Текст книги "Летний свет, а затем наступает ночь"

Автор книги: Йон Стефанссон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

Текла и человек, который не мог подсчитать рыб

Нам давно ясно, что дни вязальни уже позади, и, вероятно, никогда не было иного основания для ее деятельности, чем пари двух шутников-политиков: вот вам еще одна причина голосовать за Прогрессивную партию, да у нас и фантазии нет поступать иначе. Однако вопреки законам экономики бизнес у Астронома всегда шел хорошо, но потом появилась чертова латынь, за ней звезды, небо между ними, множество писем со всего мира и так далее. И вязальня больше не имеет значения, и не важно, писать слово с большой или маленькой буквы; как известно, все заканчивается: жизнь человека, жизнь народа, станки уехали в другую деревню, и солнце теперь проникает в пустой зал вязальни; проходя мимо, мы непроизвольно отворачиваемся: мало что представляет такое же печальное зрелище, как дом, в котором когда-то бурлила жизнь, но теперь он пуст, это наводит уныние, никто там не посещает туалет, никто не открывает окна. Десять рук были за то, чтобы перенести преферанс из общественного дома в вязаль-ню; Кьяртан предлагал поставить в зале на первом этаже теннисные и бильярдные столы – так он хотел привнести немного оживления в долгие зимы; Давид указал на отсутствие общественной библиотеки: никуда не годится использовать в качестве публичной школьную; Валли настаивал, чтобы дом стал фитнес-центром; Хельга была согласна с Кьяртаном, но добавила компьютеры, игровые автоматы, журналы; в идеях не было недостатка, но пока одни (большинство) довольствовались идеями, другие сделали шаг вперед: вдруг появилась Элисабет, принесла ведро краски, молоток, гвоздодер, лестницу. Было это в начале мая, месяца через четыре после того, как Маттиас вышел из автобуса: на его письменном столе жужжал компьютер, Кьяртан с Давидом занимались своими делами, и все на складе пришло в равновесие, однако никто не хотел задерживаться там после наступления темноты; но теперь Элисабет с молотком, гвоздодером, ведром краски, лестницей, удары раздаются целыми днями и вечерами, мешая окрестным жителям смотреть телевизор. Элисабет сама не красила, попросила Йонаса; как ты хочешь, чтобы я покрасил стены, спросил он так тихо, словно дышал, а не говорил, на твое полное усмотрение, ответила она, Йонас вынул руки из карманов, улыбнулся в пол и принялся за работу. На выполнение задания ушло лето, он являлся к шести утра, щеки еще пухлые после сна. Торгрим забирал его незадолго до девяти и снова привозил назад около пяти, Йонас красил до позднего вечера; просто удивительно, что можно превратить стену в нечто живое, но мы нередко проводили время за подсчетом птиц, которые тысячами летают на внешних стенах: спускаться к дому теперь одно удовольствие, особенно зимой, когда небо не балует нас птицами, время не движется из-за темноты и из кранов почти не течет вода. А птицы на бывшей вязальне настолько живые, что соседский кот, рыжий бес, лишивший нас немалого количества птиц, первые недели снова и снова кидался на стену и так повредил голову, что больше не вернулся к охоте – вот и говорите после этого, что искусство не влияет на жизнь. Но Элисабет сама орудовала гвоздодером, тянулась за пилой, откладывала в сторону дрель; некоторые не выдерживали наблюдать, как женщина в одиночку управляется с такими инструментами, приходили и спрашивали, не нужно ли ей помочь. На что Элисабет отвечала: да, можно раздеться, мне лучше всего работается в присутствии обнаженных мужчин, особенно с эрекцией; либо говорила: непременно, мне как раз нужны малосильные, будешь держать стремянку; или же: спасибо, приготовь кофе и сходи за газетой. Некоторые женщины судачили: подумаешь, одно высокомерие и промежность, и что эти мужики предлагают ей помощь, большинство ведь женаты, их дома ждут дела, нужно доделать край крыши, покрасить ее, заменить оконный косяк, им бы о своем заботиться, а не бегать в этот дом с вожделением, не пялиться на ее грудь. Тем не менее Элисабет помогал Йонас, Симми копался в электричестве и иногда в разговоре упоминал о бывшей жене Астронома, каменщик Асбьёрн, тот самый Аси, пришел с мастерком: ему не свойственно отчаяние, он из тех, кому сложно увидеть в жизни негатив, улыбка почти не сходит с его лица, из-под фуражки, тяжелой, как водолазный шлем, из-за высохших цементных пятен. Быстро же ты навела здесь порядок, сказал он, ставя в угол мешок цемента, но еще многое предстоит, ответила Элисабет, скажи мне, что здесь будет, и я стану самым популярным в деревне, ты и так самый популярный, но все равно скажу: я собираюсь открыть ресторан, – вот так мы об этом узнали.

Едва ли можно было придумать идею хуже: десятеро поднялись в радостном ожидании, предрекая верное банкротство, а мы, жаждущие больше жизни и движения, тяжело и безнадежно вздыхали: плиты ведь в каждом доме, некоторые даже ультрасовременные, у людей кулинарные книги и тетрадки с рецептами, их вырезают из газет, переписывают из журналов, нет никакой потребности в кафе или ресторанах, в закусочной на заправке всегда можно съесть хот-дог, сэндвич, гамбургер и картошку фри, и как только банк дал Элисабет кредит на такой необдуманный поступок, о чем думал Бьёргвин, почему согласилась Сибба, ведь Элисабет, черт возьми, потерпит неудачу, банкротство, разочарование, впадет в депрессию, возможно даже уедет из деревни, со своей грудью и походкой, десять радостных рук – одному смешно, а другому к сердцу дошло.

Само собой.

В пятницу четвертого сентября 1998 года Элисабет открыла свой ресторан. За несколько дней до этого она приставила к дому лестницу, взобралась на нее с мощной дрелью и начала демонтировать поблекшую от непогоды вывеску: ВЯЗАЛЬНЯ. Грустный момент, даже Аси вдруг почувствовал, что фуражка тяжела. Элисабет повесила в киоске объявление, мол, в такой-то день в такое-то время она демонтирует буквы, а Йонас напишет название ресторана на стене дома, того самого дома, история которого много лет назад началась с бутылки водки двух депутатов. По объявлению перед вязальней собралась небольшая группа, и кто-то спрашивает, а это действительно необходимо, Элисабет, что, переспрашивает она, снимать вывеску, уточняет спрашивающий, это так грустно, для чего нужно новое название, зачем все менять? Потому что Земля вертится, отвечает она и снова берется за дрель, но тут по склону на велосипеде спускается Гауи, на большой скорости, он крепко держит руль, ибо асфальт неровный, а человеческая жизнь хрупкая.

два

Гауи получил диплом юриста; тот, кто большими способностями не отличается, но у кого хорошо подвешен язык, идет на юрфак, иногда говорит он, усмехаясь. Гауи – брат Аси, уехал в Рейкьявик еще во время учебы в гимназии, мы думали, что навсегда, будет приезжать в деревню только в гости, и он тоже так думал, но человек лишь предполагает. Гауи открыл в Рейкьявике юридическую фирму, работал за десятерых, был прагматичен и расчетлив, через восемь лет обзавелся животиком и шестью сотрудниками, коттеджем в триста квадратных метров, сетью гольф-клубов и джипом, затем что-то случилось, и за год он все пропил – это быстро делается. Жена, ее зовут Герд, осталась, однако, ему верна, хотя некоторое время была на грани; у них двое детей, они переехали в деревню после терапии, полная глушь, сказал Гауи, клонит в сон, если просто по ней проехать насквозь, но хорошее место, чтобы восстановить душевное равновесие, обрести покой; они сняли девяностометровую квартиру в подвале у Аси. И сколько я должен тебе платить, спросил Гауи решительно, поскольку ничто не жжет так, как жалость к бедным; он устроился рабочим в электрическую компанию, его жена получила полставки в молочном цехе и обещание сполна заработать осенью на скотобойне, если ей понадобится; просто удивительно, сколько можно пропить и накопить долгов за год.

АСИ. Вы будете платить мне, рассказывая по одной истории каждый субботний вечер: она должна будет длиться не меньше пятнадцати минут и все это время удерживать мой интерес.

Не дурачься, Аси, сказал Гауи. Если тебе не удастся выполнить названные требования, вы заплатите за месяц сорок тысяч. Я на такое не согласен. Ладно, пусть история длится двенадцать минут, но, повторяю, она должна удерживать мое внимание. Это унизительно. Ну хорошо, остановимся на пятнадцати минутах. Нет, Аси, я профукал все шансы, всего лишился, разрушил много хорошего, пил как свинья, вел себя как неудачник, изменял, бил детей, признаю, однако тебе нет необходимости вести себя со мной как с голодранцем, я собираюсь начать новую жизнь, и там нет места для жалости к бедным. Ты неправильно понял, сказал Аси, глядя на свои толстые короткие руки, грубые от работы, сухие и потрескавшиеся от цемента. Все я правильно понял, я хочу платить за квартиру, и точка. Ты и будешь платить – пятнадцатиминутной историей каждый субботний вечер. Это я называю жалостью к бедным, сказал Гауи, и почему ты, черт возьми, насмехаешься. Я не насмехаюсь, я только улыбался. А я называю это насмешкой, сказал Гауи раздраженно. Ну называй насмешкой, если хочешь, только ты все неправильно понял, смотри, мне сорок два года, с тех пор, как умер папа, а мама переехала в дом престарелых, я живу один, у меня хорошая зарплата, и все есть, даже ценные бумаги, но иногда мне вечерами одиноко, особенно в выходные, с другими вечерами порядок, я тогда усталый после работы, но вечерами в выходные очень трудно, пятничными вечерами тоже, они напоминают о пустых комнатах, пустых стульях на кухне, такие условия аренды должны попросту обеспечить мне компанию на некоторое время. Я не знал, сказал Гауи. Что не знал? Что ты одинок. Я не одинок, мне просто иногда скучно по вечерам, и тогда я частенько выхожу прогуляться по деревне и вижу, как семьи собираются перед телевизором или за кухонным столом, мне надоели эти прогулки, и вы избавите меня от них, если выполните эти условия.

Гауи и Герд снимали цокольный этаж уже почти два года и понимали, как трудно бывает рассказывать пятнадцатиминутную историю, удерживая внимание Аси, иногда история и вовсе не удавалась, но со временем истории сочинялись свободнее, они стали длиннее, и Аси ждал их с нетерпением, иногда даже они все, жизнь повернулась светлой стороной. Аси переехал в подвал, а семья наверх, Гауи покинул электрическую компанию, где его, скверного рабочего, терпели по доброте душевной и из-за Аси, но люди выспрашивали у него юридические подробности, когда не хотели беспокоить главу администрации Гудмунда, у того и без них есть над чем подумать, и дело дошло до того, что супруги открыли в деревне адвокатско-аудиторскую фирму, берутся за дела отовсюду, иногда даже из Рейкьявика, но о возвращении в столицу никогда не задумывались, даже дети, здесь, знаете, хорошо жить, если вы выносите немного-людие, в маленьких местах жизнь иногда кажется больше. Вино – единственная тень в жизни Гауи, правда, он не пробовал его девять лет, но иногда его охватывает такой страх от воспоминаний, что он ложится в постель и лежит неделю, неотрывно глядя перед собой, домашние крадучись ходят вокруг, мы замедляем скорость, проезжая мимо. Это единственная тень, но приходит время, и дети идут в гимназию, их комнаты пустеют, и редко поднимается пыль. Жизнь, однако, постоянно в движении, она не собирает пыль, – однажды все превратится в воспоминание, и ты умрешь.

три

Гауи едет вниз по пологой дороге, она изгибается мимо вязальни, которая сейчас превращается в ресторан; какое удовольствие ехать быстро, но он крепко держится за руль, потому что жизнь – это легко рвущаяся нить. Элисабет на стремянке с дрелью в руках, на трехметровой высоте, стоит довольно мягкий августовский день, ягоды уже созрели, мы ведрами собираем их на горных склонах и в небольших долинах с поросшими травой руинами и тысячами травинок, пишущих свои символы в воздухе. Гауи уверенным движением останавливает велосипед, ведет его между людьми, которые собрались посмотреть, у большинства – обеденный перерыв, над ними нависла печаль: Элисабет демонтировала часть прошлого, она в синих джинсах, в развевающейся клетчатой блузе, темные волосы спадают на воротник. Гауи останавливается у стремянки, рассматривает буквы, которые Элисабет успела снять, – они прислонились к стене, усталые и сбитые с толку, потерявшие цель; она как раз откручивает А, он поднимает взгляд, смотрит под блузу, на голую спину, однако на Элисабет, по счастью, черный топ, и Гауи может без смущения смотреть и дальше – лучше ведь смотреть на того, с кем разговариваешь; было бы, конечно, замечательно увидеть также голую женскую спину, и едва ли в этом есть что-то неправильное. А что делать с буквами, спрашивает Гауи, стараясь перекрыть дрель. Сначала Элисабет ничего не отвечает, справившись с А, спускается, протягивает ему букву, снова поднимается, у нее сильная челюсть, с такой челюстью не пойдешь на конкурс красоты. Гауи повторяет вопрос, и Элисабет наконец говорит: я об этом еще не думала, пусть пока полежат в кладовке. Знаешь, я хочу их купить. Элисабет отрывается от Л, долго смотрит вниз, длинные волосы спадают на лицо и закрывают его, словно она на минуту отступила в вечернюю темноту, затем Элисабет произносит: десять тысяч за букву. Десять тысяч, кричит Гауи, обводя взглядом присутствующих, ни стыда ни совести! Двенадцать тысяч, объявляет Элисабет, ого-го, кричит Гауи, вскинув руки, полчаса спустя Аси везет буквы в их семейный офис, где братья крепят их на стену, а Элисабет велит Йонасу взобраться на стремянку с ведром краски, и он пишет на стене дома желтыми буквами: ТЕКЛА.

И вот они открылись.

Разумеется, для нас это событие: раньше здесь никогда не было ни кафе, ни ресторана, только закусочная кооперативного общества с жаровней, чтобы пойти туда, не нужно наряжаться, так что такая возможность приодеться у нас выдавалась до боли редко: между смертями и балами могли пройти месяцы; а Элисабет открыла ресторан. Повесила объявление в кооперативном обществе – «Текла» откроется в пятницу четвертого сентября, Давид будет играть для посетителей на скрипке и губной гармошке, заказ столика по телефону 434-14-05, – а внизу разместила меню и карту вин. Нам очень понравилась еда – баранина, свинина, птица с неожиданным, иногда экзотическим гарниром, но чашу весов склонила винная карта: только два года, как в деревне открылся винный магазин, а тут суперновинка – возможность заказать вино в заведении; от радости у нас кружилась голова: напьемся, черт возьми! В первый вечер ресторан был полон, даже кое-кто из мужланов пожаловал, отмокнув в ванне, полив себя лосьоном и одеколоном, чтобы избавиться от вони хлева и овчарни; Давид сидел на высоком стуле, грустно дул в губную гармошку, легким движением проводил по струне скрипки, – мы и не знали, что он умеет играть на скрипке, у играющих на скрипке сердце больше, чем у других. Замечательный вечер. За горами спал ветер, после тирании летнего сияния постепенно возвращались звезды, весной мы обретаем пение птиц, но теряем свет звезд, осенью наоборот. Что же лучше? Птичья песнь, похоже, соткана из радости, предвкушения, но также из печали, она поселяется в наших сердцах, с другой стороны, глядя на звезды, мы нередко ощущаем одиночество, отблеск далекой надежды. Однако в тот вечер не многие думали о звездах и одиночестве, даже небо расстелило звездную скатерть, и Астроном покинул деревню, укутавшись, прихватив с собой кофе в термосе, сидел на заиндевевшем утесе и писал письма на латыни, время от времени макая чернильную ручку в темный промежуток между звездами, пока его сын гладил скрипичную струну, как любовницу; некоторые поспешили проглотить лакомые кусочки, чтобы кричать браво; у тех, кто повидал больше, эта деревенщина вызывала лишь грустную улыбку, потому что не приветствуют музыкантов ни в ресторане, ни в церкви, вот как много общего у этих мест. Застенчиво улыбаясь, Давид продолжал играть, иногда он отводил взгляд влево, где за столиком вместе с мужем и друзьями сидела Харпа, она не смотрела на него в ответ, словно их губы никогда не встречались, боже мой, я не могу думать ни о чем другом, пронеслось у него в голове, и скрипка жалобно всхлипнула, резко вдохнула, затем подскочила и закружилась в аргентинском танго. Он думал о ее губах, о дыхании, как она прижимала его к себе, обхватив ногами, когда он овладел ею, в танго есть страсть, темные волосы упали на лоб Давида, скрипка извивалась, Харпа подняла глаза, вне всякого сомнения, она подняла глаза, потянулась за бокалом вина и опустошила его. Давид продолжал играть, и вечер шел, она поднимала взгляд все чаще, и каждый раз вздрагивали струны – одна в его сердце, одна на скрипке; потом наступила ночь, Давид и скрипка были в одном доме, Харпа и муж в другом, они занимались любовью, она все время думала о Давиде.

четыре

«Текла» – название звучит как марка машины, однако Текла не машина, а героиня, жившая две тысячи лет назад, она ударила мужчину, который захотел силой овладеть ею, и поскольку он был влиятельным и все происходило в его империи, девушку приговорили к смерти и бросили в пасть разъяренной львицы, но та, увидев Теклу, переменилась, стала кроткой и ласковой и принялась лизать ей ноги, тогда Теклу отпустили, она семьдесят два года прожила в пещере, к ней устремлялись толпы отчаявшихся, и она основала монастырь – обо всем этом написано в меню. Если бы Текла жила в наши дни, она, возможно, пошла бы в политику, изменила бы мир, если бы только ее саму власть не изменила раньше, поскольку власть уникальна: она поет колыбельные самым рьяным идеалистам и делает из них конформистов; но тот вечер в деревне был прекрасным. Мы расходились по домам сытые, пьяные и счастливые; даже лучше балов: никакого шума, никакой драки, никто не блевал, словно это были не мы, а кто-то другой. Мы шли домой и снова слушали гадости, которые говорили об Элисабет.

Но то, что скрывает ночь, всплывает при свете дня. Мы проснулись от ударов молотка в голове, шума детской передачи по телевизору, проглотили обезболивающее, накормили детей завтраком, нашли в карманах скомканные чеки, с трудом разобрались в неприятных цифрах. Десять рук не появились в «Текле», чур меня, сказали они в один голос, но рано утром в понедельник пришли к главе администрации. Мало что в этом мире прекраснее дружбы, вероятно, прежде всего она делает его обитаемым, и именно дружба связала эти десять рук, они пользовались влиянием в деревне, и никто не хотел оказаться с ними в контрах. Дружба, однако, помогает не всегда, и через несколько недель после встречи с главой администрации одна из женщин сидела дома, хотя был не вечер, а светлый день, более того – четверг, однако она наполнила ванну теплой водой, принесла нож для линолеума – они, как вы знаете, острые, – залезла в ванну и решительно порезала вену на правом запястье, затем на левом, смотрела, как кровь стекает в воду, думала, вероятно: вот какая жизнь на цвет. Ей повезло, что муж – он работает в теплосети – необычно рано вернулся домой из-за рвоты. Почему? – спрашивали ее изумленные подруги, я не знаю, отвечала она, глядя на перевязанные запястья, действительно не знаю, знаю только, что рвота спасла мне жизнь. Она подняла глаза и засмеялась, затем перестала смеяться и заплакала, безудержно, но ее ждали четыре объятия. Как это было прекрасно, как трогательно, и не будем разрушать это мгновение, заметив, что на кое-что в этой жизни никаких объятий не хватит. Однако до четверга и синего линолеумного ножа было еще далеко, когда десять рук – спецназ гражданских добродетелей – намеревались влететь к главе администрации, как ураган, но Асдис сказала: он занят. Нам наплевать. Я знаю, но вы должны сесть и подождать. Не будем мы ничего ждать! Тише, тише, сказала Асдис, и они сели – Асдис лучше не перечить: она пыталась застрелить мужа из ружья, сожгла его машину и имеет огромное влияние на главу администрации, так что лучше иметь ее в союзниках, чем в противниках, поэтому они сидели и ждали. Время от времени высовывалась любопытная голова бухгалтера Мунды, светлые волосы были аккуратно собраны в пучок, прическа ей совсем не шла, вытягивала и без того длинное лицо, но ее муж Сигмунд хотел, чтобы она укладывала волосы именно так: он обожал жену и боялся, что с распущенными длинными волосами она станет неотразимой и уйдет к кому-нибудь получше. Стрелки часов на стене приближались к десяти, когда супруги вышли наконец из кабинета Гудмунда: муж длинный, тощий, жена невысокая и раздалась вширь, когда они стояли рядом, то очень напоминали цифру 10; на ней изрядно поношенное платье в цветочек, глаза под темными нечесаными волосами как два глубоких темных озера. Десять рук дождались указания от Асдис, быстро вошли; Гуд-мунд сидел за письменным столом, он вздохнул, словно оказался перед непреодолимой стихией.

Мы требуем, начали они без обиняков, чтобы ты пригласил независимого эксперта расследовать, как Элисабет смогла открыть ресторан в помещении вязальни – здесь что-то нечисто. А почему вы так думаете, спрашивает он осторожно, пытаясь сохранить нейтральность в голосе. Разве этот дом не государственная собственность, почему она может использовать его таким образом, ведь есть правила эксплуатации подобных помещений, или кто угодно может устраивать там непристойности, и откуда у нее деньги, нужно ее разоблачить, пока не нанесла больше вреда, пока не увязла глубже.

Глава администрации смотрит в компьютер, непроизвольно водит мышкой, выходные его не отпускают: супруги три вечера подряд ужинали в «Тек-ле», три вечера – это три бутылки красного вина, много коньяка, пива, скрипки и губной гармошки, Харпа приходила и в пятницу, и в субботу, черт возьми, как же ее волосы сочетаются с красным платьем, он снова вздыхает, тянется за стаканом воды, пять женщин следят за ним, их руки превращаются в лес на бушующем ветру, как только упоминается имя Элисабет. Бросьте, говорит он наконец, отрываясь от мыслей о Харпе, теле под платьем: у нее были такие кошачьи движения, он никогда не замечал этого раньше, и потребовалось вполовину больше коньяка, чтобы подавить интерес к ней; бросьте, она просто трудолюбивая. Трудолюбивая! Да, трудолюбивая, а еще инициативная, быть инициативной ненаказуемо, и никто так, как она, не сможет редактировать нашу газету, она… Трудолюбивая, да, это точно: прилежно выставляет грудь перед мужиками, а потом крутит ими, как хочет, вы, мужики, все думаете одним местом, и она это знает, знает, что у вас только секс на уме. Но думать о сексе не преступление, часто говорил он, и при слове «секс» по его телу прошла легкая, очень легкая дрожь.

Как она получила дом под ресторан? Мы хотим расследования.

Она моя свояченица.

Мы хотим независимого эксперта из Рейкьявика. Вы слишком раздуваете, делаете из мухи слона. Например, юриста из государственного аудита. Будет вам, девушки.

Тогда мы подадим на нее в суд, и на тебя тоже. На меня?!

За то, что ее покрывал.

Глава администрации тяжело дышал, плотники перестали стучать и начали пилить листовое железо негодной пилой, он сдался, и через несколько недель приехал Аки.

пять

Аки приезжает в деревню в самом конце сентября на новехоньком «форде-эскорте», останавливается в доме главы администрации, получает в администрации рабочее место; он среднего роста, стройный, ладный, кожа такая тонкая, что кажется прозрачной, всегда в элегантном костюме, дорогом пальто, моргает редко, ему сорок лет, и он разведен. Аки верит в цифры и планирование, эта вера лишила его брака: секс вечером по вторникам, время с детьми с восьми до полдевятого вечера по средам, только так и никак иначе, и абсолютно все равно, подходит ли это другим, ибо тот, кто не планирует свою жизнь, погибнет в беспорядке. В конце концов жена не выдержала, сказала, что планирование приняло у него маниакальную форму, вытеснив содержание, они уже два года как развелись, и вот Аки приехал в деревню тихим осенним днем, трава пожухла, перелетные птицы улетели, скрылись за линией горизонта, машина скотобойни объезжает хутора, деревню она покидает с пустым прицепом, а когда возвращается, в нем много блеющих ягнят, несколько молчаливых овец, очень угрюмый баран и один фермер, сопровождающий своих животных. Машина едет вниз по склону мимо «Теклы», задним ходом подъезжает к скотобойне, двое мужчин в темно-зеленых халатах до колен открывают двери, опускают ограждение в задней части машины, гонят животных в овчарню, которую иногда называют залом ожидания, но долго ждать обычно не приходится, животных всех до единого сгоняют в желоб, который приводит их на площадку, где забойщик, долговязый мужлан, быстро орудует пистолетом с выдвигающимся ударным стержнем, а на верхнем этаже наготове жаждущие работы руки. Мы иногда думаем о ягнятах в овчарне скотобойни: возбужденные жизнью, блеющие, смотрящие вокруг голубыми глазами, через день или два они станут замороженными тушками. Эти ягнята живут одно лето, одно короткое, очень светлое лето, второго у них не будет – патрон размозжит лоб над глазами, а мы останемся ждать зимы.

Десять рук приглашают Аки на кофе, три торта, блинчики со взбитыми сливками, два вида печенья, бутербродный торт, женщины рассказывают ему о деревне, обо всей деревне, о жизни и смерти, здесь нет кладбища, говорят они, и церкви тоже; Аки симпатичный, этого нельзя отрицать: гладко выбрит, темно-русые волосы безупречны. Женщины не раз приглашают его на кофе, в сущности, берут под свое покровительство, расспрашивают о расследовании, пытаются из него что-нибудь выудить, но безуспешно: он лишь размыкает тонкие губы и принимает настолько грозный вид, что они думают: теперь у Элисабет будут проблемы! Когда Аки пробыл в деревне неделю и уже дважды пил кофе у десяти рук, настало время поговорить с Элисабет; и нога его еще не ступала в «Теклу» – разумеется, он хотел подобраться к жертве осторожно, собрать данные, доказательства, выбить ее из колеи; он уже смотрел издалека, как она ходит по деревне.

По утрам Элисабет совершает часовую прогулку в любую погоду, даже если все замело снегом, она немного фанатична, с улыбкой поясняет глава администрации, они с Аки стоят у окна кабинета и смотрят, как Элисабет проходит мимо, направляется в утреннюю темноту за деревней; по улице едет машина скотобойни, она тоже держит курс на темноту, вцепившись в свои передние огни, чтобы не потеряться, из окрестностей приезжают школьные машины, выпускают детей, уезжают обратно, затем на деревню опускается тишина, никакого движения, здесь мало что происходит, оправдывается Гудмунд. Аки смотрит на главу администрации неморгающими голубыми глазами, похожими на выдувное стекло, а сейчас мне бы хотелось спокойно поработать, говорит он, глава администрации смотрит в ответ, вдруг сердится, видит движение снаружи: Кьяртан и Давид ковыляют на работу, Давид посреди дороги, засунув руки в карманы, в черной кожаной куртке и темных джинсах, мертвенно-белое лицо под черной шапкой, надвинутой на глаза, Кьяртан идет по тротуару, тяжело ступая, немного выворачивая стопы, вероятно из-за веса, всех лишних килограммов, которые его скелету приходится выдерживать.

Небо медленно светлеет. Над кооперативным обществом парят два ворона. Скоро на скотобойню вернется машина с прицепом, наполненным блеянием, летом, которое превратится в замороженные тушки еще до конца недели, сейчас вторник. Аки выходит, Асдис делает вид, что работает на компьютере, и не здоровается с ним, встает, чтобы проследить за Аки из окна, видит, как он подходит к склону, спускаясь, исчезает из вида, там фьорд освобождается от ночи; он ушел, кричит Асдис вглубь, гнить ему в аду, отзывается Мунда, а глава администрации входит в кабинет и внимательно изучает оставленные Аки бумаги, между бровей тревожная морщинка. Аки минует «Теклу», там внутри темно, заходит на скотобойню, смотрит на стрелка за работой и на трех работников у небольшой поточной линии под платформой для убоя скота: подросток с плеером в кармане и грохочущим рэпом в ушах помогает переворачивать тушки, когда они в конвульсиях падают с платформы, напротив него высокий сутулый мужчина лет шестидесяти, он перерезает ягнятам горло, кровь хлещет в желоб, из них струей вытекает лето, третий работник подвешивает тельца на крючки, конвейер поднимает их на второй этаж, где они превращаются в тушки, затем в еду. Аки заходит в овчарню, смотрит на жующих жвачку животных: они напоминают ему футболистов; спускаются два забойщика, здороваются с ним – он слегка наклоняет голову, – прислоняются к ограде, выдался перерыв: двадцатилетние парни, с пояса у них свисают крючки для туш, на бедрах – футляры с тремя ножами; раздается шум подъезжающей машины.

Аки приникает к решетке, протискивает свою изящную мягкую руку, ягненок осторожно нюхает ее, Аки смотрит ему в глаза, прислушивается к приглушенному звуку забойного пистолета, шуму падающего на конвейер тела и думает: как же коротко расстояние между жизнью и смертью, между летом и зимой, он собирается подумать о чем-нибудь еще, хочет, но ничего не приходит на ум, считает головы в овчарне, затем выходит, забойщики с ухмылкой смотрят ему вслед: когда тебе около двадцати, ты очень много ухмыляешься, тебя ничто не приводит в уныние, и до смерти им так далеко, что нет смысла измерять расстояние. Аки спускается к воде, садится на большой прибрежный камень, маленькие волны приходят-уходят, приходят-уходят, приходят-уходят, приходят-уходят, приходят-уходят, море гипнотизирует. Проходит немало времени, а Аки все смотрит – ни в этом мире, ни в ином его почти не существует, только голубые глаза, следящие за тем, как волны приходят-уходят, приходят-уходят, глаза, напоминающие выдувное стекло. Затем в его голове что-то проносится, вероятно мысль или впечатление. Сегодня вторник, между половиной десятого и десятью в ежедневнике большой знак X, в это время он занимается самоудовлетворением, обычно рассматривая американские глянцевые порножурналы, но у него с собой еще две книги Анаис Нин. В прошлый вечер вторника в гостевой комнате у главы администрации было как-то неудобно, но в то же время интересно, он попутно слышал Сольрун, она, похоже, разговаривала по телефону, голос у нее мягкий. Жду с нетерпением, думает Аки, немного раздвигает ноги, вспоминает фрагменты книги Нин «Дельта Венеры». Нет, не жду, думает он с грустью, никакого изменения в ощущениях, ни единого намека, он смотрит на поверхность моря, которое простирается в три стороны и в одном месте сливается с гористыми островами, исцарапавшими горизонт. Было бы здорово, если бы он мог посчитать рыб или слезы, стекающие по лицу, по худым щекам, ничего не чувствуя, кроме внутреннего онемения, будто у глаз свобода воли, словно слезы бегут от него. Крысы и тонущий корабль, думает он с горечью. Так и сидит на камне. Не может посчитать рыб. Не может посчитать слезы. Думает: почему я живу?