлом, вмурованном в стену на железном крюке. Скелет в истлевшем костюме. Прозрачное озеро с синеватым отливом дна, в центре коего плавает просмоленная «общественная» лодка, тупоносая и древняя. Но спроси честно – а ты там был, самолично видел? – всяк ответит, что они в пещеры лишь подлезали, неглубоко, недалеко, а все вышеперечисленное видел старший брат, дядя вон с той улицы, сосед сбоку или отец, который помер от горячки десять тому назад.

  Только один мальчик, худой и нахмуренный не по годам, молча стоял в сторонке и не брал его пряников. Потом, когда все наговорились, Тёма (это был он) неторопливо подошёл к любопытному студенту и сказал Славе, что пещеры нехороши.

  – Чем же они нехороши? – изумился вопрошатель.

  Мальчик посмотрел на незнакомца, заметил чужую лоснящуюся фуражку с гербом Московского университета, и процедил:

   – Жертва нужна. Кошка или голубь. А то он заведет в тупик.

  -Кто это – он?

  -Хозяин подземелий. Дух.

  -Шутишь?

  – Дух выбирает, кого выпустить, а кого оставить – серьезно выпалил Тёма. Он очень не хотел, чтобы в его пещеру кто-нибудь лазил, и решил отпугнуть нежеланных «гостей». Неважно чем – кошку дохлую подбросить, череп в угол положить, начертить на стенах таинственные знаки, верёвки протянуть. Лишь бы не опередили, не открыли его лаз в Семинарском овраге.

  Фон дер Ропп ударяется в воспоминания.

  Фёдор Иоганнович в трудные минуты своего несчастливого жития, когда становилось особо одиноко, всегда начинал рыться в памяти. Зарывшись в прошлом, как барсук в землю, находил вдруг что-то крайне неожиданное. Не имея ранее ни малейшего отношения к Орлу, он, тем не менее, знал и помнил орловского семинариста, Валериана Никандровича, бывшего одно лето его домашним наставником.

  То лето в 14 лет было, наверное, единственным счастливым моментом в его жизни, когда новый учитель отодвинул тетушек, водил воспитанника по лесам и озёрам, прочёл Феденьке едва ли не полный курс естественных наук. Валериан Никандрович, сын уездного священника, готовился к переводу из семинарии в Технологический институт, удачно совмещая собственные штудии с лекциями мальчику. Они ловили ящериц, жуков и бабочек, завели дома тритона, рассматривали в атласе строение мышц и сухожилий лошади, вырыли в песках ископаемую кость, удили рыбу, жгли костры и говорили часами обо всем на свете. Именно такого преподавателя Фёдор ждал много лет подряд, но он приехал только на три неполных месяца и спешно отбыл сдавать экзамены.

  Вырастя, барон напрасно листал адрес-календари, чтобы найти, куда же уехал его лучший учитель, рвался написать, но – не судьба.

  ... Жаркий июльский день. С сачком наперевес фон дер Ропп выходит из ворот имения. Тётушки почивают, даже здесь слышен их мерный храп, точно работает дробильная установка – ррррххх рррхххххх. Огромная стрекоза с неоновыми крыльями взлетает над его головой, напоминая барышень М., дочерей предводителя, в тончайших обтягивающих платьях. Через речку, через лес, к большим меловым скалам. Валериан Никандрович обещал показать химический опыт с меловыми отложениями.

  Вот он пришёл. Учитель подносит отломанные куски меловой породы и просит их потолочь. Фон дер Ропп не любит ручного труда, его тому не учили, но берётся, и вскоре видит тонкий белый порошок. Достав из «химического» саквояжа колбу, Валериан Никандрович смешивает порошок с реактивом, добавляет воды; смесь шипит, булькает, пытается гореть. Едкий аромат приятно щиплет ноздри.

  – Тепло выделилось, но мы его, друг, даже не заметили – улыбается семинарист и сразу спрашивает – Ка це о три?

  Этот запах, нерезкий, но именно щиплющий, Фёдор Иоганнович учуял в Пятницких пещерах.

  Рассказывая о верованиях древних, Валериан Никандрович упомянул: первобытные люди находили в пещерах непонятные им предметы, кости вымерших рыб, вросших в камень моллюсков, и, не зная, что это такое, со страху поклонялись им. Поэтому пещера – не только первый дом, но и первый храм. Масоны (их, впрочем, учитель не жаловал, называя обманщиками) пытались воскресить первобытные верования во всей их простоте. Отсюда страсть к пещерам, гротам, погребам. Ритуальный гроб в доме Свербеева, где поначалу собирались орловские масоны, тоже ведь опускали ниже уровня земли, оборудовав там зал инициаций. Отверстие в полу разверзалось, испытуемый проваливался в темный гроб и....

  Не успев вообразить всю картину масонской инициации, барон содрогнулся от дикого крика:

  – Фёдор Иоганнович, вы опять свечу не потушили! В уборную ходили, а свечу гореть оставили на столе в кухне! Пожар устроите – кто платить будет?!

  Возмущенная Нонна Агафоновна вывела барона из мечтательного ступора. Чуть не опрокинув ночную вазу, фон дер Ропп сполз с оттоманки и, сев за неудобный столик на тонких ножках, принялся чертить схему. Наиболее перспективными ему казались неисследованные участки в районе Семинарской станции и элеватора. Чувствуя себя старателем на приисках, Фёдор Иоганнович отказался ужинать и лёг спать голодным.

  Домовладелица, сколько себя не одёргивала, никак не могла побороть интереса к странному квартиранту. Не самому худшему, кстати, из всей ее обширной практики. Сначала хозяйка беспокоилась, что жилец обопьется и повесится в приступе белой горячки. Затем, когда фон дер Ропп стал отлучаться по вечерам, возвращаясь трезвым, Нонна Агафоновна подумала, что он влюбился, женится и скоро съедет. Но никаких признаков женского внимания она не замечала, даже наоборот, в последние месяцы стал еще менее опрятен, перестал одеколониться. На него жаловалась прачка – вещи очень залоснились, пропитались известью, трёшь, мыло изводишь, а все равно серое.

  Известь? Но она есть только в пещерах! Вот куда лазит ее постоялец! Решив, будто Фёдор Иоганнович повредился умом, или околдован, или втянулся в разбойничью шайку, прячущуюся в росчистях, Нонна Агафоновна стала тайком за ним послеживать.

  Барон заснул, оставив на столике у оттоманки рукописную схему пещерных веток и проходов, составленную на глаз, не очень правильную и почти бесполезную.

  Тихо приоткрылась дверь (официально она запиралась, но у хозяйки были копии всех ключей), медленно, без скрипа и шороха, проникла любопытная голова, загорелся во тьме пунцовый пион с роскошной турецкой шали. Нонна Агафоновна очень любила эту шаль – единственный подарок другого сына, сгинувшего в Юзовке на заработках. Рука прикоснулась к бумагам.

  – И он тоже! – с горестью подумала несчастная женщина. Были у нее жильцы, увлеченные картами, скачками, женщинами, таинственными кладами. Все плохо жили и умерли в мучениях.

  – Состояние небось пропил, – шепнул ей бесёнок, – вот он и рыщет!

  Нонна Агафоновна несла по коридору догорающую свечу, воск переливался за медные края, жёг пальцы, но она, будто сомнамбула, шла, не ощущая боли. Бес был не прав, вернее, прав, но не совсем. Фон дер Ропп сам не ведал, что именно ему нужнее. Изводившие его страсти медленно перегорали, как та свечка, из старого воска лепились новые, причудливые фигуры.

  Наутро, на свежую голову, домовладелица уже считала, что Фёдор Иоганнович теперь ее соперник и она тоже будет искать клад в пещерах. Вот женщина! Вечером сочла квартиранта помешавшимся, а утром уже готова сама прочесывать рукава в поисках золота. Но и она кое-что слышала об орловских подземельях. И бывала там.

  Девочкой Нонна дружила с дочерями прислуги – Геней и Гешей. Стоило отцу отлучиться в другой город, выскакивала из дому черным ходом и бегом к реке. Купались, ловили рыбу подолом, плели венки и «невода» из стеблей кувшинок. Однажды убежали далеко, за Хвастливую мельницу, где их застигла страшная гроза. Нонна, ей было лет 10, не растерялась и распласталась в небольшой яме вместе с подружками. Молния ударила в нескольких метрах, прожгла траву, спустя мгновение из земли раздалось шипение, вышел белый плотный пар. Еще мгновение – пласт известняка под ними обвалился. Ухнули неглубоко, чуток зашиблись, но не испугались. Пещеры оказались уже знакомы Гене и Геше, они не раз туда спускались, вытаскивали из провала козу. От них-то Нонна и услышала истории про черепа, в глазницы которых вставлено по екатерининской золотой монете.

  -Увидишь череп – говорила Геня, ковыряясь в сопливом носу, – ни за что не иди дальше. Попадёшь в тупик, откуда не выберешься.

  Детские бредни? Но только теперь ее заинтересовало – а откуда взялись екатерининские золотые в пещерах, где теряли только медную мелочь? Нонна Агафоновна села в раздумьях. Новое «дело», захватившее ее, было двойственно и малообещающее. Боязно степенной даме, вдове, купеческой дочери, лезть под землю. Она в погреб сама не спускалась много лет, лишний раз мальчишку за квашеной капустой не посылала!