Текст книги "Там, где меняют законы"

Автор книги: Юлия Латынина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Извольский швырнул папку на стол.

– Вот, – сказал он.

– Что – вот?

– Это документы, – сказал Извольский, – из которых следует, что забастовски шахтеров в Чернореченске организовывались бандитами, а бюджетные деньги, выделяемые на шахтеров, шли в общак.

Володарчук без особого энтузиазма раскрыл папку.

– Это все? – осведомился московский чиновник.

– Нет, не все. Вы в шахте спрашивали, правда ли это, что я приказывал стрелять в шахтеров. Так вот – это правда. И бандиты, которым я приказал это сделать – в сговоре с другими бандитами, теми, о которых говорится в папке. И если вы не разгоните шахтеров, то завтра это сделает Премьер.

Брови Володарчука выгнулись.

– Не который в Белом Доме, – пояснил Черяга, – а который Иван Фомичев по кличке Премьер.

– И?

– И в оплату я должен буду отдать ему завод, – сказал Извольский.

Володарчук поднял на директора спокойные глаза.

– Но ведь это очень хорошо, – сказал он, – шахтеров разгонят, а правительство здесь не при чем. Может, даже урок остальным выйдет…

– Вы что, не понимаете? – заорал Извольский, – мой завод будет принадлежать бандитам! Вам очень понравится, если пятый по величине в мире завод будет платить в общак?

– Правительство не волнует, будет ваш завод платить в общак или нет, – спокойно сказал вице-премьер, – правительство волнует, будет ли он платить налоги. А он, кстати, этого не делает.

На Извольского было жалко смотреть. Тридцатичетырехлетний мужик схватился за сердце и выглядел так, словно его вот-вот хватит инфаркт.

– Но вы сейчас едете на рельсы, – заговорил Черяга, – вы можете рассказать всю правду шахтерам. Это покончит с забастовкой. А если нет, после этого правительство имеет полное моральное право применить силу!

– Вы это серьезно? – спросил вице-премьер. – Вы предлагаете мне сказать шахтерам, что они не получат денег? Да кто после этого за меня проголосует? На основании каких-то непроверенных бумаг вы хотите, чтобы я заявил на всю страну, что деньги из федерального бюджета идут в воровской общак?

– Из-за этих бумаг убили шестерых, – сказал Черяга, – в том числе моего брата.

Но вице-премьер обладал удивительной привычкой не слушать замечаний собеседника, если они не совпадали с его собственными мыслями. Он не дал Черяге договорить и продолжал:

– Как вообще к этому отнесутся наши западные партнеры? Нам что, после этого МВФ хоть один кредит даст? Новый вид займа введет – «на поддержку общака?» Вы соображаете, что говорите?

Извольский встал:

– Это из-за того, – спросил он в упор, – что я не продался «Ивеко»?

– Да как вы смеете! – завизжал вице-премьер.

Извольский потянул к себе папку.

– Оставьте бумаги! – приказал Володарчук, – я разберусь.

– Перебьешься, – прошипел в лицо ему Извольский. Лицо его исказилось, и директор дико заорал:

– Передай своим московским дружкам, что хрен с маслом они получат, а не завод! Я лучше продам акции бандиту, чем банку! Понял?

Хлопнул дверью и, хромая, заковылял прочь. Черяга выбежал за ним.

* * *

В машине с Извольским началась истерика. Он наорал на Черягу, который не пустил его за руль, потом закричал, что застрелит Премьера, а потом спрятал лицо в ладони и глухо, по-волчьи завыл.

Из машины его выволакивали вдвоем, Черяга на пару с Калягиным, гендиректор вцепился в рычаг переключения скоростей и порывался ехать обратно стреляться с Володарчуком, а потом вдруг как-то неожиданно быстро затих, отмахнулся от Дениса и ушел в кабинет.

Черягу отвели в комнату для гостей, с отдельным туалетом, отделанным розовым кафелем, и кроватью шириной с озеро Байкал. Черяга как-то не протестовал. В Чернореченске его ждали три трупа и ментовка, скорее всего осведомленная об их происхождении и наверняка оным интересующаяся.

Часа через два по телевизору показали речь вице-премьера на железнодорожных путях. Московский чиновник сказал, что правительство во всем разберется и выплатит шахтерам те деньги, которое оно им должно, а те, которые оно им не должно, постарается взыскать с посредников.

После этого премьер отбыл в Москву. Из-за разницы во времени он вполне успевал на праздник в банке «Ивеко».

Телекорреспондент спросил у одного из членов стачкома, будут ли они продолжать бастовать, и тот ответил, что стачком решил бастовать до тех пор, пока не правительство не начнет перечислять деньги. По правде говоря, то, что решил стачком, ни капли значения не имело. Толпа людей на рельсах казалась к этому времени совершенно неуправляемой.

Глава седьмая Разводка

Было около двух часов ночи, когда Денис проснулся и встал. Его комната находилась в боковом крыле здания, наискосок от кабинета Извольского, и Денис увидел бледный свет лампы в окне директора.

Денис прошел красивым коридором со стенами белыми, словно кости мертвеца, и постучался в дверь. Потом вошел внутрь.

Извольский, с босыми ногами и в старых потертых джинсах, сидел за гостевым столиком в собственном кабинете. Тяжелое рыхловатое тело утопало в черном кожаном кресле, одинокая лампа освещала бледное лицо и бутылку дорогого коньяка на столе. Бутылка была полная, рядом с бутылкой стоял пустой же стакан. Перед бутылкой стоял обыкновенный белый телефон с покатым брюшком, и тут же лежали два мобильника.

В полутьме, без россыпи огоньков на селекторе и свиты, лицо гендиректора казалось почти человеческим.

– Присаживайся, – сказал Извольский.

Денис сел и налил себе стакан, но пить не стал.

– Звонка ждете? – сказал он, указывая на телефоны.

– Да.

– И от кого?

– От Премьера. Должен позвонить и сказать, что пикет снят. А Негатив против этого по тем или иным причинам не возражает.

– Он сейчас что – в Чернореченске?

– Да. Ты пей коньяк. Хорошее пойло.

Денис отпил глоток. Коньяк был действительно потрясающий.

– А что это за банк «Ивеко?» – спросил он.

– Есть московский банк, который играет в ту же игру, что и Премьер. Володарчук сказал, что если я продаду завод московскому банку, то банк «Ивеко» прокредитует правительство, правительство выплатит шахтерам то, что они требуют, и шахтеры уйдут с рельс.

Черяга помолчал.

– Значит, – сказал он, – у вас было два выбора: либо продать завод банку, и банк заставит правительство убрать шахтеров с рельс, либо продать завод бандитам, и они опять-таки уберут шахтеров с рельс?

– Да.

– И вы предпочли бандита?

Извольский промолчал.

– По-моему, вы неправы. Если денег у правительства действительно нет, а банк согласен их дать…

– Конечно, согласен! – ядовито сказал Извольский. На практике это будет выглядеть так: банк «Ивеко» возьмет бюджетные деньги правительственных учреждений, которые бесплатно держат у него расчетный счет, и эти бюджетные деньги он бюджету же одолжит под сто процентов годовых. После этой блистательной финансовой операции правительство направит свои собственные деньги, одолженные ему банком Ивеко, на покрытие своих же элементарных обязательств, а государственный долг увеличится на двести миллионов долларов или сколько там «Ивеко» ссудит правительству. А банк получит сто процентов годовых плюс мой завод.

– А вам с заводом расставаться не хочется?

– Я не отдам завод банку, – сказал Извольский. – Понятно? Между банком и бандитами я выбираю бандитов. Потому что банк «Ивеко» ничего другого не умеет, кроме как брать бюджетные деньги и ссужать их бюджету. Это его фирменная операция. Ноу-хау. Стой поближе к кормушке и лопай на халяву. А халява кончается. Семьдесят миллиардов долга, восемьдесят миллиардов долга, сто миллиардов – сколько веревочке не виться, а совьется она в петлю. Петля называется обесценение рубля. А обесценение рубля означает, что банк «Ивеко», который брал дешевые кредиты в долларах на Западе и кредитовал государство в рублях, вылетает в форточку с шумом и свистом.

Полное, незагорелое лицо Извольского раскраснелось. Губы дрожали.

– Про директоров рассказывают всякую дрянь, – сказал Извольский, – я сам про себя могу рассказать кучу дряни, больше, чем любой прокурор, потому что мозгами прокурор не вышел – сообразить, что и как я прокручиваю. Да, я не плачу в бюджет и не буду платить, пока с меня сдирают три шкуры. Да, я держу бандитов и буду держать, пока это паршивое государство своим судом не сможет гарантировать заводу исполнение контрактов. Да, я покупал чиновников и буду покупать, пока они продаются. И вообще если государство раздвигает ножки и ложится на спину, у него нет потом морального права вопить, что его изнасиловали.

Но у меня есть одно отличие от банкира. Я – произвожу. А банкир только жрет. Может быть, я не плачу бюджету деньги, которые пойдут на покупку заграничных вилл банкиров, но я плачу рабочим, которые на эти деньги покупают российские сыр и колбасу! У нас в стране система откупов наоборот – сначала государство собирает деньги, а потом отдает их банкам! И эти банки в силу своей жадности и тупости уже умудрились зарезать курицу, которая несла для них золотые яйца, курицу, которая называлась бюджет российской федерации!

Зачем банку мой завод? Чтобы производить? Банк не знает, как это слово пишется! Он возьмет АМК и выгребет из него все деньги, чтобы заткнуть дыру в собственном балансе! Нет, я верю, что у него самые лучшие намерения, но у него просто слишком большая дыра! Это как купеческий корабль, который дал течь, и эту течь затыкают всем, что подвернется под руку – парча так парча, атлас так атлас. Бюджет так бюджет. Завод так завод.

Черяга молчал. Ему не нравилось, что директор совершенно трезв, и что бутылка коньяка перед ним не почата. Если человек не мог уснуть и встал, чтобы напиться, это одно. А если человек встал, чтобы напиться, и не стал пить, это другое.

– А все-таки, – спросил Черяга, – что у вас Премьер просил сначала, а что потом?

– Магазины, – отозвался Извольский, – заводские магазины.

– Какие магазины?

– Всякие. Электроника, жратва. Есть довольно много точек, которым я давал деньги на обзаведение. Понятно, что они не платили ничего, кроме налогов, да и налогов-то они платили с головку комара. Мисин есть такой – мой школьный приятель.

– И вы отдали школьного приятеля в крепостные Премьеру?

Извольский некоторое время молчал.

– Я за завод десяток Мисиных отдам, – наконец проговорил он.

– А потом?

– А потом он просил Steelwhale.

– Это что?

– Фирма, через которую прокат идет на экспорт.

– Всю фирму?

– Часть.

– И это была плата за убийство мэра?

– О господи! – сказал Извольский, – да не собирался я ему отдавать экспорт металла!

– Но вы же продали ему «Стилвейл».

– Ну и что? Эти компании – однодневки, бабочки, сегодня есть – завтра нет. Я ему компанию продал, а завтра другую завел. Ну и будет он сидеть со своей «Стилвейл» с уставным капиталом в двадцать американских долларов. Ну и? Пусть он уставом подотрется и сэкономит на туалетной бумаге.

– То есть вы хотели его кинуть?

– Просто объяснить, чем безмозглые бандиты отличаются от директоров.

– А вы понимаете, что это он вас кинул? Что после того, как вы согласились насчет «Стилвейл», у вас не было сиюминутных причин для отказа поделиться акциями завода?

– Заткнись, – сказал Извольский. – И без тебя тошно.

Оба собеседника некоторое время молчали.

Потрескивали дрова в камине, да посверкивал темным боком стакан с коньяком.

– А разве вы не помогали губернатору на выборах? – спросил Денис.

– Помогал.

– А он?

– А он запретил моим рабочим идти демонстрацией в Чернореченск.

– Почему?

– Потому что благодарность – эта такая собачья болезнь, как сказал товарищ Сталин. У нас область шахтерская. Народ бедный и злой, голосует за губернатора. А я порчу общую картину. У меня рабочие сытые и деньги получают. А вообще-то господин губернатор намекнул, что готов мне помочь. Если завод будет платить не четыреста миллионов в бюджет области, а этак два миллиарда.

– И вам двух миллиардов стало жалко.

– У меня их нет.

Директор обмакнул губы в коньяк, поморщился и поставил стакан обратно.

– Вы должны были сами догадаться, – проговорил Черяга, – после того, как вместе с пикетом убили моего брата. Неужели вам не показалось подозрительными, что убили того самого человека, который обещал вам компромат? Ведь его могли убрать, только если Премьер с Негативом были в сговоре….

– За кого ты меня принимаешь? – осклабился директор, – я ничего не говорил Премьеру о компромате. Так что твоего брата убили действительно случайно.

Денис покачал головой.

– Нет. Видел девушку, с которой я приехал? Это невеста брата. Беременная.

– Да? А мне показалось – блядь…

– В общем-то да. Негатив отдал ее брату.

Извольский подумал:

– И решил забрать обратно?

– Да. И послал его под пули. Им нужно было, чтобы во время первого налета подстрелили не только шахтеров, понимаешь? Чтобы жертвой оказался кто-то из чернореченской братвы. Чтобы можно было начать тебе дергать нервы, морочить голову и таскать на разборки. Ну, а мой брат идеально для этого подходил. Негатив грохнул парня, к которому ревновал, а выкуп с тебя стребовал… Так бы он Вадика, может, и не тронул, а то пополз бы слушок, что Негатив собственных ребят мочит, и из-за чего? Из-за им же отданной бабы?

Денис помолчал, потом добавил:

– А ведь Вадик как чувствовал, что пора уносить ноги. Если бы ничего не чувствовал – не полез бы в эту историю с документами. Правда, его Ольга накручивала. Тоже, наверное, понимала, что Негатив и сам ее, порченую, замуж не возьмет, и пацану своему не даст…

– То-то она мне глазки строила, – вполголоса пробормотал Извольский.

Они опять помолчали, и Черяга спросил:

– А где Калягин?

– Домой уехал.

– И ты его отпустил?

– А почему нет?

– А он на тебя не настучит Премьеру, а? Ведь он понимает, что если Премьер с Негативом объединятся, его «федерации» вообще не жить. Сотрут в один момент, как Содом и Гоморру. Исчезнет, так сказать, с политической карты.

– Они ненадолго объединятся, – сказал Извольский. Губы его тронула слабая и нехорошая улыбка. – Двум стволам тесно в одной кобуре. Они объединились, чтобы захапать кусок завода. Потом они начнут его делить, и пойдет веселье.

– И ты дожидаешься этого момента?

Извольский пожал плечами. Улыбка его стала чуть шире, и чем дольше улыбался Извольский, тем меньше она нравилась Черяге. Наверное, Извольский был прав. Наверное, он был производственником, в отличие от бандитов, банкиров и чиновников. И все-таки улыбка его в этот момент напоминала улыбку маньяка.

Резко, словно будильник, затрещал телефон, и тут же в ответ ему откуда-то из деревни донесся крик петуха.

Извольский неторопливо взял трубку. Беседа продолжалась недолго. Извольский несколько раз сказал «да», безжизненно улыбнулся и закончил разговор.

– Ну что? – спросил Черяга.

– Пикет снят. С лидерами официального и независимого профсоюзов было достигнуто полное взаимопонимание насчет того, что их могут размазать по стенке.

– А Негатив?

– Он об этом по телефону не говорил. Сказал, что надо завтра встретиться.

Извольский усмехнулся и проговорил:

– Знаешь, что самое замечательное? Что все лавры за победу над шахтерами получит наш общий знакомый господин Володарчук. Ну как же – пришел, увидел, отговорил!

Прошло еще двадцать минут, и мобильник Извольского снова залился короткой трелью.

– Да, – сказал гендиректор, – понял. Спасибо.

– А это кто? – полюбопытстовал Черяга.

– Начальник железной дороги. Говорит, что первые вагоны будут на комбинате через четыре часа.

Гендиректор посмотрел на часы и добавил:

– Я, пожалуй, поеду на завод. А ты спи, следак. Третий час – скоро ночь кончится.

Сунул ноги в кроссовки и пошел, хромая.

Черяга все так же сидел в уютном кожаном кресле, время от времени обмакивая губы в коньяк и бессмысленными глазами смотря на камин.

Боже мой! Бумаги, за которые был убит его брат и еще куча людей, бумаги, за которые Извольский был готов заплатить не меньше ста тысяч долларов, бумаги, которых было достаточно, чтобы упрятать в тюрьму половину верхушки Чернореченска и, возможно, самого Негатива, – они были просто никому не нужны?

Толстый вице-премьер Володарчук даже не глянул на них, потому что ему важно было поставить комбинат на колени и надеть на него ошейник, припасенный союзным Володарчуку банком, Извольскому они были не нужны, потому что он решил пойти на мировую с бандюками, следствию они были не нужны, потому что компрометировали правительство и федеральный бюджет…

Белый телефон резко зазвонил. Черяга глядел на него некоторое время, не шевелясь, но телефон продолжал надрываться и скандалить, и наконец следак взял трубку.

– Алло! Славик!

– Кто это? – спросил Черяга.

– Это Шманов, начальник дороги! Буди Славку!

– Что вам надо? – хмуро уточнил Денис.

– Скажи, что шахтеры снялись с рельс! Вагоны будут на заводе через пять часов!

– Вячеслав Аркадьевич на заводе, – сказал Денис.

Шманов бросил трубку.

Забавно. Начальник железной дороги. А кто же звонил Извольскому полчаса назад?

Внезапно Денис подумал, что оставаться ему в этом доме крайне опасно. Утром сюда пожалуют Негатив с Премьером. За своими тридцатью процентами или сколько им там просватано. Он, Денис убил трех людей Негатива, и даже если Негатив об этом за прочими хлопотами еще не осведомлен, то уж Извольский не замедлит его просветить.

Негатив наверняка захочет содрать с Дениса шкуру, и вряд ли Извольский будет этому препятствовать. Он ведь даже этого несчастного Мисина, своего школьного друга, сдал в крепостные Премьеру. Как там сказал Извольский, выкидывая своего предшественника? «Если хочешь благодарности, заведи себе пуделя».

Да и за что Извольскому быть ему благодарным? За документы? Но документы эти, как выяснилось, годны только на удобрение полей. За то, что на восемь часов раньше узнал, что Негатив с Премьером учредили ему роскошнейшую подставу? Ну и что это изменило?

Наоборот – Извольскому совершенно невыгодно, чтобы на свете был человек, которому доподлинно известно, кому продана треть комбината. И, возможно, он был так откровенен потому, что беседовал с почти что покойником. Директор по кличке Сляб должен быть только благодарен Негативу, если тот возьмет все хлопоты на себя.

Надо было вставать, будить Ольгу, куда-то бежать. Куда? В Москву? Смешно. Хорошо расследовать дела про маньяков. Маньяк не занимает высоких постов, не заседает в правительстве, не является членом совета директоров меткомбината… За маньяка никто не заступится, его можно гасить всем имеющимся в распоряжении арсеналом, и судья не возьмет взятки у маньяка…

Да, в Москве немножко больше ментов и начальства, чем в Чернореченске, и они куплены не одним оптовым покупателем, а десятками банд, компаний и банков, но вряд ли у Дениса найдутся деньги купить у московских органов свою жизнь.

И Денис никуда не побежал.

Он сидел все в том же кожаном кресле, смотрел, как за окном крадется серый, цвета шламоотвала рассвет, и незаметно для себя задремал.

* * *

Когда Денис проснулся, было уже половина одиннадцатого утра. Круглое солнце катилось по небу, и лучи его хлестали в окно, как расплавленный чугун из доменной летки. Крупная муха с золотым брюшком села Денису на руку, встрепенулась и полетела прочь.

Денис был еще жив, и это радовало.

Черяга потянулся, упал на пол, отжался на кентусах от пушистого ковра, и отворил дверь.

За дверью лыбился невысокий, но крепенький охранник. Под мышкой у него бугрилась расстегнутая кобура.

– Вы куда? – спросил охранник.

– А что, нельзя? – осведомился Черяга.

– Вячеслав Аркадьевич просил, чтобы вы его дождались, – объяснил охранник.

В пролете лестницы замаячили еще двое. Ну да. Вячеслав Аркадьевич просил, чтобы его дождались, и просьбу свою подкрепил тремя вооруженными бугаями.

– Я в туалет, – буркнул Черяга.

Его отвели в шикарное заведение с позолоченными кранами и махровыми халатами. Вместо ванны в заведении оказался огромный, похожий на цветок лотоса джакузи, и Черяга с непривычки провозился с кранами добрых десять минут. «Хоть напоследок в джакузи помоюсь, узнаю, что это такое», – рассудил следователь.

Собственную грязную одежду у Черяги забрали, а взамен выдали белую рубашку и жемчужного цвета брюки, к коим прилагался галстук и пиджак. Брюки видимо принадлежали хозяину дома, и чтобы они сидели нормально, Черяге пришлось провертеть в ремне лишнюю дырочку на почтительном расстоянии от ее соседки.

Черяга привел себя в порядок и вернулся под ненавязчивым конвоем в гостиную, где его уже ждал изысканный завтрак.

Круглые часы над камином пробили одиннадцать, и Денис включил телевизор.

Местный канал обозревал вчерашние новости.

Хорошенькая дикторша стояла с микрофоном в руке у чернореченской станции. Дикторша сообщила публике, что шахтеры наконец прекратили пикетирование железной дороги в районе города Чернореченска. Пикеты были сняты в третьем часу ночи после длительных переговоров между лидерами шахтеров, людьми, влиятельными в области, и членами правительственной делегации.

Денис очень хорошо помнил, что правительственная делегация улетела в Москву в полночь, так что когда это она успела побазлать с профсоюзами и Негативом, было совершенно непонятно. Да и вряд ли вице-премьер мог быть персона грата на тех переговорах, которые шли между Негативом, Премьером и профсоюзами…

Хорошенькая дикторша сказала, что сегодня ночью на Ахтарский меткомбинат прошли первые вагоны с углем, и потом картинка на экране показала подъездные пути к комбинату, утонувшие в рассветном тумане, и Вячеслава Извольского. Гендиректор был в джинсах и мягкой рубашке, щеки его заросли легкой щетинкой, и он не стал ничего говорить телевизионщикам, а перепасовал их своему заму.

«Ну просто хэппи-энд», – подумал Черяга, развалясь в кресле и уплетая слоеный пирожок, щедро умащенный черной икрой. Шахтеры в шахтах, вице-премьер в Москве, завод в общаке, а главный герой моется в золоченом джакузи и трескает на завтрак икру. Вот только за отделанной резным грабом дверью героя поджидают трое качков, которым в ближайшее время поступит приказ придушить героя и вывезти куда-нибудь в лесок в багажнике.

Сюжет кончился, и дикторша сказала:

– А теперь – криминальные новости. Сегодня, около четырех утра, на пустыре за подъездными путями к станции Чернореченск, вспыхнула ожесточенная перестрелка. На поле боя найдено около восьми трупов, – как местных чернореченских жителей, так и людей из Ахтарска. Один из убитых, по словам зам. начальника милиции города Чернореченска Ивана Петракова, является известным ахтарским авторитетом по кличке Премьер.

Недоеденный бутерброд вывалился изо рта Черяги.

– Наибольшей загадкой во всей этой истории, по словам работников чернореченской милиции, – продолжала дикторша, – стала смерть крупного чернореченского предпринимателя Александра Фадарина. Родные и близкие покойного, а также сотрудники правоохранительных органов, единодушно утверждают, что господин Фадарин являлся одним из самых уважаемых бизнесменов Чернореченска и никогда не был причастен к криминальным кругам. Поэтому гибель его на явной бандитской разборке может считаться загадкой.

А камера, не слушая дикторши, уже обозревала равнодушным стекляным глазом место бойни, скользила по бесстыдно спущенным брюкам покойника и задранной рубашке, обнажавшей смуглую безволосую грудь. Лицо уважаемого предпринимателя Фадарин было страшно разворочено, но бесстрастный глазок зафиксировал и гладкую загорелую кожу лба, и странно контрастирующие с ней седые волосы.

«Надо же, – подумал Черяга, – а я и запамятовал, что Негатива в миру звали Александр Фадарин».

* * *

Генеральный директор АМК явился домой необыкновенно рано, – в восемь часов вечера – учитывая свистопляску сегодняшего дня. Было еще светло, и Черяга, стоя у окна, видел, как на горочку взбирается черная «ауди» и как медленно ползет вбок стальная шторка ворот.

Спустя пять минут генеральный директор, побрившийся на работе, но по-прежнему в джинсах и майке, вошел в гостиную, где маялись Денис с Ольгой. Директор был не один – за ним, соблюдая почтительное расстояние, шел Володя Калягин, президент федерации дзюдо города Ахтарска.

Судя по всему, преемник Премьера был избран директором незамедлительно, и вердикт обжалованию не подлежал.

Все молчали. Извольский поздоровался с Черягой за ручку, и проковылял к креслу. Вышколенные охранники стали расставлять на столе приборы для ужина: салфетки, тарелки и пузатенькие разнокалиберные бокалы, каждому – по три зараз. Тарелок они поставили три штуки, и Ольга, как самая домовитая, окликнула их:

– Нас здесь четверо.

– Извини, Оленька, – сказал Извольский, – мы пообедаем втроем. Нам есть о чем поговорить. В чисто мужской компании.

Ольга обиженно пожала плечиками и заложила ножку за ножку. Юбочка, которая была на ей надета, была очень короткая, и и так как кресло, в котором она сидела, было очень глубокое, казалось, что юбочки у Ольги нет вообще. Ольга опустила длинные ресницы и тут же, очаровательно взмахнув ими, посмотрела на гендиректора.

Извольский сидел за столом, помятый и с угольной крошкой, набившейся в уголки глаз, и смотрел на нее приблизительно тем же взглядом, каким он смотрел бы, к примеру, на сляб. Впрочем, это было не совсем верно. На сляб директор меткомбината может, еще и обратил бы внимание.

Ольга по-птичьи наклонила головку и снова взмахнула ресницами.

– Кисонька, – проговорил Извольский, – я не люблю повторяться. Если тебе непременно хочется доставить мне удовольствие, мы можем заняться этим попозже.

Ольга обиженно встала и вышла из гостиной.

Хорошенькая горничная вкатила в гостиную столик с ужином. Охранник в черных штанах и белой рубашке принялся помогать ей расставлять еду. Еды было много, и это заняло некоторое время.

Извольский взял со стола бутылку «Пшеничной», свернул ей горлышко и начал разливать водку. Гостям он налил по рюмочке, а себе – полстакана. Тут же, не дожижаясь сотрапезников, эти полстакана хлопнул, хотел было налить еще, но потом раздумал и принялся запихивать в рот мраморные ломтики осетрины.

Извольский ел жадно, захапывая пищу со скоростью угольного комбайна, и Черяга исподтишка наблюдал за ним. Почему-то ему вспомнился один из пойманных им маньяков, который баловался супчиком из человечьих ребрышек. После обыска в его доме Черяга месяца два не мог есть мяса. Вот и сейчас Денису казалось, что господин Извольский может слопать человека с такой же легкостью, как и креветку.

– Ты что ничего не ешь? – вдруг спросил Извольский, в упор глядя на гостя.

– Меня весь день кормили, – отозвался Денис, – так что я сытый.

Извольский поставил перед собой большую, накрытую крышкой тарелку, и с упоением втянул сытный мясной дух. Откинул крышку и заработал челюстями на манер землеройного автомата.

Наконец с едой было покончено. Извольский махнул своим гостям, и они прошли на застекленную террасу, где уже предупредительно ждали три мягких плетеных кресла вокруг столика, на котором дымились чашечки кофе.

Извольский хлебнул кофе, откинулся в кресле и уставился на Черягу своими холодными голубыми глазами.

– Ну что, Денис, – спросил директор, – ты у меня ничего не хочешь попросить?

– Хочу, – сказал Денис, – позаботьтесь об Ольге. У нее будет ребенок, и она, кажется, очень любит детей. И совсем не любит свою нынешнюю профессию.

– Мы говорим не об Ольге, а о тебе.

– У вас я ничего просить не буду, – сказал Денис.

– Все еще не можешь простить мне брата?

Денис помолчал.

– Скажем так – я таким, как вы, не могу простить Россию.

– Дур-рак ты, Денис! – не сдержался сбоку Калягин.

– Кстати, Володя, – обернулся Черяга, – а мне так и не объяснят, что же случилось с уважаемым предпринимателем Александром Фадариным по кличке Негатив?

Калягин замялся, а Извольский вместо ответа поднял за хлястик спутниковый телефон.

– Не понял.

– Я позвонил Премьеру и сказал ему, что Негатив его продал. Что когда он был в свите Володарчука, мы зашли в комнатку и потолковали по душам. И что Негатив мне объяснил, какая сволочь Премьер и как он задумал меня кинуть. Мы немного поговорили, и он выпросил у меня тридцать процентов завода, если во время ночной разборки он застрелит Премьера.

– И он поверил?

– Не совсем. Но бандиты – люди подозрительные. Я посоветовал ему посмотреть в глаза Негатива при встрече, а ее лучше, приглядеться, нет ли на нем бронежилета. Я ему сказал, что вряд ли на мирную стрелку Негатив придет в бронежилете.

– И что дальше?

Директор развел руками.

– Дальше я позвонил Негативу и сказал, что Премьер его продал. Что он рассказал мне о том, как вы задумали развод с подставой, но что его одолели сомнения, и он решил, что я более надежный партнер, нежели Негатив. И что он выпросил у меня тридцать процентов завода, если во время ночной разборки он застрелит Негатива.

– И он купился?

– Нет. Но бандиты – люди подозрительные. Я ему посоветовал посмотреть в глаза Премьеру и пощупать, нет ли на нем бронежилета.

– И что произошло?

Извольский пожал плечами.

– Я там не присутствовал. Не знаю, кто стал стрелять первый. Но, насколько я знаю от ментов, бронежилеты были на обоих.

– А я знаю, – сказал Черяга.

– И кто же это был? – насмешливо осведомился директор.

– Калягин.

Голубые с паволокой глаза Извольского вонзились в следака. Глава федерации дзюдо города Ахтарска безмятежно улыбнулся.

– Ведь вы его за этим отпустили ночью? – спросил Денис, – Я, конечно, понимаю, что Негатив с Премьером друг к другу относились без большого доверия, а ваши звонки и вовсе разбередили им душу. Но ведь это было ненадежно. А вдруг они все-таки решат перебазарить и выяснят, что никто никого не продавал? А вот если во время стрелки кто-то начнет палить из-за кустов, желательно в обе стороны сразу, то тут уж будет не до разговоров… Так?

– Допустим, что так, – усмехнулся Калягин.

– И какая награда ждет героя? – осведомился Денис.

– Володя возвращается в ментовку, – сказал Извольский.

– Кем?

– Начальник городского УВД, а дальше посмотрим. Меня как-то очень разочаровало поведение Могутуева во всей этой истории.

– Вот как? – усмехнулся Черяга, – а я думал, вы предложите ему что-то другое. Например, стать вашим замом. По безопасности.

– Пост зама гендиректора по безопасности, – сказал Извольский, – я бы хотел предложить тебе.

Денису показалось, что он ослышался.

– Мне? За что?

Теперь Извольский смотрел Денису прямо в глаза. Сила возвращалась во взгляд гендиректора, быстро, как вода заполняет закрытый шлюз, и у Черяги было неприятное чувство, будто Извольский видит у него каждый позвонок и цвет надетого на Денисе белья.

– Говорят, что в России все кидают друг друга, – сказал Извольский, – Неправда. Есть куча людей, которые никого не кидают. Но, к нечастью, эти люди – дураки. И есть куча умников. Но так уж исторически сложилось, что они кидают всех, кого можно.