Текст книги "Волосатая обезьяна"

Автор книги: Юджин О'Нил

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

Сцена третья

Кочегарка. В глубине помещения смутно выделяются огромные чрева печей и котлов. Высоко над головою электрическая лампочка скудно освещает насыщенный угольною пылью тяжелый воздух, с трудом позволяя различать движущиеся в нем тени. Ряд людей, обнаженных до пояса, стоит перед дверцами топок. Они то и дело нагибаются и, не глядя по сторонам, загребают уголь лопатами, которые кажутся как бы частью их тел. Когда они открывают, с помощью тех же лопат, дверцы печей, из их круглых отверстий вырываются снопы ослепительного света и огня, причем ярко вырисовываются сгорбленные фигуры рабочих похожих на прикованных к топкам горилл. Кочегары работают ритмическими движениями, двигаясь на месте, как на оси, захватывая уголь из груд позади них и кидая его в пылающие пасти печей. Громоподобный и пронзительный грохот открывающихся и закрывающихся топок, скрежещущее звяканье стальных лопат и шум падающего угля оглушают непривычное ухо своим адским диссонансом. Но вместе с тем в работе чувствуется порядок, ритм, механическое повторение одних и тех же звуков, и над всем этим дьявольским гулом, над языками пламени, бросающего в воздух залпы своей освобожденной энергии, и над ревом огня в печах – раздается монотонная и беспрерывная пульсация машин.

При поднятии занавеса дверцы печей закрыты. Рабочие отдыхают. Один или двое из них сгребают рассыпавшийся уголь в более удобные кучи. Остальные стоят, утомленно опираясь на лопаты, и видны смутно.

Падди(откуда-то жалобным голосом). Когда же кончится эта проклятая вахта? У меня ноет спина. Я разбит и без сил.

Янки(с укоризной). Право, от тебя тошнит! Чего ты не ляжешь и не околеешь? Вечно хнычешь!.. Да ведь это пустяки. Я чувствую себя превосходно! Все это для меня – как хлеб и вода.

Откуда-то из мрака над головами слышен свисток – долгий, тонкий и резкий. Янки ругается, но без особенной злобы.

Опять этот проклятый механик щелкает своим кнутом. Думает, что мы бездельничаем.

Падди(злобно). Разрази его Бог!

Янки. Вставай, ребята! Игра начинается. Она проголодалась. Дайте ей еды! Сыпьте ей корм в брюхо! Ну-ка, ребята, все разом! Открывай!

При последнем слове Янки рабочие, повторяя его движения и готовясь занять удобную позицию, ударами лопат открывают, с оглушительным звоном, каждый свою печь. Раскаленный свет обливает их плечи, когда они нагибаются, чтобы взять угля. Ручейки черного пота бороздят их спины, которые становятся похожими на географические карты. Их напряженные руки кажутся в полуосвещенной кочегарке грудами мускулов.

Янки(считая нараспев и загребая без труда уголь). Раз – два – три!..

Его голос, покрывая адский шум, звучит как поощряющий клич командира в бою.

Вот это работа! Задай ей корму, ребята! Вместе, братцы, все за раз! Швыряй ей в брюхо! Пусть жрет вдоволь. Сыпь ей в хайло! Дай ей поработать челюстями! Сыпь ей в брюхо! Чувствуете, как она двигается, как пышит дымом? Скорость – вот ее имя! Задай ей угля, ребята! Он для нее, что вино. Пей досыта, малютка! Посмотрим, когда ты, наконец, лопнешь. Забирай поглубже, ребята. Дружней, дружней!..

Последнее слово служит рабочим как бы сигналом. Янки ударяет лопатою в дверцу и запирает ее. Все следуют его примеру. Впечатление получается такое, будто один огненный глаз за другим потухают в ряде последовательных ударов.

Падди(ворчит). У меня разбита спина. Ох, приходит мой конец!

Пауза. Затем снова безжалостный свисток – откуда-то из мрака над их головами. Со всех сторон слышны проклятия людей.

Янки(грозя кулаком по направлению кверху, говорит с презрением). Эй, вы там, полегче! Кто здесь командует? Вы или я? Когда я буду готов, тогда мы и будем работать. И не раньше, поняли? Когда я буду готов, – только тогда, ясно?

Голоса (одобрительно)

– Правильно!

– Покажи ему, Янки!

– Янки его не боится!

– Молодец Янки!

– Пошли его к дьяволу!

– Скажи ему, что он сволочь!

– Тюремщик поганый!

Янки(презрительно). Кишка у него тонка. Трус он, понимаете? Все механики – трусы. К дьяволу его! Шевелись, ребята. Мы отдохнули. Берись за лопаты! Задай ей корму! Задай ей перцу! Это не для механика с его свистком. Он не на месте. А вот мы – как раз. Надо кормить малютку. Ну, ребята, валяй!

Одним ударом он откидывает дверцу. Все следуют его примеру. В эту минуту входят первый и второй помощники механика; они появляются из тени слева, с Мильдред посредине между ними. Страшно побледнев, она тщетно пытается двинуться вперед и, кажется, вот-вот рухнет на землю; она вся дрожит от страха, несмотря на невыносимую жару; наконец, сделав над собой усилие, она отделяется от своих спутников и приближается к рабочим. Она оказывается как раз позади Янки. Все это происходит очень быстро, за спинами кочегаров.

Янки. Разом, ребята!

Он поворачивается, чтобы набрать угля, в тот самый момент, когда снова раздается звук свистка, приводящий его в бешеную ярость. В то время как рабочие, сделав пол-оборота, чтобы последовать его примеру, застывают при виде Мильдред в ее белом платье, Янки не поворачивается настолько, чтобы ее увидеть: его голова запрокинута назад, и он смотрит вверх, как бы пытаясь сквозь мрак разглядеть человека со свистком. Он размахивает над головою лопатой и, ударяя себя, подобно разъяренной горилле, другою рукою в грудь, громко кричит.

Заткни свою свистульку! Сойди сюда, жалкий трус в блестящих пуговицах! Сойди сюда, и я мозги из тебя вышибу! У, вшивый, вонючий пес, гнусный ублюдок! Ты будешь мне свистеть? Я тебе покажу свистеть! Я тебе череп в куски разнесу! Я тебе перекушу твое подлое горло. Я тебе спину сломаю, сволочь вшивая, жаба болотная, сукин…

Вдруг он соображает, что все на что-то смотрят позади него. Инстинктивно, как зверь, он поворачивается, с оскаленной, как у собаки, пастью и с животным хрипом в горле готовится к прыжку. Его губы оттянуты назад, оставляя открытыми зубы, а узкие глаза сверкают бешенством. Он замечает Мильдред – белое видение в ослепительном свете печей – и глядит на нее, застыв на месте. Она слушала его брань, парализованная ужасом; все ее существо как бы надломилось при соприкосновении с этим незнакомым ей, ничем не прикрытым, бесстыдным зверством. В то время как она смотрит на его страшные гориллоподобные черты, взгляд которых сверлит его череп, она испускает заглушенный крик и в ужасе отступает, закрыв лицо руками. Это движение выводит Янки из оцепенения. Его рот раскрывается, взор блуждает.

Мильдред(почти в обмороке, говорит прерывающимся голосом обоим механикам, которые поддерживают ее с двух сторон). Уведите меня! Уведите меня!.. О, какой мерзкий зверь!..

Она теряет сознание, и ее спутники торопливо ее уносят, исчезая во мгле, в глубине сцены. Слышно, как за ними захлопывается железная дверь. Ярость и бешенство снова охватывают Янки. Он чувствует, что его гордость уязвлена, что он оскорблен до глубины души. Он кричит диким голосом.

Янки. Будь ты проклята!..

Он швыряет изо всех сил лопату в только что закрывшуюся дверь. Лопата со звоном ударяется о сталь и с грохотом падает вниз на стальной пол. Сверху снова раздается долгий, раздражающий и настойчивый свисток.

Сцена четвертая

Помещение кочегаров. Очередная смена их, в которой Янки – старший, только кончила свою вахту и пообедала. Их лица и тела блестят после воды и мыла, но вокруг глаз, которых мытье на скорую руку не коснулось, остался ободок угольной пыли, придающий их чертам зловещее выражение. Янки же не мыл ни лица, ни тела. Он резко выделяется среди других своей закопченой и полной задумчивости фигурой, сидя впереди, точно копия роденовского «Мыслителя». Остальные курят трубки и смотрят на Янки, частью опасаясь с его стороны нового припадка бешенства, частью же забавляясь его настроением.

Голоса

– Он ничего еще не ел.

– Что с ним такое?

– Ей-богу, шеловек толшен кушать…

– Янки кормит печь, а себя забывает.

– Он даже не умывался.

– Он забыл.

– Гей, Янки, ты забыл помыться?

Янки(угрюмо). Ничего не забыл. К черту мытье!

Голоса

– Смотри, грязь так пристанет, что потом и не отмоешь.

– Она тебе под кожу въестся.

– Наживешь себе чесотку!

– Останутся пятна, как у леопарда…

– Как у плешивого негра…

– Ступай помойся, Янки!

– Ложись спать, Янки!

– Иди мыться, Янки!

– Иди помойся!

– Иди помойся!

Янки(укоризненно). Тише, ребята! Оставьте меня в покое. Не видите разве, что я пытаюсь думать?

Все(повторяя последнее слово с циничной насмешкой). Думать!

Это слово звучит у них как приведенный в сотрясение металл; кажется, будто глотки кочегаров – граммофонные трубы. Следует взрыв жесткого, лающего хохота.

Янки(вскакивает на ноги и вызывающе смотрит на людей). Ну да, – думать! Думать, – так я и сказал! Что из того?

Все молчат, пораженные его непонятной вспышкой при шутке, которую они повторяют не впервые. Янки снова садится, принимая прежнюю позу роденовского «Мыслителя».

Голоса

– Оставьте его в покое.

– Он зол, как пес.

– Еще бы ему не злиться!

Падди(хитро подмигивая остальным). Я-то знаю, почему он зол. Сразу видно. Я вам говорю: Янки влюблен.

Все(повторяя последнее слово с циничной насмешкой). Влюблен!

Это слово звучит у них как приведенный в сотрясение металл. Кажется, будто глотки кочегаров – граммофонные трубы. Следует взрыв жесткого, лающего хохота.

Янки(презрительно огрызаясь). К дьяволу любовь! Ненависть, вот что главное! Я ненавижу, – вы поняли?

Падди(философски). Нужно быть мудрецом, чтобы отличать одно от другого. (С возрастающей горькой иронией.) А я вам все-таки говорю, что это любовь. Что другое, кроме любви, могло заставить такую очаровательную даму, одетую в белое, как королева, спуститься по грязным лестницам в кочегарку?

Со всех сторон слышен злобный ропот.

Лонг(вскакивает на скамью и говорит с яростью в голосе). Это оскорбление! Она смеет нас оскорблять, эта развратная сука!.. И эти подлые механики! Какое право имеют они выставлять нас напоказ, словно мы вонючие мартышки в зверинце! Разве мы давали согласие на то, чтобы оскорбляли наше достоинство честных тружеников? Разве это написано в нашем судовом договоре?.. Но я знаю, в чем здесь дело. Я спросил у одного из лакеев, которые прислуживают пассажирам на палубе, и тот сказал мне. Ее отец – подлый капиталист, гнусный миллионер. Его мерзкого золота хватит, чтобы потопить это отвратительное судно! Половина всей подлой стали в мире – дело его рук. И это подлое корыто тоже ему принадлежит. И вы и я, товарищи, мы все – его рабы! Капитан, его помощники и механики – они тоже его рабы. А это – его подлая дочь: значит, мы и ее рабы. Она распоряжается на пароходе, и когда ей хочется посмотреть на нас, обезьян в клетке, ее ведут в зверинец!

Со всех сторон слышен ропот ярости.

Янки(мигает глазами и дико озирается). Послушай, ты не врешь? Это правда, что ты говоришь?

Лонг. Чистая правда. Мне сказал об этом сукин сын лакей, который ей прислуживает. Я вас спрашиваю, товарищи, неужели мы это так оставим? Неужели мы будем, как собаки, терпеть оскорбления? Нет такого права! Мы должны обратиться к суду. Есть закон.

Янки(с энергичным презрением в голосе). Закон?.. Чепуха!

Все(повторяя последнее слово с циничной насмешкой). Чепуха!

Эти слова звучат как приведенный в сотрясение металл. Кажется, будто глотки кочегаров – граммофонные трубы. Следует взрыв жесткого, лающего смеха.

Лонг(чувствуя, что почва ускользает у него из-под ног, делает последнюю, отчаянную попытку). Как граждане-избиратели, мы можем заставить наше подлое правительство…

Янки(с энергичным презрением в голосе). Правительство?.. Сволочь!

Все(повторяя последнее слово с циничной насмешкой). Сволочь!

Эти слова звучат как приведенный в сотрясение металл. Кажется, будто глотки кочегаров – граммофонные трубы. Следует взрыв жесткого, лающего хохота.

Лонг(истерично). Мы все свободны и равны в глазах Бога!..

Янки. Пусть к черту убирается Бог.

Все(повторяя последнее слово с циничной насмешкой). Бог!

Это слово звучит как приведенный в сотрясение металл. Кажется, будто глотки кочегаров – граммофонные трубы. Следует взрыв жесткого, лающего смеха.

Янки(с уничтожающим сарказмом). Эх ты, гниль. Ступай вон! Иди в Армию Спасения!

Все.

– Садись, болван!

– Замолчи, осел!

– Дурак проклятый!

– Болтун!

– Ишь, стряпчий какой нашелся. Законник!

Лонг исчезает.

Падди(продолжает начатую нить своих мыслей, как будто ее никогда и не прерывали). И вот она стояла там, позади нас, а помощник механика показывал ей на нас пальцем, совсем как проводник в зверинце: «Уважаемая публика! В этой клетке вы видите гориллу, подобной которой не сыскать даже в дебрях Африки. Мы жарим этих обезьян в их собственном соку, и, убей меня бог, некоторым из них это даже нравится. Они называют это: быть на своем месте!» (Смотрит исподлобья и с укоризной на Янки.)

Янки(испускает неопределенный звук, напоминающий рычание зверя). О!

Падди. А Янки начал ругаться и повернулся к ней, чтобы размозжить ей череп лопатой… Она посмотрела на него, а он на нее…

Янки(медленно). Она была вся в белом. Я подумал, что это привидение. Право!

Падди(с убийственным сарказмом). Нет: любовь с первого взгляда, – вот что это было. О, если бы вы видели, как ее нежная, бледная мордочка скорчилась от ужаса, как она закрыла лицо руками, чтобы не глядеть на него. Право, она словно увидела огромную волосатую обезьяну, сбежавшую из зверинца!

Янки(уязвленный, с яростным хрипом в горле). О!

Падди. Нежно влюбленный Янки поднял лопату, чтобы раздробить ей череп, но она, увы, уже скрылась! (По его лицу расплывается нечто вроде улыбки.) Ах, это было так трогательно, уверяю вас! На всем лежал отпечаток приятного уюта – можно сказать: домашний очаг в кочегарке.

Все разражаются громким хохотом.

Янки(смотрит на него угрожающе). Эй ты, там, заткни глотку, понял?

Падди(не обращая на него внимания, поворачивается к остальным). А она как схватится за рукав помощника механика, как бы прося у него защиты. (Стараясь подражать женскому голосу.) Ах, мой душка механик, поцелуй меня! Здесь так темно, а у моего папаши на Уолл-стрит куча денег! Покрепче прижми меня к себе, мой ангел, я так боюсь темноты, а мамаша моя на палубе строит глазки капитану!

Новый взрыв хохота.

Янки(угрожающе). Слушай, ты, старый колдун, ты, кажется, смеешься надо мною, а?

Падди. И не думаю смеяться. Я и сам хотел бы, чтобы ты ей проломил череп.

Янки(с дикой злобой). Я и проломлю ей череп! Проломлю, вот увидите! (Подходит к Падди и медленно говорит.) Послушай: так она меня и назвала – волосатой обезьяной?

Падди. Она посмотрела на тебя именно с таким выражением, хотя и не сказала этого слова.

Янки(зловеще улыбаясь). Волосатая обезьяна, да? Ну, конечно. Это верно, что она посмотрела на меня с таким выражением… Волосатая обезьяна! Это я-то, да? (Впадает внезапно в ярость, как будто Мильдред еще была перед ним.) Ах ты, бледнощекая дрянь! Ах ты, худосочная паскуда! Я тебе покажу, кто обезьяна! (Поворачивается к остальным и говорит голосом, в котором слышатся ноты тяжелого сомнения.) Понимаете, ребята, я только что стал ругать механика за его свистки, – вы слышали? – как вдруг вижу, что все вы на что-то смотрите; мне показалось, что кто-то хочет ударить меня сзади, и я повернулся, чтобы переломить ему лопатой спину. А она стоит тут, и свет падает на нее. Я так испугался, что вы меня в ту минуту одним пальцем могли бы с ног свалить, право. Я подумал, что это привидение. Она была вся в белом, словно в саване… Ведь вы все видели ее… Кто же может меня упрекнуть? А когда я пришел в себя, когда понял, что это просто девка, и увидел, как она смотрит на меня, тогда действительно – Падди прав – тогда меня и разобрало! Я никому не позволю издеваться надо мной! И я пустил в нее лопатой, но она уже удрала. (С бешенством.) Жаль, что не попал в нее. С удовольствием раскроил бы ей голову!

Лонг. И угодил бы на виселицу или на электрический стул… А эта подлая сука не стоит этого.

Янки. Плевать хочу на виселицу! Зато я бы с ней рассчитался. Вы думаете, я позволю ей так обходиться со мною? Вы меня еще не знаете. Еще никто не посмел меня оскорбить и уйти с целой головой – ни мужчина, ни баба… Но я еще доберусь до нее. Может быть, она еще раз придет.

Голоса. Нет, дудки, Янки: ты ее так напугал, что она целый год расти не будет.

Янки. Я ее напугал? Какого дьявола ей меня бояться? К черту? Разве она не такая же, как и я? Волосатая обезьяна, а? (С прежним самоуверенным хвастовством.) Я еще покажу ей, кто из нас лучше, если она сама этого не понимает. Я – на месте, а она нет, вот что! Я – живой, а она – падаль. Двадцать пять узлов в час – это я! Пароход везет ее, но я двигаю этот пароход. Она только груз. Да! (Вдруг его снова охватывает смущение.) А как она потешно выглядела, черт меня подери! Видели вы ее руки? Бледные и худые. Кости просвечивают. А лицо – белое, как у покойницы. А глаза – словно она увидела привидение. Это меня-то? Еще бы: ведь я – волосатая обезьяна! Привидение, да?.. Посмотрите-ка на эту ручку! (Он протягивает правую руку, сгибает ее в локте, и на руке вздуваются огромные бицепсы.) Я мог бы взять ее одним мизинцем и разломить пополам. (Снова понижает тон.) Послушайте, кто она такая? Что она такое? Откуда она взялась? Кто ее сделал? Как она осмелилась так смотреть на меня? Я ее не понимаю! Это для меня что-то новое… Для чего создана такая баба, а? Она не на месте, понимаете? (С возрастающей злобой.) Но я знаю одно. Ладно, ладно! Вы можете пари держать на последнюю рубаху: я все-таки с ней рассчитаюсь. Я ей покажу! Она думает, что я… Она думает, что вертит шарманку, а я буду плясать на цепочке… Я с ней посчитаюсь! Пусть только она еще раз сойдет сюда, и я брошу ее в печь! Пусть помогает двигать пароход. Она бы не дрожала тогда! (Улыбается, оскалив рот, страшной улыбкой.)

Падди. Нет, она уже больше не придет. С нее достаточно одного раза, уверяю тебя. Теперь, я так полагаю, она лежит в постели, и десяток докторов и сиделок возятся вокруг нее. Они пичкают ее лекарствами, чтобы выгнать из нее испуг, который ты в нее вогнал.

Янки(растерянно). Ты думаешь, что она из-за меня заболела? Только оттого, что на меня взглянула, а?.. Волосатая обезьяна, а? (С неописуемой яростью.) Я ей покажу! Я с ней рассчитаюсь! Она на колени станет и будет просить у меня прощения, или я ей морду набок сворочу. (Грозит кулаком кверху и ударяет себя другой рукой в грудь.) Я тебя найду! Я доберусь до тебя, слышишь! Я отплачу тебе, будь ты проклята!.. (Бросается к дверям.)

Голоса

– Держи его!

– Его пристрелят!

– Он убьет ее!

– Вяжите его!

– Держите его: он взбесился!

– Вот черт! Силища-то какая!

– Вали его!

– Берегись, убьет!

– Хватай его за ноги!

Все группой наваливаются на Янки и после долгой борьбы прижимают его к полу.

Падди(один не принимавший участия в свалке). Держи его, пока он не остыл. (Укоризненно.) Эх, Янки, такой большой ты и такой дурень! Ну стоит ли обращать внимание на то, что скажет о тебе эта сука или подобные ей, без капли красной крови в жилах?

Янки(кричит в бешенстве из-под кучи навалившихся на него тел). Она меня оскорбила! Она посмела меня оскорбить! Но я с ней рассчитаюсь! Я найду ее! Слазьте с меня, ребята! Что вы навалились на меня! Дайте встать! Я ей покажу, кто обезьяна!

Сцена пятая

Три недели спустя. На углу Пятой авеню и одной из Пятидесятых улиц. Прекрасное воскресное утро, еще усиливающее блеск чистого, нарядного и широкого проспекта. Снопы мягкого солнечного света; легкий, приятный ветерок. В глубине сцены – два огромных зеркальных окна: на углу – ювелирного магазина, а рядом с ним – магазина меховых вещей. В обоих предметы невиданной роскоши, порождающие танталовы муки. Витрина ювелира сверкает бриллиантами, изумрудами, рубинами и жемчугом, украшающими тиары, короны, браслеты и ожерелья. На каждой драгоценности висит громадный ярлык с обозначением баснословной цены. То же самое в окне меховщика, где пышные шкуры и головы всевозможных зверей скалят на прохожих зубы. Общее впечатление заднего плана – великолепие, изуродованное и опошленное торгашеством и резко дисгармонирующее с ласкающим светом на самой улице.

Янки и Лонг направляются, вызывающе посматривая кругом, с правой стороны сцены налево. Лонг в штатском; в воротничке его рубахи – маленький темный галстук, а на голове – каскетка. Янки в тех же грязных коленкоровых штанах. На нем кочегарское кепи с черным острым козырьком, надетое набекрень. Он уж несколько дней не брился, и вокруг его диких, озлобленных глаз – как и у Лонга, но в меньшей степени, – ободок угольной копоти. Оба колеблются, останавливаются, покачиваясь, на углу и глядят вокруг себя с выражением напускного презрения.

Лонг(с ораторским жестом). Ну вот, мы здесь. Пятая Авеню. Их, так сказать, частная собственность. (С горечью.) Мы вторгаемся на чужую территорию. Пролетарии, не топчите траву!

Янки(тупо). Что ты врешь, я не вижу никакой травы. (Смотрит на тротуар.) А как чистенько, а? Прямо хоть садись на панель яичницу есть. (Внимательно осматривается.) А где же все эти накрахмаленные франты, о которых ты говоришь, и женщины – ее отродье?

Лонг. В церкви, будь они прокляты! Просят Христа дать им еще больше денег.

Янки. В церкви? Я когда-то тоже ходил в церковь, ребенком. Отец и мать заставляли. Сами они никогда не ходили. У них по воскресеньям всегда голова трещала с похмелья. (Слабо усмехается.) Ну и дрались же они! В субботу вечером, как только слегка хлебнут, такие, бывало, матчи устраивают, что куда до них боксерам в цирке! Не осталось в целости ни одной ножки ни в столах, ни в стульях. А перестанут друг с дружкой драться, так оба на меня набросятся ни за что, ни про что. Вот тогда-то я и научился терпеливо переносить побои. (С хвастливой удалью.) Я – осколок гранитной скалы, понимаешь?

Лонг. А твой старик тоже был моряком?

Янки. Нет. Работал грузчиком. Я сбежал, когда моя старуха околела от белой горячки. Тогда я пошел в кочегары. Вот это значит быть на месте. Остальное ничего не стоит. (Снова оглядывается кругом.) Я никогда ничего такого не видел. Ведь я вырос на берегах Бруклина. (Глубоко вбирает воздух в легкие.) А здесь, право, недурно!..

Лонг. Недурно? Я думаю! Ведь мы за все это платим своей кровью и потом, если хочешь знать!

Янки(с внезапным отвращением). А ну их к дьяволу! Я не вижу никого из ее породы. Меня тошнит от всего этого. Все это не на месте. Послушай, нет ли тут поблизости пивной? Пойдем, хлопнем, а? Здесь все так чисто, нарядно и тихо, что мне рвать хочется.

Лонг. Подожди – увидишь.

Янки. Я никого не жду. Я должен двигаться. Скажи, пожалуйста, зачем ты меня сюда привел? Смеешься надо мною, что ли?

Лонг. Ведь ты хочешь с нею посчитаться, так? Ты все время твердишь об этом с тех пор, как она тебя оскорбила.

Янки(бешено). Ну да, хочу! Разве я не пытался добраться до нее в порту? Разве я не прокрался на сходни и не ждал ее? Я хотел ей плюнуть прямо в ее бледную морду. Прямо в глаза! Мы тогда были бы квиты, понял? Но черта с два доберешься до нее! Там стояла целая армия шпиков и ищеек. Они моментально меня выставили. Я так ее и не видел. Но помяни мое слово: я еще рассчитаюсь с нею. (С яростью.) Вшивая шлюха! Она думает, что это ей так сойдет!.. Шалишь, я тебе покажу! Я найду способ!

Лонг(с отвращением, поскольку он решается его выказать). Для того-то я и привел тебя сюда. Но ты смотришь на дело неправильно. Ты говоришь так, как будто весь вопрос в твоих личных счетах с этой подлой бабой. А я хочу тебя убедить, что она всего лишь представительница своего класса. Я хочу разбудить в тебе классовую сознательность. Тогда ты поймешь, что не с ней, а со всем ее классом надо бороться. Их целая шайка, ослепи их дьявол!

Янки(воинственно плюет на руки). Чем их больше, тем веселее! Подавай их всех сюда! Только бы мне развернуться. Тащи сюда всю кучу!

Лонг. Ты их всех увидишь, – потерпи минутку, – когда они выйдут из церкви. (Поворачивается и замечает витрины обоих магазинов.) Разрази меня гром! Глянь-ка сюда!

Оба идут вглубь и смотрят в окно ювелира.

Лонг(впадая в ярость). Ты взгляни только на эту мерзость! Посмотри на эту мерзость! Посмотри на эти подлые цены – любая штука стоит больше, чем вся наша команда получает за десять рейсов, обливаясь кровью и потом в кромешном аду. А эти сволочи-капиталисты покупают на заработанные нами деньги блестящие висюльки. Любая из них могла бы прокормить голодающую семью целый год.

Янки. Брось сырость разводить! К дьяволу голодающую семью! Того и гляди, ты сейчас пойдешь собирать на голодающих. (С наивным восхищением.) А знаешь, эти вещички, право, красивы. Вот если бы заложить такую штучку: какую уйму денег дадут. (Снова впадает в тоскливое настроение и отворачивается.) К дьяволу! На кой черт они годятся? Они так же, как и она, – не на месте. (Делает жест, как бы предавая витрину ювелира вечному забвению.) Все это выеденного яйца не стоит, понял?

Лонг(перешедший к окну меховщика, говорит возмущенно). И это тоже ничего не стоит, – все эти беззащитные и безвредные животные, убитые для того, чтобы она и ей подобные могли согревать свои подлые носы.

Янки(пристально смотрит на что-то в глубине окна, обнаруживая вдруг непонятное волнение). Глянь-ка сюда! Посмотри на это! Обезьяний мех – две тысячи монет! (С ошеломленным видом.) Неужели это действительно обезьяний мех? Какого дьявола…

Лонг(с горечью). Будь уверен – самый настоящий. (Со злобным юмором.) За шкуру волосатой обезьяны они этих денег не заплатят, хотя бы ты им отдал в придачу и голову, и тело, и душу.

Янки(сжимает кулаки и бледнеет; его охватывает ярость, как будто обезьянья шкура в окне выставлена единственно с целью его оскорбить). Прямо мне в лицо плюют! Сволочь! Я ей покажу!

Лонг(волнуясь). Служба кончилась. Вот они выходят, подлые свиньи. (Смотрит на Янки, голова которого уходит в плечи, словно он чувствует какую-то неловкость.) Спокойно, товарищ! Возьми себя в руки. Помни: сила сама себя губит. Насилие – не наше орудие. Мы должны добиваться наших прав мирным путем – объединением голосов пролетариев всего мира.

Янки(с бесконечным презрением). К дьяволу голосование! Голосование – забава, понял? Это занятие для баб! Пусть они и голосуют.

Лонг(еще более встревоженный). Спокойствие, товарищ! Относись ко всему с должным презрением. Наблюдай за этими отвратительными паразитами, но сдерживай себя.

Янки(раздраженно). Пошел прочь от меня! Ты – трус, вот ты кто. Сила – это я! Кулаки мои готовы когда угодно!

Толпа выходит из церкви справа, двигаясь медленно и торжественно: все держат головы прямо, не оглядываясь по сторонам, и разговаривают бесстрастными, гнусавыми голосами. Женщины – с накрашенными губами, напудренные и нарумяненные, крикливо одетые во множество тряпок. Мужчины – в визитках и цилиндрах, с палками и моноклями. Процессия ярких марионеток, – тем не менее она скрывает в себе что-то неумолимо страшное в своем механическом небытии.

Голоса

– Ах, как он хорош, наш преподобный Каиафа! Он такой искренний!

– О чем была проповедь? Я все время спал…

– О социалистах, дорогой, и о том ложном учении, которое они распространяют.

– Надо устроить благотворительный базар…

– И пусть каждый пожертвует один процент от своего подоходного налога.

– Ах, какая оригинальная идея!

– А выручка пойдет на ремонт алтаря…

– Нет, это уже делали несколько раз.

Янки(смотрит то на одного, то на другого, оскорбительно фыркая им в лицо). Гм!.. Гм!..

Но те не обращают на него внимания, далеко обходя то место, где он стоит.

Лонг(сильно испугавшись). Брось, говорю тебе!

Янки(злобно). Пошел прочь! Проваливай к своей бабушке, если боишься. (Делает наглое лицо и, намеренно столкнувшись с одним из мужчин, смотрит на него вызывающе.) Ты чего толкаешься? Думаешь, вся земля твоя?

Джентльмен(холодно и высокомерно). Пар-дон!

Он даже не посмотрел на Янки и проходит мимо, как будто даже и не заметил его. Янки ошеломлен.

Лонг(быстро подбегает к Янки и хватает его за рукав). Послушай! Уйдем отсюда! Я вовсе не это думал. Сейчас сюда слетятся сволочи-фараоны!

Янки(в бешенстве толкает Лонга, который растягивается во весь рост). Пошел к дьяволу!

Лонг(встает на ноги и кричит пронзительным голосом). Я лучше уйду! Я этого не ожидал. И что бы ни случилось, помни, вина не моя! (Исчезает влево.)

Янки. А ну тебя к дьяволу! (Он приближается к одной из дам со злобной гримасой и подмигивает ей.) Алло, душка! Как ты поживаешь? Не занята сегодня ночью? Я знаю один старый котел там, в доках, где мы могли бы поспать до утра!

Дама проходит мимо Янки, даже не взглянув на него и нисколько не изменив своей важной походки. Янки обращается к остальным, вкладывая в интонацию своей речи всю силу своего презрения.

Господи помилуй, что за рожи! Вы бы лучше закрылись, а то лошади из-за вас взбесятся! Посмотрите-ка на эту рыжую: точь-в-точь как пароходная труба – белая и красная… И какая нарядная! Совсем как покойники, приготовленные для погребения. Пошли прочь! От вас глазам больно. Вы – не на месте, поняли? Взгляните-ка на меня! Не смеете, а? Я – на месте, поняли? (Указывает на строящийся небоскреб и продолжает хвастливым голосом.) Видали вон эту громадину? Видали этот стальной остов? Сталь – это я! Вы думаете, вы – живые? Вы – падаль! Вы думаете, что чего-нибудь стоите? Врете! Я – в корне всего! Я – подъемная машина, втаскивающая наверх рельсы! Я – железо, и пар, и дым, и все остальное! И все это движется, все поднимается на двадцать пять этажей вверх, и я – на вершине всего и в начале всего: я движение! Вы дохлые, вы не двигаетесь. Вы волчки, которые я завожу, чтобы посмотреть, как вы вертитесь. Вы – отбросы, поняли? Вы – помои, зола, которую мы выкидываем за борт. Ну, что вы скажете?

Видя, что толпа его по-прежнему не замечает, он впадает в еще большую ярость.

Сволочи! Свиньи! Шлюхи! Суки!

Он поворачивается к мужчинам и с умыслом сталкивается с ними, но тех это нисколько не выводит из равновесия; скорее наоборот: после каждого столкновения Янки сам отскакивает от них. Он рычит, как зверь.

Прочь с дороги! Пошла вон, слякоть! Смотри, куда ступаешь: ослепла, что ли? Убирайтесь отсюда! Давай драться, а? Почему не хочешь драться? Надевай перчатки! Не будь трусом, эй ты! Лучше дерись, а то я тебе шею сверну!

Но джентльмены и леди по-прежнему остаются невозмутимыми и отвечают ему поочередно с напускною, механической вежливостью:

– Пар-дон! Пар-дон!

Вдруг у окна меховщика раздается возглас одной из женщин, и все перебегают к витрине.

Женщина(в экстазе, задыхаясь от восхищения). Обезьяний мех!!!

Все(повторяют за нею хором, тоном преувеличенного восторга). Обезьяний мех!!!

Янки(в безумной ярости, словно он получил удар в лицо, откидывает голову назад резким броском). Теперь я вижу тебя, тварь в белом! Я вижу тебя, бледная потаскуха! Волосатая обезьяна, да? Я тебе покажу волосатую обезьяну!