Текст книги "Золотой истукан"

Автор книги: Явдат Ильясов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Так исстрадались на диких бродах, устали пленные от речек злых, что, заслышав где-то впереди недобрый шум воды, принимались кричать. Словно там, впереди, зловеще урча, их ждал исполинский змей-людоед.

Но идти надо, хочешь, не хочешь: стража орет: «Скорей», нещадно бьет плетьми, а то и булавами, а мостов – нигде никаких.

Каждый переход через дурную речку – пытка, и пытка холодом не легче пытки огнем. Иные трогались умом. Но дивно: никто в караване, кроме готов, дивно изнеженных теплом Тавриды, не простывал, не хворал горлом и грудью. Может, оттого, что русичи были издревле привычны к холоду. Иль оттого, что человек а час невзгод, суровых испытаний живет в свою полную силу, а сила эта – неисчерпаема, неодолима?

У одной из переправ Руслан услыхал отдаленный звук, похожий на чей-то печальный зов. В полях сгущалась мгла морозная, над речкою стлался туман, и вдруг – точно кукушка где-то задумчиво закуковала. Словно бы уснул он ранним летом в полдень, у воды на горячем песке, и белая девушка, худенькая, синеокая, бледная от нетерпения, присмотрев в кустах укромную поляну и распустив светлые-светлые: волосы, кличет его голосом тихим и жадным…

Руслан – подъехавшему алану:

– Что это, а?

– Баб албанских, армейских ведут.

Скрип колес и перестук копытный. Хлопанье бичей. Свирепая ругань. Из-за, бугра к реке отряд хазар, возвращавшихся из очередного набега, выгнал толпу глазастых женщин в длинных изорванных платьях.

И на женщин-то мало похожи, хоть и молодые, – уж больно они неуклюжие, крупные, грубые с виду, безобразно толстые или уж вовсе тощие и плоские, темноликие, от холода синие, лилово-смуглые, с густыми бровями, с тяжелыми, будто каменными, мужскими носами и подбородками, с черными волосками на жестких губах. А поют – до слез задушевно и нежно: хор негромкий – будто малых детишек, мерно в зыбках качая, мирно баюкает, а одна – голосит надрывно и скорбно, протяжно, тоскующе, будто узрев, что дети-то – мертвые… –  И все-таки женщины.

Казалось, вокруг них еще витает запах парного молока и хлеба, запах мяты, нагретой ясным солнцем зеленных закавказских долин. Но в глазах уже залегла смертно-холодная тень глубоких сырых ущелий, по которым, оторвав от родимых порогов, их гнали в неведомое.

Увидели скопище полунагих, одичалых мужчин – запели громче, с внезапной страстью. Плотная приземистая девушка с круглым личиком, мохнатым от темного пуха, но прехорошеньким, с большущей родинкой на левой ноздре, с короткими волосатыми ногами, взглянув на Руслана, глухо засмеялась, кинула ему ветку с мелкой, черно-зеленой блестящей листвой, приложила ладонь к далеко вперед выступающей груди и назвалась: – Ануш.

Руслан догадался, что назвалась, и, сам не ведая, зачем ему знать, как ее зовут, а ей – как зовут его, чуть слышно проскрипел замерзшим голосом имя свое:

– …схрслан…

Потом – к Урузмагу:

– Экая песнь! А про что?

– Про любовь, про разлуку.

– Нашли где петь. Тут гласом дурным надо вопить, а они распелись. Да еще – про любовь…

– Истинное пение – в нужде да в горе. Радость… она вроде охмеления, и веселые песни – дурь и ложь. Не замечал? – в них слова всегда шальные и пустые. А что в беде поют про любовь – чем это плохо? Даже в целях блюдет человек свое человеческое.

Алан понуро отъехал. Старик проворчал с неприязнью:

– Язычник.

– Нет, ведь он – твоей веры.

– Только по званию. А внутри – дикарь.

– Все равно он хороший.

– Хорош тот, кто пред богом хорош. И в горе, и в радости надобно к богу взывать, просить его или благодарить, а не любовные песни глупые петь.

Пленным мужчинам пришлось долго ждать в стороне, пока босых, в отрепьях, юных албанок, арменок вели через речку.

Стража ударами длинных бичей отбросила бородачей, ринувшихся было к женщинам, – хазары, видно, испугались, что грязные, вшивые славяне и германцы подпортят ценный товар, предназначенный для дальних восточных рынков. Черт знает, какой подлой хворью могут наделить…

Женщины. Почти голые, с распущенными волосами, они удалились, необогретые, дрожа и то и дело оглядываясь, грустно улыбаясь.

Чему улыбались?

Зачем озирались?

По мужским объятиям соскучились?

Нет, пожалуй: ведь гнали их через горы не дети, не хилые скромники, – мужчины, да еще какие. Не преминут притиснуть при случае. Но те – насильники, грабители и крикуны, а эти – свои, тоже несчастные, обездоленные… Или они улыбались просто из жалости, из сестринского доброго участия? Кто их знает…

Калгаст говорил однажды: чем дольше живешь на свете, чем чаще встречаешься с женщинами, – тем меньше, в них открывая нежданное, новое, их разумеешь Да они, болезные, и сами, должно быть, толком не знают, чего хотят, кто и чем им может угодить.

Ты крут и властен с ними – значит, злой и плохой; нежен, покладист – ты пресен и скучен.

Пьян – омерзителен, трезв – тошнотворен, овечкой пахнешь. Ты глупее их – им досадно, обидно: какой, мол, это мужчина; умнее – завидно, еще обиднее. Держишь впроголодь – ты никудышный, никчемный, на кой ляд ты им нужен; кормишь вдоволь – дуреют, бесятся с жиру.

Клянут мужчин, а сами без них – ни шагу. Думают одно, говорят другое, делают третье. И черт разберет, когда выявляют они свою суть: когда думают, когда говорят, или когда совершают поступки, подчас нелепые, дикие. Сумасбродное племя. Вечно у них в башках карусель…

Вспомнил Руслан Людожирицу. Вот уж вертушка. Ей, паскуде, хорошо в княжьем тереме,– пожалуй, отстроил уже Ратибор хоромы новые, вместо сожженных булгарами. А рыжей той, что булгары в Корсунь увели, ой как худо, конечно, сейчас: ее для утех никто не купит, невзрачна, – разве что старый и бедный, одинокий гончар или ткач. Небось месит глину или пряжу прядет где-нибудь в подвале. А что с ее дочерью сталось? Наверное, проданы врозь.

Эх, судьба!

И эта Ануш – кто может сказать наперед, куда она попадет, кому достанется, в каких краях ей придется по родной каменистой земле тосковать, свои дивные песни петь?

…И увидел господь, продолжал проповедник, весь мир лежит в грехе. Все люди греховны по естеству своему. И надо кому-то их спасти. Кому? Никакой человек не в силах сие свершить, вернуть людей с пути непослушания на праведный путь.

И пожалел господь людей, и пожелал сам спасти их от грехов. Он – отец милосердный, бог всяких утешений. Он любит прощать, он дарует прощение. Он кроток и благостен, он многомилостив.

И осенил господь чрево девы Марии, жившей в Назарете, и зачала она непорочно, и родила Иисуса Христа.

Чтоб Иисус Христос спас мир, стал царем иудеев и вечно царствовал над ними.

Чтоб освободил их от всякого порабощения и восстановил их царство, разрушенное врагами, в более цветущем виде, чем было оно когда-либо.

Чтоб увидели его спускающимся с неба с ангелами, славой и могуществом, судить всех живых и мертвых, которых он воскресит, – и управлять всем миром по истине и справедливости.

Чтоб создал он новое небо, новую землю, где будет обитать справедливость, и воздавал во стократ больше тем, кто покинет из любви к нему отца и мать, брата, сестру, детей, жилище, землю и наследство.

Чтоб даровал человеку духа святого и отпустил ему всякий грех единым дуновением своим.

Карась:

– Иисус – это ромейское слово?

– Ромейское. Но – от иудейского «иошуа», что Значит «спаситель». Ибо было все это в стране иудейской. – А иудеи кто?

– Есть народ такой на земле, богом избранный. Однако затем бог отвернулся от них, – за то, что предали сына его.

– Как предали и кому?

Из рассказа проповедника следовало, что сын божий Иисус Христос, подросши, стал ходить по стране, звать к себе страждущих и обремененных, творить чудеса: ходить по воде, превращать воду в крепкое вино, кормить досыта единым хлебцем тысячи людей, хворых лечить, мертвых воскрешать.

Он изгонял торгашей из храма, изобличал неправых судей, учил бедных людей, как достичь царствий небесного, где нет житейских тревог и хлопот, забот о пище и одежде; где нет скорбей, и бед, и смерти, страха, трудов, бесславия, зависти, клеветы и злословия; где вечное здравие без хвори, радость без скорби, мир и покой, без опасности, дружество нелицимерное, мудрость без буйства, вечное блаженство.

Кто достоин вечного блаженства?

Он говорил: блаженны нищие духом, ибо им есть царствие небесное.

– Нищие духом – сиречь скудоумные? – полюбопытствовал Карась.

– Быть пищим духом – сие значит твердо помнить, что у нас нет ничего своего, есть лишь то, что дарует нам бог, и без помощи божьей, без его благодати мы суть ничто.

Он говорил: блаженны плачущие, но не те, кои плачут о предметах житейских, а те, что льют слезы о том, что мы несовершенно и недостойно служим господу богу; думай о грехах своих, о преступлениях, и ясно увидишь, что сердце твое испорчено, развращено, душа осквернена, и ты не что иное, как раб греха и низких страстей, – и обымут тебя страх, горесть и печаль, и ты восплачешь.

Блаженны кроткие, то есть те, кто не ропщет не только на бога, но и на людей, и когда случается что-либо противное их хотению, не предаются гневу, но терпеливо сносят все обиды, предавая притеснителей суду божьему, ибо сказал господь: «Мне отмщение, и аз воздам».

– Это Еруслан, – усмехнулся Карась. – И кроток, и блажен. Видишь, друже, – одной ногой ты, считай, уже в небесном чертоге.

Руслан кинул мрачный взгляд на свою правую ступню, будто обернутую ярко-красной тряпицей: так густо на ней, ободранной, смерзлась кровь.

…Блаженны алчущие правды, но не ложной правды земной, а правды вечной, кою найдешь посредством веры, не в настоящей жизни, а в будущем веке.

Блаженны милостивые, кто не отвечает злом на зло, прощает обиды, кормит голодных, поит жаждущих, одевает нагих, совершая молитву и проповедь.

Блаженны чистые сердцем; оная чистота достигается неослабным памятованием о боге, всечасным подвигом во имя божье, отвержением всяких земных желаний и помышлений, всяких пристрастий к земным предметам.

Блаженны миротворцы, что блюдут согласие между людьми, стараясь пресечь несогласие между ними путем уступок прав своих.

Блаженны гонимые за правду, то есть за добродетель те, которых подвергают бедствию и опасности, за то, что они не хотят изменить божьей истине.

Блаженны вы, когда вас будут поносить, и гнать, и всячески неправедно злословить за Христа, ибо нет выше счастья, чем принять поношение и гонение, бедствие и самую смерть за Христа и веру истинную…

Карась:

– Выходит, все – богу, а человеку на сей земле – ничего?

– Ничего, ибо сам он – ничто. Знайте: мы даже недостойны быть чадами божьими, а именуемся ими лишь по одной его милости, дабы стояли пред господом в молитве не только со страхом, как рабы его, но и с благоговейной любовью, как смиренные и покорные дети пред родителями.

– Утешил, – сплюнул Карась. – На кой ляд мне бог да премудрая вера твоя, ради чего я должен ее на шею свою надеть?

– Ради блаженства вечного, – терпеливо пояснил старик, не смущаясь грубостью язычника. – Ради него, оного блаженства, стоит терпеть нужду и гонения на земле. Сам Христос подвергался гонениям за божью правду, которую сеял в умах, был выдан властям учеником своим неверным Иудой Искариотом и распят на кресте, как смутьян.

Почему сын божий позволил себя казнить?

Он сам, по доброй воле своей, взошел на крест.

И, принеся себя в жертву за все грехи людей, унаследованные ими от Адама, омыв их кровью своей от вековечной скверны, сойдя в ад и воскреснув, он раз навсегда избавил людей от греха, примирил их с богом, успокоил гнев бога за их ослушание.

Потому – Искупитель.

И теперь довольно уверовать в Христа, следовать его учению, соблюдать его десять заповедей – и ты приобщишься к спасению.

В этом суть учения Христова.

– Ты говорил: бог един, а их, выходит, два – отец и сын.

– И дух снятой.

– А это что?

– Откровение божье.

– Значит, их трое?

– Он триедин.

– Сам себе отец, сам себе сын, и еще – дух святой? Помню, родился у нас от черной коровы телец о трех головах, – вся наша весь со страху разбежалась. Сама корова – и то… рехнулась от сумления, стала курицей кудахтать, – приврал он из озорства. – Ну, сожгли их в хлеву… и корову, и тельца о трех головах.

– Перестань! – с досадой одернул его Руслан.

– Молчу. – Карасю и самому надоело спорить, перечить. Бог с ним, с богом ромейским. Пусть ромеи пятки ему лижут, что до него Карасю? Но все-таки не утерпел, съехидничал напоследок:

– Грехи-то искуплены, отчего ж на земле не стало лучше?

Руслан удивленно взглянул на земляка. Остер! А ведь прежде, когда они встречались в Семарговой веси или в Пирогостовом погосте, Руслану и в голову не приходило, что Карась нравом и разумом сродни изгою Калгасту, известному упрямством и неуживчивостью.

Был Карась человек, как все, – тихий, терпеливый, лишь иногда у него прорывалось наружу что-то буйное, злое. И люди дивились – мол, чего это он? Хоть и сами подчас то так же дурели. Сколько, наверно, было средь них таких упрямых, острых Карасей!

Но Руслан тогда об этом не думал.

Не думал… Почему? Потому что думать не умел. А сейчас – умеет?

Да, он уже знал, что научился думать. Оказалось, думать – дело трудное. Не легче, чем бревна таскать. Кровь к голове приливает, трудно дышать, устаешь, до того слабеешь, что мнится: сейчас подохнешь.

А тогда ему не о чем было думать. То есть было о чем, да не давали думать, – отец за Руслана думал, думала мать, и старая чадь, и волхвы…

Только теперь, увидав невиданное, услыхав неслыханное, все примечая и запоминая, обострившимся от горя и бедствий разумом он и начал постигать нечто новое.

…Лишь через несколько лет он поймет, что думать – вовсе не значит орудовать запавшими в голову чужими она мл и мыслями, а сравнивать, сопоставлять, подмечать тождество и разницу и приходить через это к своему пониманию.

– Отчего не стало лучше? Не на всей земле вера Христова. Тьма народу еще блуждает в языческой слепоте.

Пока проповедник витал в облаках, Руслан оставался тупым, равнодушным к хитросплетениям его речей: неискушенный разум, прочно привязанный «к земным предметам», не мог сразу постичь всю богословскую заумь. Но стоило старику покинуть небесную твердь и слезть на земную, Руслан оживился. Он услышал новое. Новое – и заманчивое.

Волхвы славянские тоже обещают загробную жизнь,– но жизнь такую же, как здесь, суровую, скучную, в драках, трудах и заботах. И булгары. И готы, – правда, у этих в чертоге Одена можно хоть выпить, но за это надо умереть, убивая других.

А Христос обещает вечное блаженство, – и всего-навсего за покорность.

Человек обретает надежду.

Но не странно ли: у готов блаженство на небе – для самых буйных, а муки – для самых смирных; у христиан – наоборот…

– Десять заповедей, – это какие же?

Старик охотно перечисляет, сопровождая каждую заповедь наставительным взмахом указательного перста.

– Первая. «Я есть господь бог твой; да не будет у тебя богов иных, кроме меня».

«Посмотрим», – думает Руслан.

– Вторая. Не делай себе кумира, и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли. Не поклоняйся им и не служи им.

Он протянул руку к притихшему Карасю и вдруг сорвал с его шеи ветхий шнурок с медной рыбкой. И – не успел удивленный смерд ахнуть – кинул рыбку в яму с мутной водой. Рыбка, точно живая, блеснув боком, ушла вглубь.

И зря он это сделал, – Карася, уже было совсем примолкшего, опять прорвало:

– Ты, отче, веруй, хоть в пса бесхвостого, а меня не трогай! А то как двину, распадешься на куски, – и станешь триедин, как твой несуразный господь…

– Третья. Не поминай имени господа твоего понапрасну.

– Он твой господь, не мой, трухлявый ты пень!

– Четвертая. Помни день воскресный и освящай его! Шесть дней делай все дела твои, день же седьмой отдавай господу богу.

– Все семь дней я отдаю господу богу!

– Пятая. Чти отца твоего и мать твою, чтобы было тебе хорошо и ты долго жил на земле.

– Чтил бы, да нету их, – сгинули с голоду.

– Шестая. Не убий.

– Меня убивают!

– Не убий? – повторил Руслан. Ему, уставшему от зрелища многих смертей, эта заповедь больше других пришлась по душе.

– Седьмая. Не прелюбодействуй.

Карась:

– Где уж тут…

– Осьмая. Не воруй.

– Я сам обворованный.

– Девятая. Не свидетельствуй ложно против друга своего.

В белой мгле злорадно усмехнулся пьяный Калгаст.

Руслан споткнулся, опять разбил правую ступню, брызнула свежая кровь.

Карась открыл было рот, чтоб вновь уязвить проповедника, но Руслан на ходу, не глядя, крепко ударил его ладонью по ехидному лицу.

– Десятая. Не желай жены друга твоего, не желай дома ближнего твоего, ни села его, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ни всякого скота его, ни всего, что есть у ближнего твоего.

Карась оторвал ладонь от разбитой губы, заорал, разъяренный:

– Мой друг сам раб, вол и осел, у него – ни жены, ни скота, ни сел! Только и есть, что драные порты, – пусть уж они у него и останутся, у дурака.

Серое небо. Серый холм. И – черное дерево. Черные птицы.

– Опять лошадиную шкуру хазары повесили, – предложил Карась, кивнув на стервятников, кружившихся над растрепанным деревом.

С недавних пор на пути все чаще попадались большие одинокие дубы со свежими, еще кровоточащими, и старыми, уже усохшими, конскими шкурами на нижних ветвях, – жертва богу Хан-Тэнгре, с коим отождествлялся дуб; начинались исконные хазарские края. Земля под священными дубами – охристо-красная от обильно пролитой здесь крови, зловоние степного капища никак не вяжется с чистым образом ясного синего неба.

– Тоже птица, – стервятник, – брезгливо сказал Карась. – Куры, голуби, куропатки – куда ни шло. Хотя глупее курицы нет твари живой. Ну, соловьи да жаворонки… А это что? Черт те что! Погань. Что ест, тем и пропахла. За тыщу верст чует падаль. Помню, был я малым, в половодье овца утопла напротив нашей веси. На косу песчаную вынесло ее. Прибежал, гляжу – большие носатые птицы ее терзают, когтями кривыми рвут. Откуда слетелись? У нас таких сроду не водилось. Чужие, страшные, – жутко смотреть. Люди кругом, а им хоть бы что: отпрыгнут в сторону, зыркнут желтыми круглыми глазами, опять припрыгают и сутуло сгибаются над мясом тухлым. До сих пор вижу их во сне, – и просыпаюсь в холодном поту.

…На черном кривом стволе – огромный нарост. В лесу дубы прямые, а здесь, в открытых ветру предгорьях, они растут как придется. И этот дуб, поднявшись прямо на семь локтей, вдруг круто изогнулся в сторону и продолжает тянуться вверх далеко от места, где ему полагалось бы расти.

И на изгибе, как мозоль от дикого напряжения, – багрово-черный нарост.

Испуганные возгласы пленных.

Каких только странных деревьев не увидишь за свою жизнь.

Но такого чудовищного дерева Руслан еще не видал.

С дерева на него глядела… женщина.

Ануш!

Лоб ее перехвачен веревкой, чтоб голова не свесилась. Руки тоже стянуты волосяной веревкой. Она сидела верхом на изгибе дуба, так что сучковатый угол крутого изгиба выступал между голых ног, скрученных внизу.

– Она хотела бежать! Смотрите все, – она хотела бежать! – лениво покрикивал старый косматый хазарин с кольцом-серьгой в левом ухе, отираясь под деревом на такой же косматой лошадке и что-то жуя от нечего делать.

– Господи, упокой христианскую душу! – плачуще произнес проповедник.

Она смотрела, но взгляд ее был совеем не такой, как давеча, на реке. И улыбалась синими губами, но тоже иначе. Мертвые улыбаются по-своему.

Больше всего поразила Руслана не жуткая улыбка, не равнодушный, отрешенный взгляд Ануш, не багровые полосы от ударов плетью по всему телу, не чернота окоченевших ног, а правая грудь, наискось разрубленная надвое, и грубая веревка, втиснутая в глубокий разрез на этой смуглой груди.

Сосок, темный, крупный, оказался на нижней половине, и на самом его конце замерзла алая капля.

У Руслана как-то диковинно задергалась голова, – будто ее, мотая из стороны в сторону, кто-то резко встряхивал за волосы. Не жалость к Ануш,– какая уж тут жалость, закаменело сердце, – и не ужас при виде смерти, – насмотрелся он на нее, – а нелепость, кричащая нелепость того, что случилось, ударила его по душе.

Вот, была у женщины грудь, и женщина небось гордилась, любовалась ею, тугой и круглой. И небось кто-то там, за горами, целовал эту грудь, в страсти припадая дрожащими горячими губами к этому соску.

Веточка, которую она давеча кинула ему, еще у него в руке, а самой уже нет.

Что же ему – только и подбирать после них то черевички, то веточки?

– Смотрите все! Так будет с каждым, кто вздумает бежать.

– Не убий, говоришь?

– Заповедь шестая.

– Что надобно сделать… чтоб перейти в твою веру? – глухо сказал Руслан.

– Не в мою, в Христову. Она ж и моя.

– Ну, в Христову. Надобно пройти таинство крещения, омыться от всех старых грехов, то есть умереть плотски и возродиться для духовной жизни.

– Умереть?!

– Условно. Кто не родится от воды и духа, не может войти в царство небесное, сказал Иоанн.

– Давай.

– Но созрел ли ты для веры Христовой?

– Созрел.

Ледяной ветер хлещет, как сто хазарских бичей. На привале, переговорив с начальником стражи и получив его согласие, проповедник отвел Руслана с Карасем подальше от пленных, за бугор, под которым в бочаге блестел на поверхности мутной воды тонкий серый лед.

– Обнажись, – приказал старик.

Не много времени ушло у Руслана, чтоб обнажиться,– скинул рубаху, порты скинул рваные, и весь тут.

– Сыне, что за узелок у тебя на вые?

– Русская земля.

– Сними, брось.

Руслан взял узелок в руку, хотел сорвать, – но тут вся его сущность взбунтовалась: все равно, что сердце вынуть, бросить.

– Пусть висит, – сказал он робко. – Не кумир же, не идол. Не то, что на земле, – а сама земля.

– Брось.

– Не брошу.

– Брось!

– Ну, тогда… не буду креститься.

– Упрямое ты чадо. Господи, прости неразумным их неразумие!

Старик разбил палкой лед в бочаге, сунул, бормоча молитву, в грязную воду серебряный крест, дунул Руслану в лицо, дунул на воду, чтобы придать ей благодать.

Руслан дрожал, – не от холода, от волнения: шутка ли, сейчас он умрет, хоть и условно, и тут же возродится к новой жизни.

– Повторяй за мною символ виры! Я верую, что есть единый бог…

– …единый бог…

– творец мира, извлекший его из ничего словом своим, рожденным прежде всех веков.

– …всех веков.

– Я верую…

– …верую…

– что слово сие есть сын божий, многократно являвшийся патриархам под именем бога…

– …хам под именем бога…

– …одушевлявший пророков…

– …вши пророков…

– …спустившийся по наитию бога духа святого в утробу девы Марии, воплотившийся и рожденный ею; что слово это – господь наш Иисус Христос, проповедовавший…

– …во вши…

– … новый закон…

– …во вши… вый закон…

– … и новое обетование царства небесного.

– … бесного.

– Я верую…

– …верую…

– что Иисус Христос совершил много чудес…

– …шил много чудес…

– был распят, на третий день по смерти своей…

– …спят на третий день по смерти своей…

– …воскрес и вознесся на небо, где сел одесную отца своего.

– …сную отца своего.

– Что он вместо себя послал духа святого, чтобы просвещать свою церковь и руководить ею.

– …дить ею.

– Что в конце концов он придет с великой славой даровать своим святым жизнь вечную и неизреченное блаженство…

– …женство…

– …и осудить злых людей на вечный огонь, воскресив тела, как наши, так и всех других людей.

– …тих людей!

– Сойди,– указал священник на воду.

Плюхнулся Руслан в ледяную купель, окунулся всем телом…

– Выйди и облачись.

Руслан, цепляясь за пучки сухой жесткой травы, вылез из ямы,– вода на коже стала тут же замерзать: тонкий слой льда заблестел по всему телу, как на кувшине глазурь. Старик надел ему на шею медный крестик, на плечи – новую белую рубаху.

– В знак полного обновления нарекаю тебя, раб божий, христианским именем Роман! – Он размашисто осенил смерда крестным знамением: будто укрепил его стать и заодно перечеркнул его суть.

Новообращенный поцеловал ему руку, сказал другу, с трудом унимая перестук зубов:

– А ты, Карась?

– Я… погожу, погляжу, – дело темное. Беги к костру, обогрейся, а то прямиком угодишь в небесный чертог…

Почему проповедник сказал, что крещение не дает блаженства на земле, что оно лишь путь к достижению высшего блаженства после смерти, когда душа человека соединяется с богом? Раб божий Роман сподобился достичь блаженства уже здесь, на земле.

Он благодушно улыбается в ответ на угрозы стражей, терпеливо сносит пинки и брань, оскорбления, покорно делает, что ему велят: на стоянках носит воду и хворост, разжигает костры, помогает хазарам ставить палатки, чистить лошадей.

– И впрямь нищий духом, – насмехается над ним Карась. – Ну, чего сияешь? Его бьют, а он рад, дурак.

Роман скользит по его лицу отрешенным взглядом, как по пустому месту, и произносит постным голосом:

– Господи, помилуй.

– И голос-то каким стал отвратным! – ярится Карась, – Ну, погоди, святой старик… утоплю я тебя в бочаге. Испортил мне друга.

– Господи, помилуй.

– Тьфу!

Впервые в жизни узнал юный смерд, что такое истинное счастье. Оно – в безмятежности, в полном душевном покое, когда ничего не ищешь, не ждешь и ничего не хочешь.

Правда, хоть он и «умер плотски», хочется, как прежде, есть и спать. Но ему довольно и той чашки постного варева, которую дают раз в день. И спать дают час-другой. Чего еще надо человеку? И может ли ему досадить, полосуя плетью, косматый бешеный страж, – душа-то Романова уже в далеком небесном чертоге, куда пропахшему овчиной хазарину, с его немытой рожей, доступ наглухо закрыт. Смерть? Она желанна, ибо, как говорит проповедник, с её приходом рвутся узы между чистой душой и грешным телом.

А пока… пусть бьют, бранят, – иди себе полегоньку, шепча спасительную молитву: «Господи Иисуси Христе, сыне божий, помилуй мя, грешного», – и не услышишь брани, не почуешь боли.

– Что за река, – неужто все еще Кубань? – спросил Карась, когда пленных вывели к пойме, сплошь покрытой огромными растрепанными тополями, сухим камышом, непролазным колючим кустарником.

– Угру* – ответил Урузмаг. – Течет на восток, в другое море. Благодарите богов своих, что не лето сейчас, а то б комары вас насмерть заели.

– Видали мы комаров на Дону! И ничего, обошлось.

– Злей здешних комаров на свете нет. Их в тыщу раз больше, чем листьев в этих сырых лесах. Тучей висят, чернее зарослей ежевичных.

– А это что, тоже лес? – показал Карась на высокую, с какими-то плоскими выступами, зубчатую стену, синеющую далеко впереди.

– Это город Самандар, – торжественно объявил алан. – Настало время, други, прощаться.

– Город? А почему синий?

– Тень. Издалека всегда так.

– Сам он дар… Что сие означает?

– Саман – глина, смешанная для крепости с рубленной соломой. Дар – ну, как это… столп, стена, что ли. Выходит, Глинобитный столп. Он сложен из саманных кирпичей. Персы строили для хазар, – потому и название персидское.

– А-а. Что ж, значит, не сегодня-завтра мы, бедные, предстанем пред очами великого хазарского кагана?

– Вчера гонец доложил: кагана нет в Самандаре. На Итиле будет зимовать.

– Ого! Нам еще на Итиль тащиться?

^{* Угру – хазарское название Терека.}

– Нет, наверно, – при наместнике останетесь, при Алп-Ильтуваре, савурском беке.

– Кто – савуры?

– Большое племя хазарское.

– Ну, нам все равно, каган ли, бек ли. Только б дойти скорей до места. Ноги уже не несут. Ты подумай, откуда плетемся – от самого Днепра! Где Днепр, где чертов Угру. Рехнуться можно.

– Жаль, проклятый урус, ты ускользнул от моих когтей, – сказал Роману, подъехав, бек Уйгун, брат покойного Хунгара.

Роман и не знал, что Уйгун в караване! Э, да что ему теперь какой-то Уйгун?

– «Покорные богу», как именуют себя головорезы халифа Абд аль-Мелика, терзают Армению, сеют смерть и опустошение в Иберии, разоряют Албанию. Великая беда. Великая напасть. Возможно ль смотреть без содрогания на адские муки этих трех несчастнейших народов? Господи, помилуй! – проповедник перекрестился.

Алп– Ильтувар, темноликий, скуластый, с жидкими висячими усами, сказал сухо и строго:

– Тебе-то что, византийцу, до их страданий? «Византийцу? – удивился Роман.– Выходит, он все-таки ромей».

Их было трое в огромном княжеском шатре: Киракос, бродячий проповедник учения Христова, савурский бек Алп-Ильтувар и его новый, особо доверенный слуга и телохранитель, честный христианин Роман, который, придя в Самандар, был сразу определен на эту высокую должность по настоянию и ручательству святого странника.

– Армене, иберы, албаны – наши единоверцы,– ответил Киракос. – Разве зазорно заботиться о братьях и сестрах во Христе? Я обязан душою за них болеть.

– Да, – кивнул савур, тонко и понимающе усмехнувшись. – Тем паче, что эти братья и сестры во Христе платили раньше, до прихода «покорных богу», дань твоему императору. И ему хотелось бы вновь взять их под свою добрую руку.

Проповедник внимательно глянул в узкие черные глаза савура.

– А почему бы нет? Сказал Христос слугам Иродовым во храме Иерусалимском: «Воздавайте кесарю кесарево, а богу – богово».

– Богу богово, а беку – беково, – подправил савур Христово изречение соответственно каким-то своим тайным раздумьям.

Оба улыбнулись, довольные сразу возникшим между ними доверием, взаимным пониманием, сообразительностью.

Говорили они по-хазарски, Роман понимал их с пятого на десятое, но перед ним все же чуть приоткрылось в его новой вере нечто гораздо более связанное с делами земными, нежели небесными.

– Ну, хорошо, – согласно кивнул савур. – Тогда я скажу так: мне-то что, хазарину, до их страданий?

– Именно об этом я и поведу с тобою речь!

– Слушаю.

– Ты, конечно, бывал в низовьях этой вот реки Угру, у которой стоит ваш славный город. И хорошо знаешь нрав ее. Она течет не в низине, – верно? – а на возвышенности из песка, который сама же и нанесла. Буйная река, только валы земляные мощные спасают окрестные селения от потопа и гибели. Так?

– Так. Сам однажды чуть не утонул, когда прорвало дамбу. – Бек это сказал с равнодушным, скучающим видом, но в острых умных его глазах уже разгорался огонь любопытства, нетерпеливого ожидания.

– Ну так скажи, мудрый правитель: как назвал бы ты человека, который разрушает дамбу, чтобы набрать немного глины для починки своей хижины, стоящей внизу, под самой дамбой?

– Дураком бы назвал! Но таких дураков у нас нет…

– А если бы все-таки нашелся один?

– Я приказал бы слуге исхлестать негодяя плетью до самых костей и выкинуть труп в поток.

Киракос, исподволь, осторожно и хитроумно подводивший савура к этой черте, показал рукою на Романа и произнес торжествующе:

– Что ж, тогда прикажи ему, чтоб он до костей исхлестал тебя плетью и выбросил труп твой в Угру!

Алп-Ильтувара будто уже хлестнули плетью, и пребольно, – он мгновенно передернулся, выгнулся вперед, скривил губы. Очухавшись, князь наклонился к страннику, спросил изумленно: