Текст книги "Дипломатический агент"

Автор книги: Юлиан Семенов

Виткевича арестовали дома, за работой. Когда ему зачитали постановление об аресте, подписанное собственноручно Перовским, Иван сделался белым как стена.

– Бумаги можно взять с собой? – только и спросил он.

– Мы побеспокоимся об этом, – заверили его жандармы.

Начался обыск. Вели обыск тщательно, вплоть до того, что вытаскивали цветы из горшков и протыкали спрессовавшуюся землю острыми иглами. Иван подумал удивленно: «Неужели специально для обысков этакие штуки придуманы?»

Спокойствие вернулось к нему как-то сразу. «Все этим должно было кончиться в нашей чудесной империи», – решил Иван, наблюдая за тем, как жандармы перетряхивали книги, рукописи, листы бумаги и, просмотрев, бросали их к себе под ноги. Иван смотрел, как рукописи летели в воздухе, переворачивались, падали на пол, под сапоги жандармов. В грудь входила злость холодная и отчаянная. Он скривил губы.

В тюремном замке Иван обосновался словно в родном доме. Спокойствие, абсолютное, полное спокойствие, пришедшее к нему в начале обыска, сейчас стало его Руководителем, его Знаменем, его Спасением. Даже когда он попросил принести сюда, в каземат, чистую бумагу и чернила и ему в этом отказали, Иван только усмехнулся и, пожав плечами, начал спокойно и неторопливо расхаживать из угла в угол, как будто находился он не в тюремном замке, а в своем маленьком домике.

Так же спокойно Иван воспринял приказание собираться.

– Куда?

Жандармский ротмистр – Иван встречался с ним у Даля – ответил почтительно:

– К господину военному губернатору, мосье Виткевич.

– К губернатору? – переспросил Виткевич и задумался. – Нет, к губернатору я не поеду. Во всяком случае, своей волей не поеду.

Когда ротмистр доложил об этом губернатору, тот заскрипел зубами:

– Струсил! Струсил! Как заяц!

– Нет, – ответил ротмистр, поражаясь своей храбрости, – нет, ваше высокопревосходительство. Мосье Виткевич человек не робкого десятка.

Бонифаций Кживицкий был необычайно честолюбив. Не просто честолюбив, не так, как часто бывают честолюбивы представители человеческого рода, а особенно, болезненно. Он завидовал всему окружавшему его. Виткевича, после того как тот стал адъютантом губернатора, Кживицкий считал предателем поляков. Фому Зана, ссыльного польского студента, преподававшего в Неплюевском училище и в свободное время собиравшего гербарии, он называл умалишенным. Алоизия Песляка, сосланного в солдаты вместе с Виткевичем по делу крожских гимназистов, спасшего из огня православного священника и семью его, он считал отщепенцем от святой католической веры. Красивый – он видел всех остальных людей соперниками внешности своей, хотя в Оренбургском крае Кживицкий по праву считался самым красивым мужчиной.

Неудивительно поэтому, что дочка казацкого атамана Петренко, Лукерья, влюбилась в Бонифация с первого взгляда. Девица крутого, казачьего норова, она так и сказала отцу:

– Если не разрешите нам, папенька, обвенчаться, сбегу из дому, и все тут.

Петренко знал свой норов и поэтому к словам любимой дочери отнесся с должным вниманием. В тот же день он вызвал к себе Кживицкого. Разговор их был кратким.

– Я тебе не надежда, – сказал атаман, – у самого у тебя голова есть, сам к своему счастью и бейся. Пока ты солдат – Лушка тебе не пара. Не отдам; под висячий замок посажу, а не отдам.

Бонифаций стоял ни жив ни мертв. «Чертова девка, дура, – думал он о своей возлюбленной. – Надо ж было ей! Теперь этот мужлан загонит куда-нибудь в степь. Дура девка, истинная русская дура».

– Дослужишься до первого чина – быть свадьбе, – пообещал Петренко и, встав со стула, подошел к двери. Посмотрел, нет ли кого. Понизив голос, продолжал: – Коли голова у тебя хорошо посажена, мотай на ус то, что я тебе сейчас открою. – Петренко взглянул на безусое, чистое девичье лицо Кживицкого и поправился. – Усов у тебя, к жалости, нет, так ты на бекленбарды намотай ту новость, что я тебе скажу. Третьего дня в Оренбурге твоих собратий польских за злодеяние, ими замышленное, схватили. Понял?

Бонифаций не понял. Мало ли кого схватили – какое ему до того дело?

– Может, ты из поляков из тех кого знал, чудо подводное?

– А кого там схватили?

– Слаб я на память-то, Фомазинова какого-то, Вит, Бет…

– Виткевича, наверное, – предположил Кживицкий.

– Во, во! Его самого! – обрадовался атаман. – Ты его знал, что ль?

– Мерзавец, – коротко бросил Кживицкий. – Он не поляк, он мерзавец.

– Это хорошо, коли так. Тут тебе и рассужденье: сможешь быть начальству полезным – значит, звезда засветит тебе. А это, мил-душа, звезда не простая, а особенная. Сча-астливая, – протяжно закончил Петренко.

Кживицкий, наконец, понял, чего от него хотят, и улыбнулся.

Получив донос от Кживицкого, в котором подробно говорилось о злодее Виткевиче и о всех тех гнусностях, кои хотел он свершить не только против господина военного губернатора, но и против его величества государя-императора, Перовский взял под мышку кальян, тот самый, что курил в день его первого разговора с Вигкевичем, к поехал в тюремный замок. Выходя из дверей резиденции, он сказал камердинеру фразу, над которой тот потом долго бился:

– Если мало – может быть много. Но коли уж слишком много – так сие значит совсем мало.

С минуту они смотрели друг на друга молча. Потом Перовский сел, достал кремень и, не глядя на Ивана, принялся выбивать искру. Раскуривши сложный агрегат, он затянулся несколько раз, прислушался к бульканью, так успокоительно действовавшему на нервы, и только после этого взглянул на Ивана.

– Ну что ж, – сказал Перовский. – Проиграли партию, портупей-прапорщик Виткевич. Давайте теперь начистоту со мной. Открывайте карты.

Человеческий взгляд… В нем скрыто так много! Только вот беда – читать в нем возможно очень немногое.

– Что глядишь, Иван Викторович? – пожал плечами Перовский, стараясь скрыть непонятное чувство, охватившее его. – Что, в душу заглянуть хочешь? Смотри, может, что и увидишь. Только вот я у тебя увидать ничего не могу. А это плохо. Плохо. Оттого что люблю я тебя.

Виткевич улыбнулся.

– Что смеешься? Не форси, героическую роль не разыгрывай. Да что ты?! – спросил вконец растерявшийся Перовский. – Что?

Виткевич продолжал улыбаться.

– Перестань, – попросил Перовский. – Перестань! – крикнул во второй раз.

Кашлянул. Стал говорить тихо, без обычных своих прибауток.

– Мальчишка, юнош… Ты понимаешь, что натворил? Ничего не понимаешь, оттого и улыбаешься. Думаешь, мне тебя жаль? Нет. Мне дело твое жаль. Вот он, свидетель, – губернатор ткнул пальцем в кальян, – он свидетель рассуждений наших с тобою обоюдных. Об Азии, Востоке… Кому ты, арестант, нужен? Ну, отпущу я тебя, пошлю обратно в Орск. Азия-то – тю-тю… Не могу же я тебя, как думал недавно, в Бухарию посылать…

Иван вздрогнул. Перовский сделал вид, что ничего не заметил. Продолжал задумчиво:

– Кто наукою целого рода интересуется, да еще такого рода, как восточного, тому заговорщические побрякушки ни к чему. Значит, не Восток у тебя на сердце, а одна юношеская глупость. Только для чего? В романтизмы играть? А вот Восток… России Восток, ох, как знать надобно! А кто помогать ей в этом будет, как не ты? Ты ведь России должник за то, что она тебя таким искусным восточником сделала. Не криви, не криви лик! На Маслова кивать нечего да на Новосильцева с Розеном! Я о России говорю.

Перовский замолчал. Потом он поднялся – высокий, сутулый – и, забыв кальян, пошел к двери. Виткевич услышал, как губернатор вздохнул. Он шел медленно. Очень медленно, как будто дожидаясь чего-то.

«Сейчас он уйдет, и все будет кончено, – подумал Иван. – Все и навсегда».

– Василий Алексеевич, – сказал Виткевич чужим, скрипучим голосом, – выслушайте меня.

Перовский остановился и, не оборачиваясь, бросил:

– Говори. Слушаю я.

– Неужели вы, ваше превосходительство, могли хоть на один миг допустить мысль, что я действительно задумывал хоть одно из приписываемых мне злодеяний?

– А почему же нет? – оживился Перовский. – Почему нет?

– Вы ведь знаете меня…

– Да кто тебя разберет, – снова потухнув, ответил Перовский, – вон в глаза тебе смотришь, а там словно льдинки.

– То не моя вина.

Перовский обернулся.

– Почему ко мне не приехал, когда звал?

– Потому, что я видел рескрипт о моем аресте, вами подписанный: я не знал, как расценить это. То ли все, что было раньше, игра занимательная, то ли… Со мной в жизни достаточно наигрались. Даже смертный приговор играючи объявляли, для излишней острастки. Если вы знали уверенность души моей в том, что киргизы и афганцы братья наши, то как же вы могли подумать, что я бунт готовил, преследуя интересы одной лишь польской нации? Я бы стал готовить бунт, но не как поляк, а как человек, против несправедливости выступающий. Независимо от того, кто творит несправедливость: белый ли, желтый ли цветом кожи, католик ли, христианин иль мусульманин. Тиран в любом обличье тираном останется… А вы говорите – меня романтизмы привлекают… – Иван перевел дух. – Вы говорите, что теперь меня в Бухару пускать никак невозможно. Вывод для себя усматриваю: веры в меня нет. Чтобы к этому больше не возвращаться: я уже был в Бухаре. Попал там в руки английского резидента. И убежал от него, хотя сначала в Англию пробраться хотел, а оттуда уже в Польшу, чтобы с несправедливостью бороться… Но в степях, среди людей, среди азиатов, которые нам неизвестны, которых я полюбил всем сердцем, потому что они чисты, как дети, и умны, словно старики, – там я впервые no-настоящему понял, что все люди – братья. Там я понял, что нельзя одну нацию другой противопоставлять, поднимать над другими. И в этом, убежден я, великое мое счастье. Я вернулся, горел мечтанием всего себя России отдать в том, что постигнуть сумел. Так нет же! У нас все в заговоры игры играют, а друзья наши английские тем временем на Востоке своими делами занимаются!

Виткевич, не замечая того, кричал, стоя во весь рост.

– Человеческому роду, – продолжал он, – свойственно изменяться с годами. Слава богу, вы меня от романтизмов от всяческих избавили, разрешив заниматься тем, о чем я мечтал. Вы вольны верить или нет – жизни мне своей не жаль, она и так уже довольно сломлена. Мне жаль дела моего, того дела, которое и вам важнейшим представляется. И делаю это дело я не потому, что особую пристрастность к письменам арабским имею. Я верю свято, что придет время, когда всевышний сведет все народы в великом братстве, в равенстве, в любви и согласии. И не будет тогда разницы между поляком и русским, киргизом и афганцем. Цель жизни моей – доказать, что люди Востока, к которым многие светские господа с барским пренебрежением относятся, что люди Востока – братья наши. Не образом мысли, так сердцем своим, человеческим сердцем.

Виткевич оборвал себя и закончил сухо, так как хотел сказать все:

– Еще раз считаю долгом повторить: вы вольны в своей вере.

Кживицкого привезли к губернатору пять жандармов с шашками наголо. Так возили только самых опасных преступников. Трое жандармов остались у дверей, а двое вошли вместе с Кживицким в кабинет.

Перовский был отменно любезен. Предложил садиться, осведомился о здоровье, повел веселый разговор. Все в лице губернатора дышало неподдельным весельем.

Кживицкий осмелел и спросил:

– Господин генерал, а за что меня в каземат?

Перовский рассмеялся:

– Будет вам, mon general…

– Кто?

– Перестаньте, генерал. Я прекрасно знаю, что вы считаетесь генералом у заговорщиков.

Кживицкий уставился на него, ничего не в состоянии понять.

– Будет, генерал, – продолжал сыпать словами Перовский. – Чтобы от себя отвести подозрения, бросаете нам кость, вернее – косточку: своего помощника Виткевича. Он во всем уже признался. Виткевич всего-навсего ваш помощник, генерал Кживицкий. Вся идея бунта – ваша идея. И двадцать тысяч серебром ведь вы передали Фоме Зану, а не Виткевич? И иглу тоже сделали сами, чтобы меня оною меж лопаток проткнуть…

Кживицкий затряс головой.

– Г-г-господин, г-господин…

– Будет, генерал, будет! – рявкнул Перовский. – Давайте без водевильных сцен!

Давайте говорить, как генерал с генералом. Так будет вас достойнее. Если вы согласитесь вести разговор начистоту, я обещаю вам почетную смерть. В противном случае – повешение.

– Да нет же! – закричал Кживицкий и, повалившись с кресла на колени, прерывающимся голосом, глотая слезы, поведал Перовскому всю правду.

"…А посему следственная комиссия, соображая дело сие, нашла, что хотя мещанин Стариков донес со слов рядового Майера о злоумышленном заговоре некоторых из поляков; но они в том не сознались и по исследованию комиссии не открылось никаких обстоятельств, относящихся к их обвинению, почему 26 ноября определила: всех содержащихся по сему делу, кроме доносителя рядового Кживицкого, из-под караула освободить и употребить по-прежнему на службу.

Аудитор Слапагузов".

Вечером Виткевич зашел к Далю. Распахнув дверь кабинета, он остановился словно вкопанный. Рядом с Далем, около маленькой этажерки, сидел Пушкин. Позабыв все на свете, Виткевич бросился к поэту и с такой силой сжал его руку, что Александр Сергеевич даже поморщился от боли. Но в глазах у Ивана было столько счастья, что Пушкин, потерев пальцы, улыбнулся и указал Виткевичу на стул рядом с собой.

Даль быстро ходил вдоль книжных полок и ловким, заученным движением доставал попеременно толстые фолианты и тоненькие томики. Книгу он держал осторожно и ласково на большой ладони. Даль знал все свои книги чуть не наизусть. Ивана изумляло его умение мгновенно отыскивать нужное место и, в который раз уже, очаровывала манера Даля читать найденное. Пушкин тоже заслушивался его чтением.

Глаза у поэта делались большими, испуганными, словно у ребенка, ожидающего конца знакомой ему страшной сказки.

Виткевич никак не мог прийти в себя после столь неожиданного знакомства. Даль читал без устали, рассказывал свое, сыпал народными, солеными шутками.

Когда принесли чай, Даль спросил:

– Хочешь вкусного вина, Саша?

Виткевич поразился этому простому и обыденному имени: «Саша». Но в устах Даля, обращенное к Пушкину, оно показалось Ивану особенным, совершенно новым, исполненным необычайной ласковости.

– Спасибо, Володя, – ответил Пушкин, – не хочу. В горле курлыхтает.

– Не курлыхтает, а кургыхтает, – поправил его Даль, – но это плохое слово, неинтересное. Оно от птиц идет и от кошек. А я отчего-то кошек любовью не жалую.

Пушкин почесал кончик носа – широкого, чуть загнутого книзу.

– Молчу, молчу, с тобой в этом – спору нет.

Сели пить чай. Пушкину понравились голубые прозрачного фарфора чашки. Ручки гнуты наподобие девичьего бедра, рисунок такой тонкий, что пить из них казалось кощунством. Пушкин глотнул чаю, обжегся, сердито нахмурился, высунул язык и долго студил его.

– Кожа теперь лезть будет, – огорченно заметил он, – страсть как неприятно.

– Надо сметаной помазать, – предложил Даль. – Или пятак приложить, – пошутил Пушкин, – словно к синяку.

Обернулся к Виткевичу и спросил:

– А вы, говорят, лучший в России знаток Востока?

– Да что вы, Александр Сергеевич! – изумился Виткевич.

– Знаток, знаток, – кивнул головой Даль, – самый настоящий…

Пушкин подвинулся к Ивану и спросил:

– А ночью в пустыне страшно?

– Ежели один – так не очень.

Пушкин недоуменно посмотрел на Даля.

– Что-то не понимаю. Как это, один – и не страшно?

– Когда бежишь от людей, так одному лучше, Александр Сергеевич.

– А вы убегали?

– Ненадолго.

– Почему же ненадолго? Если бежать – так навсегда. Верно, Володя?

– Не знаю, не бегал, – улыбнулся Даль, – лучше его спроси.

– Верно я говорю, Виткевич?

– Избави бог навсегда убегать, Александр Сергеевич. Тоска убьет.

– А в песках очень тоскливо?

Виткевич вдруг рассмеялся. Пушкин обиженно отодвинулся. Потом вдруг лицо его из обиженного сделалось озорным, веселым.

– Я ведь не бегал, не знаю. А узнать необычайно интересно. Профессия такая – узнавать… И потом невыдуманное всегда интереснее вымысла, пусть даже самого увлекательного. Единственное исключение – сказки. Но сказку выдумывает не литератор – народ. А то, что создает народ, всегда великолепно.

– Люди Востока очень любят сказки, Александр Сергеевич. Я и ваши сказки киргизам и узбекам рассказывал. И, знаете, огромным успехом сказки пользовались.

Пушкин гордо посмотрел на Даля. Тот с доброй улыбкой – на Виткевича. Все враз рассмеялись.

– Что-то я в Азии у вас развеселился, – сказал Пушкин, – тут ветры волею дышат. Здесь Россию с обратной стороны видно. Кому как, а мне она отсель милее, чем с фасадов невских. Я тут музыку во всем слышу… Скажите, Виткевич, – спросил он, помолчав, – а восточные сказки на наши похожи? В манере сказывать их, в сюжетах?

– Я могу рассказать некоторые, Александр Сергеевич. Если пожелаете…

Пушкин сразу же приготовился слушать. Закинул ногу на ногу, оперся подбородком на кулак, прищурив глаза.

– Я расскажу маленькие сказки, хикаяты, как их называют таджики, персы и афганцы.

– Это что, вроде наших пословиц? – спросил Пушкин.

– Не совсем. Вот послушайте. Пришел раз человек к писцу. «Напиши мне письмо», – попросил. «Не могу, – ответил писец, – у меня нога болит». – «Ты что ж, ногой пишешь?» – «Да нет! Но все, кому я пишу, требуют, чтобы я сам пришел и прочел, что написано».

Пушкин рассмеялся.

– Чудесно! Просто чудесно! Еще, пожалуйста.

– Сидел однажды поэт, бедный, как и все поэты, рядом с жирным богачом. Спросил богач поэта, желая унизить: «Скажи мне, что отделяет тебя от осла?» Поэт измерил расстояние между собою и богачом и ответил; «Совсем немного. Один аршин».

Пушкин вскочил со стула, захлопал в ладоши.

Виткевич рассказывал сказки часа два, не меньше.

– Скажите, – спросил Пушкин, вдоволь насмеявшись, – а стихи? Стихи у них так же интересны?

– Да. Если не больше.

– Прочитайте, прошу вас.

– Хорошо. Я прочту стихи афганского поэта Казем-хана.

 
Вы меня же толкали в костер,
Дав соперникам выжать меня,
И когда я вас вел на простор,
Вы хотели быть выше меня,
А когда я по вашей вине
Сам в огонь обратился в огне, -
Мотыльками слетаясь ко мне,
Ненавидите вы же меня!
 

– Боже мой, какая прелесть, – сказал Пушкин.

– Еще два стихотворения Казема, – улыбнулся Иван, обрадовавшись тому, что Пушкин так заинтересовался афганскими поэтами.

 
О Шейста! Разве мудрость трудна?
Научись ты у солнца любить!
Цель одна и дорога одна -
Все блужданья нам впору забыть.
И не льсти, о Шейста, никому,
Слава сердцу и слава уму,
Если учат они одному:
Научись ты у солнца любить!
Мудрецу не нужна мишура,
Не прельстился фольгой золотой!
Для невежды и кукла мудра,
И зовет он ее – Красотой.
Сколько горя глупец перенес,
Принимающий куклы всерьез!
А мудрец потому-то и рос -
Не прельстился фольгой золотой.
 

Пушкин вытер слезы. Он долго молчал и качал головой, не открывая глаз.

– Это творения гения, Виткевич. Как же мало мы знаем! И как много есть такого, что мы должны знать! Спасибо вам, Виткевич. Теперь я буду вас всю жизнь помнить и волноваться за вас. Нет, не только за вас лично – за то чудесное дело, которому вы отдаете жизнь. Я хочу вам дать совет. Мне кажется, что ваше будущее – это будущее дипломата. Опасайтесь, Виткевич, опасайтесь! Вами будут расплачиваться, словно звонкой монетой: «Смотрите, какие мы! Как наши дипломаты Восток знают!» Но вспомните Грибоедова – правители умеют делать политическую игру кровью людской. Не это главное. Главное, чтобы человек не был подобен планете. По-гречески слово «планета» означает «бродяга». Человек творчества должен всего себя посвятить только одному делу. В творчестве планетой быть нельзя: светит, а не греет. Труд возвышает людей, служба портит. Чиновником в искусстве быть – почет малый…

– Александр Сергеевич, но мне не удастся изучать язык афганцев, узбеков и киргизов, если я не буду хотя бы внешне служить. Ведь не пустят меня на Восток просто так, для науки, литературы, истории…

Пушкин вздохнул. Развел руками и с горькой усмешкой переглянулся с Далем.

– Да, пожалуй, вы правы. Меня вот тоже никуда не пускают. Никак не пускают. По головке гладят да нежности словесные расточают… Ладно, будет об этом. Я вас хочу попросить как можно больше сказок и стихов собрать. Для меня, для «Современника». А потом подумаем – издадим альманах стихов и сказок народов восточных. Великолепно это может получиться! А сейчас почитайте-ка мне еще афганцев…

Виткевич провожал Пушкина к дому губернатора, Ночь была темная, безлунная. Уже около самого дома Пушкин резко остановился, потянул Виткевича за рукав и прошептал ему в ухо:

– А если новый Пугач объявится, вы с ним пойдете?

– Пошел бы, – ответил Иван твердо.

Пушкин сморщил лоб, сухо, отрывисто бросил:

– Прощайте, Виткевич.

Потом он сжал руку Ивана повыше локтя, хотел что-то сказать, но не сказал. Ушел.

Растворился в ночи, как будто и не было его рядом.