Текст книги "Меньшее зло"

Автор книги: Юлий Дубов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Глава 29
Доклад

«Лишь немногие, чьё подлое благополучие зависит от народного горя, делают войны».

Эразм Роттердамский

Обычно Старик делал вид, что информация в письменном виде его совершенно не интересует. Когда ему приносили очередной документ, он пренебрежительно отодвигал его в сторону и начинал капризничать. Серия претензий включала в себя жалобы на недостаточно свежий хлеб, слишком крепкий чай, плохо проветренную комнату, неважный сон и отвратительную работу желудка.

Когда посетитель окончательно утрачивал ориентацию и начинал ёрзать, Старик брюзгливо произносил:

– Вы, голубчик, не в службу, а в дружбу, попросите там, у этих олухов, чтобы нашли красную папку с фотографиями. Она мне вскоре может понадобиться.

Как правило, поиски папки занимали минут пятнадцать, после чего посетитель появлялся в кабинете снова.

– Ну так расскажите, – предлагал Старик. – С чем пришли?

С этой минуты он уже проявлял незаурядную осведомлённость в существе обсуждаемого вопроса.

– Одну минуточку, – останавливал он посетителя, улавливая некое несоответствие между устной речью и содержанием якобы незнакомой ему бумаги. – Одну минуточку. Здесь, пожалуйста, поподробнее.

Эти безобидные Стариковские фокусы давно уже ни для кого не были тайной. Старику даже специально подыгрывали:

– Ах! – говорил в расстройстве пойманный за руку докладчик. – Это как же вы так здорово заметили! Действительно. Это не совсем так было, а вот так.

Старик удовлетворённо улыбался. Он прекрасно понимал, что с ним играют в предложенную им же игру. Но игра ему нравилась, и отказаться от удовольствия он уже не мог.

Когда-то давно Ходжа Насреддин, замаскировавшись под некоего мудреца Гуссейна Гуслию, проник во дворец к эмиру Бухарскому, а самого Гуссейна Гуслию, объявив его Ходжой Насреддином, надёжно упрятал в темницу.

Глубокомысленные изречения новоявленного мудреца сперва эмиру нравились. Однако потом он начал ревновать. Мудрец явно оказывался умнее эмира, а такое ещё никому и никогда не прощалось.

Как-то они гуляли в саду, и эмир холодно спросил:

– Ну и когда же этот злодей Насреддин откроет нам свои страшные секреты? Ответь мне, Гуссейн Гуслия, что ты намерен с ним сделать?

– Я намерен, о великий эмир, – ответил коварный Ходжа, – пронзить ему язык раскалёнными иголками. После этого он непременно откроет свои страшные секреты.

– Ага! – возликовал внезапно осчастливленный эмир. – Ты, Гуссейн Гуслия, не такой уж и великий мудрец. Если проткнуть человеку язык раскалёнными иголками, он уже никогда никому и ничего не скажет. Я, эмир Бухарский, мудрее тебя, потому что знаю про это, а ты нет.

Сперва Старик изображал Бухарского эмира только с посторонними, потом вошёл во вкус и стал проделывать то же с людьми из ближнего круга.

Так он заставил Игоря своими словами пересказать ему им же самим разработанный план действий, умело симулируя при этом временную утрату памяти.

– В соответствии с планом, – говорил Игорь, – до аэропорта он добрался без нашего сопровождения. Учитывая профессиональную подготовленность объекта, на борту никого из наших также не было. Служба аэропорта назначения доложила о прибытии лично мне, сразу после посадки самолёта. Его встретила автомашина «Волга» с водителем и охранником, доставила к дому на Солнечной улице, где он и заночевал. В течение ночи выходил на связь дважды. Вот расшифровки.

– Да вы без бумажек, голубчик, без бумажек, – хитрил Старик. – Вы так расскажите.

– Оба раза звонил Первому. Сперва коротко доложил, что на месте и всё нормально. Во второй раз сказал, что товар покажут завтра вечером.

– А он по какому телефону звонил? Как это сейчас говорится – по рации?

– По мобильному телефону.

– Там какой-то номер есть? Как у обычного телефона?

– Так точно.

– А откуда вы номер узнали?

Игорь покорно вздохнул. О том, как можно снимать информацию с сотовой связи, совершенно не интересуясь номером абонента, он рассказывал Старику раза четыре. Ну ничего. Можно рассказать и в пятый. Играть так играть.

– То есть, если я вас, Игорь, правильно понял, перехваченные вами сообщения – единственные. Других не было?

– Совершенно правильно.

– Хорошо. Продолжим.

– Первоначально нельзя было ничего исключить. Гусейнов мог быть или на Солнечной, или в любом другом месте. Собственно, задача и состояла в том, чтобы понять – объект куда-то поедет или останется на Солнечной. А если останется, то привезут к нему кого-то и куда потом увезут?

– Правильно.

– Поэтому на всех выездах с Солнечной были поставлены наши люди. Примерно в двадцать сорок объект на той же «Волге» с охранником проследовал в сторону гор.

– А как вы установили, что он был в машине?

– Когда он оказался неподалёку от нашего поста, на его мобильный позвонили. Спросили Галину Алексеевну. Он ответил, что таких здесь нет. По уровню сигнала и установили.

– Не понимаю. Сейчас техника до такого совершенства дошла?

– Дошла.

– Хорошо. Продолжайте.

– Собственно, продолжать нечего. Объект прибыл на Белую Речку.

– Простите?

– На Белую Речку. Там есть селение. По-местному – аул. У заброшенного клуба на окраине объект вышел из машины. Отсутствовал четыре с половиной часа.

– Как установили?

– Визуально. С километровым отставанием за ними шла машина со спецтехникой. Заняли позицию на высоте, отсмотрели через приборы ночного видения.

– Дальше.

– Оттуда он позвонить не смог, там мобильная связь плохо работает. Сел в «Волгу», двинулся к городу, примерно через минут тридцать пять позвонил Первому. Вот распечатка.

– Своими словами, своими словами.

– Вылетаю завтра первым же рейсом. Информацию подтверждаю, подробности при встрече. Все, собственно. Какие будут указания?

Старик перегнулся через стол, что для него было совершенно несвойственно, похлопал Игоря по плечу и сказал:

– Знаете, голубчик, никаких не будет указаний. Идите-ка отдыхать. Только вот что. Прежде чем поедете спать, наберите вот этот номер. Вы там расскажите, где находится эта самая Чёрная Речка…

– Белая.

– Белая. Пусть – Белая. И – ложитесь. Когда отдохнёте, позвоните сюда. Если будут новости, я вам сообщу. А так – спасибо большое. Огромную и очень полезную работу проделали.

Глава 30
Захват

«Когда, содеяв зло, человек боится, что о том узнают люди, он ещё может найти дорогу к добру.

Когда, содеяв добро, человек старается, чтобы о том узнали люди, он порождает зло».

Хун Цзы Чен

Вопреки уже укоренившейся на кавказских рейсах традиции, посадка в самолёт прошла даже не то чтобы вовремя, а минут на десять раньше.

От минеральной воды и пива Илья Игоревич, измученный бессонной ночью и обилием впечатлений, отказался. В иллюминатор ему было видно, как доставившая его прямо к трапу «Волга» разворачивается и направляется к выезду с лётного поля. У ворот «Волга» затормозила, охранник Андрей высунулся и приветливо махнул рукой на прощанье.

Вот и всё. Сейчас самолёт начнёт выруливать на полосу, заревут моторы, шасси заскачет по неровному бетонному покрытию, потом задерётся нос, прекратится тряска, все шторки слева задёрнут, чтобы солнце не слепило, и можно будет полтора часа поспать. В Москве встретят, отвезут за город, там пять минут в душе. И потом – доклад.

Чего угодно ожидал Илья Игоревич от поездки, чего угодно… Только не этого. Он прекрасно знал, как, не имея ничего за душой, надувают щеки, стараясь повысить свою ценность в глазах собеседника. Сам неоднократно это наблюдал и на старой работе, и среди облепивших Балтийское пароходство коммерсантов.

Конечно же, Платону и Ларри дешёвый трюк не нужен. Первое, что пришло Илье Игоревичу в голову во время беседы с Фёдором Фёдоровичем, – разводка. Невероятная, фантастическая разводка. Без смысла, без видимой цели, наглая по Геббельсу. Кроме того, и Федор Фёдорович вроде бы тоже не слишком верил в эту историю и посылал его, Илью, в гости к старым знакомым скорее для очистки совести.

Первому серьёзному испытанию его неверие подверглось при встрече с Ларри. Медленно пробивавшиеся сквозь рыжие усы слова неопровержимо свидетельствовали, что Ларри совершенно уверен в произносимом и даже кое-чего не договаривает, чтобы оставить на сладкое. А уж случившееся впоследствии и вовсе зашкаливало.

Сама по себе ночная двухчасовая поездка по серпантину могла довести до грани кого угодно. Хотя Илья Игоревич оценил все по достоинству – если уж и прятать человека, то только в таких медвежьих углах, где, кроме бородатых вооружённых горцев, ни одной живой души, и любой пришлый бросается в глаза. Ещё он отметил хорошую профессиональную подготовку Андрея – несколько раз машина останавливалась, охранник выходил, делая Илье Игоревичу извиняющиеся знаки, дескать, приспичило, исчезал в темноте. Водитель тут же выключал двигатель. Через десять-пятнадцать минут Андрей появлялся, кивал, и машина трогалась.

– Где ж вы до этого работали? – не удержался Илья Игоревич после очередного появления сопровождающего.

– Я не работал, – улыбнулся Андрей одними губами. – Я служил.

– А служили где?

– В армии. Командир разведроты.

– Афганистан?

– В том числе. Костик, там, не доезжая моста, будет просёлок влево. Сверни и метров через сто встань.

На просёлке пришлось постоять подольше. Андрея не было с полчаса, потом он материализовался из темноты, поманил водителя Костика рукой. Костик вышел, посовещался о чём-то с Андреем, вернулся и вытащил из-за сиденья автомат.

– Посидите пока, – посоветовал он. – Мы тут прогуляемся…

Причину тревоги Илья Игоревич обнаружил мгновенно. Вслед за ними с горы сползали две светящиеся точки. На середине спуска неизвестный автомобиль остановился, вроде послышалась музыка.

Андрей вернулся, сел рядом с Ильёй Игоревичем.

– Там наверху раньше было кафе, – объяснил он. – Местные останавливались, шашлыки жарили. Кафе давно разнесли в щепки, а они все жарят… Костик сейчас посмотрит и вернётся. Не тревожьтесь.

– А я и не тревожусь, – соврал Илья Игоревич. – Вы зачем осторожничаете?

– Низачем. Указание такое. А вот и Костик.

Костик кивнул Андрею успокаивающе, отодрал от куртки репейники, пристроил автомат на место и повернул ключ зажигания.

– За мостом осторожнее, – предупредил Андрей. – Там стекло.

– Знаю.

Здание на краю аула архитектурой напоминало сельский клуб. Таковым и являлось. Андрей проводил Илью Игоревича внутрь, посветил фонариком, убедился, что окна плотно забиты и тогда уже зажёг свечу.

– Сейчас к вам подойдут, – сказал он. – Если чаю нужно или ещё чего, скажите. Закончите разговаривать, свечку погасите и выходите вон в ту дверь.

Вместо ожидаемого азербайджанского террориста в тёмную комнату вошла тоненькая девушка. Она куталась в байковое солдатское одеяло, из-под которого торчали джинсы, заправленные в когда-то бывшие белыми вязаные шерстяные носки. Рыжие волосы выбивались из-под мохнатой папахи.

Девушка села за стол рядом с Ильёй Игоревичем, зябко поёжилась и спросила:

– Может быть, у вас есть сигарета, пожалуйста?

Даже если бы не акцент, само построение фразы отчётливо выдавало англо-саксонское, возможно, заокеанское, происхождение. Лишённый предрассудков Илья Игоревич тем не менее напрягся.

– Вы кто?

– Джейн Маккой. Американская журналистка. Фрилэнс.

– А что вы здесь делаете?

Лицо девушки сморщилось, как от звука бормашины. Она закусила губу.

– Не знаю, – неожиданно призналась Джейн. – Я сперва думала, что понимаю. А теперь не понимаю. Я жду.

– Чего?

Девушка пожала плечами.

– Чего-нибудь. Жду. Чего-нибудь. Может быть, войны. Возможно, землетрясения. Беды. Или кто-нибудь приедет и заберёт меня. Вот вы приехали. Но вы меня не заберёте. Да?

– Мне нужен один человек. Его зовут… Вы знаете?

– Знаю. Да. Его зовут Аббас Гусейнов. Только вы его не увидите.

– Почему?

– Не знаю. Так решили.

– Кто?

– Те, кто показал вам дорогу. Мне передали, что с вами буду говорить я.

– А вы здесь причём?

– Я его прятала в Москве. Я привезла его сюда. Я знаю всю историю.

Илья Игоревич посмотрел на сидящее рядом тщедушное существо и ощутил мощнейший прилив негодования. Конечно же, государство доведено до полного развала. Но и в этом случае невозможно предположить, чтобы эдакая пичуга, да ещё и иностранка, могла бы беспрепятственно вывезти из Москвы и транспортировать за полторы тысячи километров одного из самых разыскиваемых преступников в новейшей истории. ФСБ. МВД. «Альфа». «Вымпел». Бдительные российские граждане. И вот под носом у них сущий заморыш проводит операцию, которая… Которая – что? Которая необъяснима и невозможна. Будет о чём рассказать Федору Фёдоровичу. Надо всё-таки, чтобы он знал, с каким контингентом вынужден работать и какое наследство досталось ему от предшественников, не к ночи будь помянуты.

– Он где? – спросил Илья Игоревич в лоб. – Здесь?

Девушка оглянулась на дверь, за которой скрылся Андрей, и покачала головой.

– Он был здесь. Ещё утром. Потом я его не видела.

– Может, он в другой комнате?

– Здесь нет другой комнаты. Здесь вообще нет комнат. Только эта, и ещё подвал, где мы прятались днём. Больше ничего. Здесь его нет. И в подвале тоже нет.

– Ну тогда, – решительно заявил Илья Игоревич, – разговаривать не о чём. Я приехал специально, чтобы увидеться с Гусейновым.

Он оглянулся и увидел стоящего рядом Андрея. Тот, как и положено настоящему разведчику, появился совершенно бесшумно, даже старые половицы не скрипнули.

– Илья Игоревич, – сказал Андрей. – Вы вправе уйти, и мы немедленно отвезём вас обратно. Однако присутствие здесь госпожи Маккой в Москве ни с кем не обсуждалось. Про неё вообще никто не знает. Ларри Георгиевич просил вам передать, что ваша встреча с ней есть жест доброй воли с его стороны и демонстрация наивысшего доверия. Поговорите. Если у вас после этого возникнет необходимость увидеть ещё кого-то, скажите мне. Попробую организовать. Чаю не желаете?

Он бросил на стол полиэтиленовый пакет с батарейками и снова скрылся за дверью.

Дженни протянула Илье Игоревичу диктофон и четыре кассеты.

– На них поставлены номера. Здесь записано всё, что он рассказал, около двух часов. Потом мои комментарии. Многое из этого уже на серверах, готово к передаче в Интернет. Достаточно нажать кнопку.

– И кто будет нажимать?

– Я оставила все инструкции… Одним людям… Я больше не принимаю решений. Я жду.

Илья Игоревич испытующе посмотрел на девушку, убедился, что психологически она находится в весьма тяжёлом состоянии, надел наушники и включил диктофон.

Когда кассеты закончились, Илья Игоревич встал и прошёлся вокруг стола.

– Я всё понял, – сказал он. – Но у меня совершенно другой вопрос. Вернее – два вопроса. Можно? Первый вопрос такой. Вы с ним сколько-то дней прожили в Москве и, насколько я понимаю, около месяца здесь. Лучше вас его вряд ли кто знает. Скажите честно, что из этого правда?

– А как вы сами думаете?

– Не знаю, – признался Илья Игоревич. – Вернее сказать – даже не хочу знать. Если хотя бы половина и если документы, которые вы зачитываете, действительно существуют в природе и могут быть предъявлены, то это катастрофа, равной которой в истории России не было. Знаете весёлую птичку – страуса? Как что не так – голову в песок. Так вот. В этой ситуации не то что голову, а самому хочется в песок зарыться метра на три и пожить там лет десять-пятнадцать, пока все это не пройдёт. Но вы мне не ответили…

– Вы же сказали, что не хотите знать.

– Не хочу. Но у меня поручение.

– Это – правда. Он – не плохой, не хороший. Он просто ещё не человек, он как ребёнок. Сэвидж. Он хочет есть – он кричит. Он хочет женщину – он идёт ко мне, садится на кровать. Я его прогоняю – он возвращается к себе, ворчит. Мне показалось даже, что мастурбирует. Он хочет спать – требует, чтобы было тихо, хочет разговаривать – будит меня, начинает рассказывать, как он служил в армии. Он хитрый, но безобидный. Может сказать, что у него болит живот. Это чтобы я к нему подошла. Тогда он начинает приставать. Я ухожу, он снова ворчит, потом опять делает это. Но он не умеет врать. Я точно знаю. Я видела документы, говорила с ним. Много говорила. Это – правда.

– Понятно, – сказал Илья Игоревич. – Это понятно. Ещё вопрос, если позволите. Вот вы угодили в эту историю. И как вы себя чувствуете? Не жалеете?

– Это моя работа, – глухо ответила девушка, будто сквозь вату. – Я знаю – это сенсация. И потом ещё – это правильно, если я обо всём этом расскажу. Потому что такие страшные вещи не могут оставаться сами по себе, про них должны узнать люди. Но это я раньше так думала. Может быть, я и сейчас так думаю. Но теперь я уже ничего не хочу. Я просто жду. Я устала и не могу больше. Я приехала, как в лагерь бойскаутов. Сначала думала, что интересно – заброшенный дом в горах, свечи, подвал. Незнакомый мужчина, дикарь, жертва КГБ. Простите, ФСБ. А потом я поняла, что я так не могу. Там внизу у нас есть такое ведро, вы понимаете? И мы вдвоём. И он слышит все, и я слышу все. И так один день, потом второй, потом неделя. И никто не говорит, когда всё закончится.

Илье Игоревичу стало жалко девушку. Она, повинуясь дурацким законам профессии и руководствуясь непостижимым для взрослого человека детским легкомыслием, угодила в мир, в котором женщинам и детям места не было. В этом мире пахло порохом и кровью, в нём человеческие жизни считались сотнями и без колебаний укладывались на дымящийся алтарь. В этом мире не было ни друзей, ни врагов. Были лишь объективно посчитанные аргументы «за» и «против». И аргумент со знаком минус подлежал немедленному опровержению – ножом, пулей или бомбой. Но делать нечего, она уже живёт в этом мире и занимает в нём отведённое для неё место – грязный и холодный подвал, рядом с явно презираемым ею человеком, которого она, рискуя жизнью, притащила сюда через пол-России, и вместо унитаза они используют усиливающее звуки оцинкованное ведро.

Ещё Илья Игоревич от всей души пожалел Федора Фёдоровича.

Из приблизившегося тупика был только один выход – немедленный арест всего ближнего окружения и беспристрастное следствие, которое и должно установить, кто отдавал приказ взрывать дома с собственными гражданами. Но даже и по этому пути от подозрений и шёпота за спиной не уйти, да и Федор Фёдорович, при всём уважении, которое Илья Игоревич к нему испытывал, явно не обладал качествами, необходимыми для подобных решительных шагов. А значит, остаётся только ждать, просыпаясь по ночам от бешеного сердцебиения. Ждать, когда рванёт эта убойная информация, уже разбросанная по десятку серверов.

Платона и Ларри он тоже пожалел. Правильный руководитель, верно оценивая угрозу для страны и себя лично, а также реальный цейтнот, приказал бы немедленно сбросить на этот регион атомную бомбу средней мощности. Республикой больше, республикой меньше – какая, к чёрту, разница. Зато одним ударом удастся избавиться и от свидетеля, и от журналистки, и от рыжего грузина, который точно знает, какую кнопку надо нажать, чтобы серверы погнали документы во всемирную паутину.

Но это решение принято не будет, поэтому в данном случае жалость носила, скорее, академический характер.

Единственно кого Илья Игоревич не успел пожалеть, так это себя. А зря.

Выруливая на полосу, самолёт вдруг резко встал, так что пассажиров ощутимо тряхнуло. Начавший было дремать Илья Игоревич выглянул в иллюминатор. Он увидел «уазик», из которого вылетали бородачи с автоматами и в зелёных головных повязках. Через минуту они заполнили салон.

– Вставай, – гортанным голосом сказал старший. – Вставай. Вещи твои где?

Два удара – один под дых, второй по печени.

Чёрный мешок на голове. Заломленные за спину руки, лязг наручников. Команда:

– Продолжайте полет. Аллах акбар!

Глава 31
Война

«ты конечно была в меня влюблена времена ещё были те был женат на тебе война мы забыли убить детей»

Михаил Генделев

Вот так и закончилась странная Кавказская война. Пробудилась несколько ошалевшая от безделья армия, собранная в кулак на левом берегу Терека, и, повинуясь железной, хотя и несколько истерично выраженной воле Верховного, рванула через быстротекущую воду, чтобы навести на той стороне закон и порядок. Началась другая война, поначалу не менее странная, а впоследствии – нешуточная.

Предшествовало этому вот что.

Сперва в дневном выпуске новостей НТВ прошёл буквально секундный репортаж насчёт налёта чеченских боевиков на пассажирский самолёт в Минводах, в результате чего был похищен и увезён в неизвестном направлении некий пассажир. Ушлый журналист быстренько выяснил, что захваченный трудился одним из начальников в Балтийском пароходстве и сделал вполне естественный вывод, что это обычное похищение с целью выкупа.

К похищениям ради выкупа все в стране привыкли настолько, что и репортаж этот прошёл бы совершенно незамеченным, но вечером остальные каналы превратили его в сенсацию национального масштаба.

Первым запах жареного почувствовал любознательный Карнович, случайно позвонивший знакомому из администрации и услышавший в ответ на традиционное «что новенького» совершенно невнятное:

– Отвяжись, к чёртовой матери! Тут такое началось…

И сразу вслед за этим – короткие гудки.

Но даже Карнович не смог связать услышанное с похищением рядового, причём совершенно неизвестного общественности, чиновника. В тот момент не смог. А когда прочёл на лентах информационных агентств название новой должности похищенного, уже наступило время шестичасового выпуска новостей на Первом канале. И там все сказали открытым текстом.

Интересен был не сам текст, а способ подачи информации. Руководство канала, сладострастно дёргающееся под придавившей его кремлёвской тушей, реанимировало советскую практику писем трудящихся, но преобразовало до боли знакомый старшему поколению тяжеловесный стиль в нечто демократически отретушированное, с прямыми включениями, хорошо узнаваемыми лицами и вполне неподдельным волнением, способным пробудить правильные эмоции даже в табуретке.

Сперва говорили перехваченные в Москве пассажиры злополучного лайнера. Потом на экране появилась фотография Ильи Игоревича, задорно улыбающегося, в белой тенниске и с разлетающимися на ветру волосами. Несколько вполне предсказуемых интервью прямо на улицах Москвы, ещё не оправившейся от кошмара недавних взрывов. Последнее из них – с одним из думских лидеров, прямо на экстренно собранном митинге, в окружении голубых знамён и собственных портретов.

– Это очередной вызов России, – мрачно сказал лидер и обвёл рукой сборище приверженцев. – Но не только. Это прямой вызов нашему президенту, который только начал заменять надёжными людьми окопавшихся в Кремле коррупционеров и лодырей.

Безошибочность политического чутья, выразившаяся в том, что исполняющего обязанности впервые публично назвали президентом, означала, по-видимому, что и к словам про личный вызов надлежит отнестись внимательно.

Включение из штаба Объединённой группировки это нехитрое наблюдение только подтвердило.

– Войска находятся в состоянии полной боевой готовности, – отрапортовал по телефону генеральский голос. – Ждём только приказа.

Возникшее вслед за этим каменное лицо Федора Фёдоровича, идущего по пустынному кремлёвскому коридору, не оставляло сомнений в том, что приказ последует незамедлительно.

В девять вечера федеральные каналы показали всё то же каменное лицо. Федор Фёдорович, не мигая, смотрел в камеру и произносил короткие рубленые фразы, лишённые интонации. Смысл, впрочем, от этого не менялся.

Форпост международного терроризма, угрожающего всему цивилизованному миру. Гнездо убийц и наркоторговцев, лицемерно прикрывающихся флагом национально-освободительного движения. Прямая угроза территориальной целостности России. Мы не допустим более роковых ошибок первой и второй чеченской кампаний. Не будет ни переговоров, ни нового Хасавюрта. Возрождение армии. Возрождение единой, неделимой и сильной России.

– Последний вопрос, – предупредительно сообщил закадровый голос корреспондента. – Федор Фёдорович, мы все понимаем, как это тяжело для вас. Ведь Илья Резников – ваш личный друг. Тем не менее, не могли бы вы прокомментировать сегодняшнее происшествие?

На мгновение лицо на экране дрогнуло, что было замечено всеми и вызвало немедленный всплеск сочувствия.

– Вы правильно сказали, – ответил Федор Фёдорович глухо. – Он – очень близкий человек. Я всё сделаю, чтобы он вернулся. Даю слово офицера.

Вряд ли можно считать простым совпадением, что вслед за этим по первому и второму каналам одновременно был показан неанонсированный в программах фильм «Офицеры» с Юматовым и Лановым.

Генералы, хорошо помнившие, как свечками вспыхивали попадавшие в засаду танки на улицах Грозного, в этот раз повели себя осторожнее и выпустили вперёд мобильные группы спецназовцев и армейскую разведку. Передовое охранение дружно рапортовало, что боевиков не обнаружено, если не считать мирного населения, которое, как свидетельствовал опыт двух предшествующих кампаний, перевоплощалось в боевиков с удивительной лёгкостью.

Однако на этот раз чеченцы вели себя на редкость аккуратно. По-видимому, московские взрывы здесь успели обсудить и придти к выводу, что в новых условиях армии нужен только благовидный предлог. Похоже, пока предлог решили не давать.

Это не означает, что на дорогах не ставили фугасы и по ночам не обстреливали блок-посты. Ставили и обстреливали. Чечня всё же не Рязанщина. После каждой подобной акции ближайший населённый пункт предусмотрительно пустел, чтобы положенная зачистка прошла не слишком болезненно. Безболезненных зачисток и не бывает. Но пока стариков и женщин обижают не очень, а живая мужская сила сохраняется более или менее в целости и сохранности, расплата за пару сожжённых домов и десяток разграбленных подождёт до темноты.

Тем более, что чеченцам по собственному опыту была великолепно известна простая истина – солдат может быть насильником и грабителем, однако из насильника и грабителя солдата не сделать никогда. Мародёрствующая армия неизбежно превратится в пьяный сброд. Это лишь вопрос времени. А время это нужно для того, чтобы сошёл снег, вернулась зелёнка, тогда с гор спустятся отряды неуловимого Шамиля и неуязвимого Руслана, тогда и поговорим по-мужски.

Но всё произошло раньше.