332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Ярослав Голованов » Кузнецы грома » Текст книги (страница 6)
Кузнецы грома
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 15:34

Текст книги "Кузнецы грома"


Автор книги: Ярослав Голованов






сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

30

Мать Раздолина, сухонькая опрятная старушка в темном ситцевом платье и заплатанном – видно, любимом – фартучке, взволнована, но показать это не хочет.

Они сидят на кухне. Андрей поел перед дорогой, выпил чаю. Он не по-домашнему застегнутый, подобранный, и, хотя сидит он спокойно, мать видит, что он может встать каждую секунду. Встать и уйти. Вчера он сказал ей: "Мама, я уезжаю". – "Надолго?" – спросила она, хотя знала, что не это главное. Главное, что он вообще уезжает, что наступил час его и ее испытания. Но она спросила: "Надолго?"

– "Да. На полгода", – ответил он.

С необыкновенной интуицией, данной только матерям, она догадывалась о том, что ждет ее сына. Давно догадывалась. А потом она увидела у него фотографию Димы, ну, того самого, который летал на Луну. На ней черными чернилами было написано:

"Андрюшка! Я еще буду тебе завидовать! Ведь твоя дорога – обязательно и дальше и трудней…" Она прочитала эти слова и поняла, что не ошиблась.

– Я ватрушку твою любимую сделала, – говорит она.

– Спасибо.

– Ты поездом или самолетом?

– Самолетом.

– Ну вот и съешь в самолете… Ты напиши мне, Андрюша, хоть открыточку… Все ли благополучно… Он улыбнулся и встал.

– Мама, все будет благополучно. А открыточку я напишу.

Она подошла к нему, такая маленькая, старенькая, и он обнял ее за плечи.

– Не надо, мама…

– А я ничего, я ничего, – говорила она, быстро перебирая пальцами края фартучка, моргая, улыбаясь и глотая слезы. Потом, совладав с собой, спросила:

– Андрюша, сыночек, ты на Луну летишь? Я никому не скажу… На Луну?

– Нет, мама, не на Луну. Еще дальше…

– О господи!..

– Ну, мне пора.

– Давай присядем перед дорогой… И они присели к столу. Андрей смотрел на нее и думал: "Совсем недавно я уезжал в пионерский лагерь… Она спекла мне ватрушку, и мы тоже присели перед дорогой… 55 километров от мамы… А теперь я уезжаю на Марс. 55 миллионов километров от Земли…". Он встал первым и, нагнувшись, крепко поцеловал ее. Еще и еще.

Она проводила его до дверей квартиры и стояла на площадке, глядя, как он спускается по лестнице. Андрей обернулся:

– Мамочка, иди.

– Андрюша, ты уж там поосторожнее… Береги себя…

– Хорошо. Ты иди.

Но она стояла еще долго, уже не видя его, но слыша его шаги, пока звонко, как выстрел, не ударила внизу дверь подъезда.

31

Недвижно повисло над степью в бесцветном небе солнце. Жарко. Ракета стоит на стартовой площадке, и от нагретого металла ракеты и монтажной башни, окружающей ее, подобно строительным лесам, поднимается миражный, ломающий линии крыш ангаров ореол горячего воздуха. Поодаль от ангаров, ближе к стартовой площадке, ровным строем стали гигантские автомобили, цистерны и специальные машины-фургоны с аппаратурой, подстанциями, компрессорами, коммутаторами связи и еще неизвестно с чем, без чего никак не обойтись. От автомобилей тянутся к монтажной башне провода. На разных ее этажах, на самом верху, где под защитным колпаком укреплен межпланетный корабль «Марс», и внизу, у огромных сопел двигателей первой ступени, – люди. Здесь, на стартовой, их немного, человек двадцать. И все они заняты одним очень важным делом: последней проверкой машины перед стартом.

У одного из люков в корпусе ракеты – Виктор Бойко и Сергей Ширшов.

– Обещали Баху к двум часам все кончить, а уже три, – говорит Виктор, взглянув на часы.

Жарко, и Сергей в скверном расположении духа.

– Только дураки обещают, – ворчливо отвечает он, – а умные не обещают, а делают… Нинка зашилась…

– При чем тут Нинка?

– А разве я говорю, что она "при чем"? Что-то у них там не контачит. – Сергей кивает вверх. Сергей -Ширшов принадлежал к той породе людей, которые работают тем лучше, чем лучше это у них получается. Кудесника неудачи подстегивали. У Маевского вызывали недоумение. Ширшова повергали в уныние и лишали уверенности в себе. Бахрушин понял это и никогда не критиковал Сергея: понимал, что будет только хуже. Как всякий мнительный человек, Ширшов болезненно реагировал на все, что о нем говорят. И даже самая малая, мимоходом брошенная все равно кем – Эс Те или механиком на стенде – похвала удесятеряла его силы. Тут уж он "разбивался в лепешку". У него появлялась бульдожья хватка в работе, злая, остервенелая, расчетливая. Его движения становились безукоризненно точны. Так же точно и цепко он думал. Именно так он работал вчера после того, как пришел Бахрушин, посмотрел его записи и сказал весело: "Сережа! А вы молодец!" Так он работал и сегодня, пока не оказалось, что во второй ступени что-то барахлит. Ширшов еще не знал, что именно, но это уже злило его и мешало работать. Он нервничал. Он часто смотрел на часы. Он ловил себя на том, что прислушивается к голосам наверху.

А наверху, выше этажом, – Борис Кудесник и Юрий Маевский. Перед ними аккуратные ящички приборов, весело перемигивающиеся разноцветными глазками.

– Нина, давай еще раз, – говорит Борис в микрофон. Кудесник нажимает кнопку.

Голос Нины из пластмассовой коробочки-репродуктора:

– Тридцать пять сотых.

Она сидит в кабине межпланетного корабля в кресле Раздолина. С тех пор как мы впервые увидели эту кабину, тут многое изменилось. Главное – осталось только два кресла. Стало немного теснее. Мягкие пенопластовые стены уже не белые, а приятного зеленого оттенка. Приборы остались те же. Совсем светло: иллюминаторы горят от солнечных лучей, как прожекторы. Солнечный зайчик дрожит на кнопках пульта. Нина подкручивает зажим шарового шарнира, на котором у одного из иллюминаторов закреплен киноаппарат, и зайчик успокоился, перестал дрожать.

Голос Кудесника:

– Давай повторим…

– Давай, – говорит Нина и смотрит на экран маленького прибора, похожего на осциллограф. На экранчике горбом взметнулась светло-зеленая яркая линия и медленно поплыла в сторону.

– Тридцать пять и пять… Можно считать тридцать шесть сотых, – говорит Нина.

– Хорошо. Я сейчас поднимусь, – отзывается голос Кудесника.

32

Вечер. В кабине космонавтов включен свет. В одном кресле – Нина, в другом – Борис. Голос Маевского:

– Внимание!

Снова с быстротой змеи прыгнула, выгнувшись, светящаяся линия и поплыла…

Кудесник и Нина молчат.

– Ну что? – спрашивает голос Маевского. Кудесник отрывает взгляд от экранчика и говорит микрофону:

– Юра, быстро проверь все контакты и сопротивления на клапанах: 12-2, 13-2, 17-2 и 18-2. Проследи, прощупай пальцем все провода к этим клапанам, начиная от главных запорных первой ступени…

– Но Егоров уже смотрел, – говорит голос Маевского из репродуктора.

– Посмотри еще раз. Только быстро. Юрка Маевский сделает все точно. Проверит контакты и сопротивления проверит. И прощупает провода. Он, наверное, уже начал это делать. Юрка Маевский знает, что ничего там не обнаружит. И он, Кудесник, тоже знает. Егоров смотрел и ничего не нашел. И он не найдет. Но Юрка все проверит: "А вдруг!" Именно Юрка проверит лучше всех: педантично и неторопливо.

У него ясная и холодная голова. Даже сейчас холодная и ясная. Он понимает, что сейчас здесь, на стартовой, решается задача со многими неизвестными. И он решает одно уравнение за другим, срывает с неизвестных маски. Одну за другой. Он, Кудесник, знает, что Юрке ничего не надо объяснять, ему все ясно. Все так же ясно, как ему самому. И он не сделает сейчас лучше, чем сделает Юрка.

Замечательно, что есть Юрка!

– Ну, как там? – спрашивает Кудесник.

Репродуктор молчит.

Кудесник отодвигает микрофон, оборачивается к Нине.

– Хочешь вафли?

– Хочу.

Борис протягивает начатую пачку. Нина берет, но не ест.

– Боря, в чем же дело? Почему такое запаздывание? Борис молчит. Потом говорит:

– Иди поспи. Мы справимся. Тебе надо отдохнуть.

– Ты же знаешь, что я не пойду, – просто говорит Нина.

Борис опять молчит, потом вдруг его словно прорвало:

– В огромной отличной машине есть какая-то зараза, микроб, который гадит!! И мы, как идиоты, не можем эту падаль отыскать!!

– Не ругайся, – устало говорит Нина. – Помнишь, как советовал Игорь: "Никому не рассказывай о своих горестях: друзей это опечалит, врагов – развеселит…" Борис улыбается, пододвигает микрофон.

– Ну, как там?

– Все в порядке, – глухо отвечает голос Маевского.

– Если и дальше все будет в таком порядке, мне лучше спускаться отсюда без лифта, вниз головой, – мрачно говорит Кудесник.

– Когда надумаешь, сообщи. Я позову Баха. Пусть посмотрит, на что способен наш простой советский инженер! – Голос у Маевского совсем другой, веселый голос.

33

Ночь. Ярко освещённая прожекторами стартовая площадка. Бахрушин и Кудесник внизу, у подножия ракеты.

– Сейчас мы с Маевским проверим, не замыкает ли на корпус в девятом отсеке, – говорит Кудесник, – а Бойко с Ширшовым – изоляцию первой ступени. Если там все в порядке, снимем реле на стабилизаторе частот, посмотрим, может быть, это оно барахлит. Теперь уж не знаешь, на что и думать…

– Хорошо, давайте так, – говорит Бахрушин. – А где Нина?

– Она заснула… Там, – Кудесник ткнул пальцем в небо. – Вторые сутки, Виктор Борисович.

– Хорошо. Надо найти. Надо найти! – Бахрушин говорит это уже не Борису, а самому себе…

Маленькая комната. Стол, кровать, три стула. Бахрушин за столом склонился над огромной электрической схемой. В углу схемы синеет штамп "Совершенно секретно".

Бахрушин разглядывает схему, что-то аккуратно помечает в блокноте, по пунктам:

1, 2, 3… Вдруг замирает в радостном оцепенении, как охотник, завидевший зверя.

Но тут же бросает карандаш. Зверь оказался гнилым пнем. Он подходит к окну, достает баночку растворимого кофе, насыпает три ложки в чашку и заливает кипятком из термоса. Но не пьет, ставит чашку на подоконник. И снова берет карандаш, снова разглядывает схему…

34

Над степью занимается утро. Стартовая площадка. На разных этажах огромной монтажной башни фигурки людей. Человек двадцать. Все то же, словно и не прошли еще одни сутки.

– Внимание, – говорит Кудесник в микрофон.

– Тридцать шесть сотых, – отвечает голос Нины.

35

Главный Конструктор был крут и не всегда справедлив. Но Бахрушин понимал: другим быть на его месте трудно, если не невозможно. Он давно знал Главного. Задолго до того, как он стал Главным. Когда-то, молодыми авиационными инженерами, они начинали вместе. Потом их пути разошлись на многие годы. Это были очень трудные годы для Степана. Он дрался за ракету. Дрался с начальством и коллегами, с высокопоставленными чиновниками в наркоматах, дрался с теми артиллерийскими генералами, которые ни о чем, кроме ствольных орудий, и слышать не хотели.

Однажды он рассказывал, как один из них кричал ему в лицо: "Идите на игрушечную фабрику! Там ваше место! А нам эти фейерверки не нужны!"

Сейчас, когда Степан победил, Бахрушин часто думал о той огромной вере, стойкости, мужестве; великом оптимизме коммуниста, которые нужны были, чтобы победить. Очень не просто и не легко далось все, что было теперь у Главного: опытные заводы, конструкторские бюро, полигоны, ракетодромы, звезды Героя, странная бесфамильная слава… Теперь он Главный, он командует огромной армией, много лет находящейся в беспрерывном и напряженном наступлении. Бахрушин знает, как Степан умеет командовать, как умеет он заставить людей работать. Люди, преданные делу, и не чувствовали, что их "заставляют". Но немало было и таких, которые чувствовали. Очень хорошо чувствовали…

Бахрушин уважал Степана за прямоту и принципиальность. Главный нигде и никогда не "финтил", не поддакивал. Он очень редко и как-то вроде бы неохотно ругался, но умел с удивительной быстротой найти в минуты гнева самое злое и меткое слово.

Человек дергался от этих слов, будто на него брызгали кипятком. Это не скоро забывалось. Может быть, он и не ругался именно потому, что любая брань безлична и скоро забывается. А он хотел, чтобы люди не забывали о своих проступках. Не забывали, чтобы не повторять их.

Главный не боялся доверять людям, потому что знал, что люди дорожат его доверием. Нельзя сказать, что он не прощал ошибок, как нельзя сказать, что он их прощал. Наказание измерялось, как ни странно, не последствиями того или иного промаха, а причинами, вызвавшими его. Бахрушин твердо знал, что сейчас, вот в эти трудные минуты, Главного не столько беспокоит то, что произошло в ракете, сколько почему это произошло.

С ним могли работать только честные люди. Он чуял "ловкачей" (так он называл самый ненавистный для себя сорт людей), как кот чует мышей. Впрочем, и "ловкачи" чуяли его, как мыши кота. Главный привык отвечать за слова свои и дела, и такого же ясного, полного и короткого ответа требовал от других. Более всего ценил он людей, знающих до тонкостей свое дело. И в то же время не любил тех, кто старался демонстрировать перед ним свою осведомленность: часто детали вопроса его не интересовали. Вернее, он не мог себе позволить интересоваться деталями.

Кто-то хорошо сказал однажды, что Главный работает "в режиме да – нет".

Он был добрым. Да, Бахрушин знает, что он был добрым человеком, но он никогда не был мягким. Никогда не просил "по-хорошему". Он требовал. Требовал не только потому, что был вправе требовать, но и потому, что считал просьбы категорией человеческих взаимоотношений, недопустимой в своей работе. И вот сейчас, когда Бахрушин шел по солнцепеку к белому зданию штаба, он ясно представлял себе будущий разговор с Главным. Кричать он не будет. Он вообще почти никогда не кричит на космодроме. Умный человек, он понимает, что криком тут ничего не добьешься. Железо есть железо, субстанция неодушевленная. Подстегивать людей можно до определенного предела, потом все уже идет во вред: люди нервничают, и железо торжествует. Все, что можно было сделать, Бахрушин сделал. И Главный это знает. Разговор будет короткий, "в режиме да – нет".

36

Кабинет Главного Конструктора на ракетодроме. Он очень похож на его маленький городской кабинет. Такой же белый телефонный аппарат с гербом СССР на диске, такой же лунный глобус. Быстро крутит резиновыми ушами, поводит вправо-влево остроконечной головой вентилятор-"подхалим".

Главный в простой трикотажной тенниске, в мятых легких брюках и дырчатых сандалиях, ужасно какой-то нездешний, дачный, сидит за столом над бумагами, медленно прихлебывая из запотелого стакана ледяную минеральную воду. Когда входит Бахрушин, Главный отодвигает стакан и чуть привстает для рукопожатия.

– Садитесь, Виктор Борисович. Бахрушин сел.

– Что нового?

– Ничего.

– Итак, запаздывание команды на включение второй ступени три десятых секунды.

Так?

– Больше. Тридцать пять – тридцать шесть сотых.

– Так… Может быть, где-нибудь разрядка на корпус?

– Возможно.

– Проверить можно?

– Можно. Но все проверить трудно.

– Знаю, что трудно, – Два дня люди работают… Вернее, двое суток…

– Да, я знаю… Хотите нарзану? Холодный…

– Спасибо, не хочу.

Главный отвернулся, помолчал. Потом искоса, как-то подозрительно взглянув на Бахрушина, сказал:

– У меня предложение: давайте сменим машину.

– Не успеем.

– Надо успеть. До старта почти сорок часов. Москвин и Яхонтов вам помогут.

Бахрушин молчит. Он знает: сменить машину, убрать одну ракету и поставить другую за такой срок – это почти подвиг. Впрочем, почему "почти"? Это подвиг. А люди очень устали.

– Мы все-таки узнаем, откуда берутся эти тридцать пять сотых, – вдруг зло говорит Главный. – Подниму протоколы всех испытаний. Под суд отдам!

– Может быть, люди не виноваты.

– Тем более надо узнать! Помолчали.

– На этой, – Главный кивнул в окно, – можно прокопаться еще неделю… Давайте менять, Виктор Борисович.

Бахрушин понимает, он отлично понимает, что Главный прав. От этого, конечно, не легче, но Главный прав. И он говорит:

– Ясно, Степан Трофимович. И встает.

– Вот теперь я выпью вашего нарзана, – говорит он со своей удивительно обаятельной улыбкой, очень просто, как умеет это делать один Бахрушин. Крошечные пузырьки в стакане лопаются, и нарзан приятно так шипит. Бахрушин пьет маленькими глотками, потому что холодно зубам.

37

Темная звездная ночь, последняя ночь перед стартом. На скамейке у белого домика, окруженного тоненькими, хиленькими тополями, сидит Роман Кузьмич, главный «космический» доктор. Его не сразу и заметишь. Только когда наливается вдруг красным светом папиросный пепел, видно, что кто-то сидит на скамейке. Тихо.

Пилят кузнечики. Слышно, как едет по шоссе машина. Сюда едет. Побежал по придорожным столбам молочный свет фар. Метров тридцати не доезжая до домика, машина остановилась. Фары погасли, и стало еще темнее, чем было. И еще громче грянули кузнечики. Хлопнула дверца. Темная фигура, спотыкаясь, двинулась от шоссе на огонек папиросы.

– Осторожно, там кирпичи, – заговорщицким шепотом говорит Роман Кузьмич. – Кто это?

– Это я, – отвечает фигура.

– Степан Трофимович? Добрый вечер!

– Здравствуйте, Роман Кузьмич!

Главный Конструктор садится на скамейку рядом с Романом Кузьмичом. Молчат.

Доктор понимает, зачем приехал Главный, а Главный знает, что доктор понимает.

Вот они и молчат. Тихо. Пилят кузнечики, но от этого тишина становится еще более глубокой.

– Хотите папиросу? – спрашивает доктор.

– Спасибо, не хочу… Спят?

– Спят, как ангелы.

– Удивительные ребята…

– Нормальные, здоровые ребята.

– Ну, нет, что вы, – мягко, но убежденно протестует Степан Трофимович, – замечательные, необыкновенно замечательные ребята.

– Вы прогрессивный отец. – Улыбки доктора в темноте не видно, но по голосу можно понять, что он улыбается. – Чехов, кажется, сказал, что все, чего не могут или не хотят делать старики, считается предосудительным. Хорошо, а? Мы с вами не можем лететь на Марс, но не считаем это предосудительным. Выходит, и я прогрессивный отец.

– А если бы завтра предстояло лететь вам, вы смогли бы уснуть сегодня? – задумчиво спросил Степан Трофимович.

– Думаю, что уснул бы.

– А я бы, наверное, не уснул…

– Скажите, Степан Трофимович, только абсолютно серьезно: вам никогда не хотелось слетать самому? Главный Конструктор ответил не сразу. Вспыхнула, высветив губы и ноздри доктора, папироса и снова пригасла, словно кто-то передвинул рычажок реостата у маленького красного фонарика…

– Хотелось… Всю жизнь хотелось… – сказал Степан Трофимович. – Ну, я пойду, а то мы еще разбудим их своими разговорами…

Доктор угадал в темноте протянутую ему руку.

– Да, ложитесь. Уже второй час.

Споткнувшись раза два о невидимые кирпичи, Степан Трофимович дошел до машины.

Доктор слышал, как хлопнула дверца и Главный сказал шоферу:

– На стартовую.

38

Стартовая площадка светится в ночи издалека, как гигантский волшебный кристалл, идеальные грани которого рождены белыми росчерками прожекторов. Ракета, упрятанная в конструкцию монтажной башни, блестит в их лучах. Это уже другая ракета. Но отличить ее на глаз, разумеется, нельзя. А вокруг нее на разных этажах башни – фигурки людей. Все те же человек двадцать, не больше. Больше просто не нужно, только будут мешать. Сейчас от этих двадцати все и зависит.

Главный стоит в черной тени огромного автомобиля-цистерны и смотрит, как работают люди у ракеты. И ему нравится, как они работают; нет лихорадки, нет крика, суеты, всего того ненавистного ему ложного энтузиазма, который с настоящим энтузиазмом не имеет ничего общего, потому что рождается не от вдохновения, а от нервной спешки и страха. Такой авральный энтузиазм ничего, кроме брака (он убеждался в этом не раз), в конце концов не дает. Здесь была ровная работа с четким внутренним ритмом. Главный стоит уже долго, не выдавая своего присутствия, именно потому, что боится нарушить этот ритм. Люди сами знают, что надо делать, и делают. Сейчас он наблюдатель, полководец на поле боя, когда полки его пошли в штыки. Возможно, постояв еще немного, он бы так и уехал незамеченным, если бы не молодой парень-монтажник, налетевший на него с ручной тележкой, груженной двумя газовыми баллонами.

– Ну… твою мать, – без злобы, с грустной обидой начал парень и осекся, узнав Главного. – Простите, Степан Трофимович, не разглядел… "Теперь надо уйти так, чтобы все знали, что я ушел", – подумал Степан Трофимович. И он сказал:

– Позовите Кудесника.

Парень, счастливый, что так легко выкрутился из столь щекотливого положения, птицей взлетел на площадку лифта.

Через минуту Кудесник в грязной линялой ковбойке, весь какой-то скандально неопрятный, стоял перед Главным. "Зачем он меня зовет? – думал Борис. – Ругать не за что, хвалить рано. Да хвалить и не зовут. Значит, или Главный хочет что-то переделать (это самое ужасное, лучше пусть ругает), или узнать, как идут дела".

– Что еще осталось проверить? – спросил Главный, не глядя на Кудесника.

– Каналы главного гироскопа, сигнализацию отключения ступеней в кабине, реле терморегулировки, ну и там уж мелочи…

– Мелочей в этой машине я не знаю, – перебил его Главный.

Борис промолчал.

– К шести утра вы должны все кончить. У вас еще, – он взглянул на часы, – три часа девятнадцать минут.

– Постараюсь успеть, Степан Трофимович…

– Вы должны кончить.

– Мы кончим.

– Хорошо. Я буду у себя. Если потребуется, сразу звоните.

У машины Главный обернулся и увидел, как кабина лифта с Кудесником медленно ползла вверх, к вершине ракеты. Он вдруг, впервые за последние три дня, когда началась вся эта неслыханная карусель с запаздыванием команды на включение второй ступени, испытал чувство какого-то уверенного покоя. Теперь, после разговора с Кудесником, он знал, что все будет хорошо. И от этой уверенности Степан Трофимович как-то сразу ослаб. "Надо лечь… Хоть на два часа, – думал он, садясь в машину. – Что же делать с этим парнем, с Кудесником? Ведь он сделает. Сделает! Орден ему. Сам впишу, если Бахрушин не представит…" И когда машина тронулась, он еще раз оглянулся на сияющий кристалл стартовой площадки, внутри которого спрятана была вся его жизнь: ракета и люди, которым он верил и которых любил.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю