Текст книги "Новая история Колобка, или Как я добегалась (СИ)"

Автор книги: Яна Ясная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Я боялась даже моргнуть, чтобы не упустить лишнее движение, взгляд, чтобы успеть перехватить лишнее слово.

Но Мир повода окончательно вскипеть не давал.

Он, представленный доктором, охотно отвечал на вопросы, задавал встречные, улыбался, шутил, щекотал и снова отвечал на вопросы. И дети оживились, приободрились, разрумянились. Как будто в них сил влили.

Я припомнила “акупунктуру” и подумала отстраненно, что, может, и влили. И что черный свитер очень плотной вязки тоже был надет не просто так.

– А почему у вас нет стрептококка?

– Стетоскопа, – машинально поправила я, впервые, наверное, за все время подав голос. Господи, откуда они эти слова берут вообще?

– Забыл, – беспечно отозвался Мир.

– Ай-яй-яй, – строго погрозила пальчиком Оленька. – Доктор без стрептококка не доктор!

– Стрептоскопа, – поправил Ярослав.

– Стетоскокка, – внес свое предложение Стас.

Мир оглянулся на меня, нервно теребящую кулон на груди, и взгляд был такой пронзительный, что ей богу, была бы я чуть более трепетной дамой, умерла бы на месте от разрыва сердца.

Я нашла в себе силы ответить вздернутой бровью.

В душе царила такая эмоциональная каша, что взглядом больше, взглядом меньше…

Не так, ой не так я представляла встречу детей с их отцом.

Потому что я ее не представляла. До появления Мирослава в “Тишине” – я в принципе и думать забыла, что где-то там на просторах нашей всеобъятной бродит мужик у которого три ребенка, а он не в курсе. А после я просто не успела еще об этом подумать – как. Как сказать? Как представить?

Я даже сейчас, уже глядя на то, как он возится с малышней не представляла, как им это сообщить и как они это воспримут.

Впрочем, время еще есть. Слишком многое нам нужно прояснить прежде, чем дойдет до столь радикальных действий.

Одно было очевидно – Мир из нашей жизни не исчезнет, перекрестившись “чур меня, чур”. Не сбежит, испугавшись ответственности.

И я не знала, радоваться этому или огорчаться.

Мужчина в моей кухне смотрелся странно.

Я настолько привыкла к нашему с Адой маленькому женскому (и детскому) царству, что в первое мгновение даже слегка удивилась, увидев Мирослава, стоящим у окна, хотя прекрасно знала, что он здесь. Ждал, пока я уложу детей, чтобы поговорить.

– Тебе передали, – произнесла я, приближаясь, и выложила на стол нарядный голубенький стетоскоп из игрушечного набора. – Просили, правда, с возвратом, когда свой найдешь.

Мир усмехнулся как-то кривовато, а я отвернулась к разделочному столу. Щелкнуть кнопкой чайника, достать чашки, проверить есть ли заварка…

Привычные, доведенные до автоматизма действия.

Мир молчал, наблюдая за мной. В квартире было тихо-тихо.

– Мне нужны объяснения, – произнесла я, не оборачиваясь.

Я не знаю, откуда во мне было столько спокойствия, может быть, стрессы там друг с дружкой передрались за главенство и в итоге из них никто не выжил. Подумаешь – не человек! Подумаешь – светится! А у нас в заповеднике, говорят, леший обитает, и ничего, я же как-то живу с этой информацией!

– Мы – альтеры, – негромко проговорил Мирослав. Голос его звучал хрипловато, и он кашлянул, чтобы продолжить. – Если переводить в известные какие-то категории, то, вроде как, маги.

– А маги тоже есть? – позволила я себе пустое любопытство – расширять мировоззрение, так расширять!

– Нет. Есть ведьмы.

– А разница?

– Оно тебе сейчас надо? – Мирослав, устроившийся на табуретке в углу (мое любимое место, между прочим, после детского отбоя!), принял у меня горячую чашку.

Ладно, подумала я, отложим общее образование, и отрицательно мотнула головой.

– Мы умеем работать с материальной энергией.

– И это значит?..

– Значит, не создавать что-то из ничего, а влиять на то, что уже существует. Например, я могу повлиять на потоки воздуха, но не создам ветер вне атмосферы. Я могу повлиять на процессы в твоем организме, но не могу вырастить тебе третью руку.

А жаль, третья рука для матери тройняшек могла бы оказаться настоящим спасением!

– Все это возможно благодаря энергетическим каналам.

– Татуировке.

– Да. Они проявляются у детей в возрасте приблизительно трех лет, но пока что это только зачатки, зародыши будущей системы. Первый этап взросления, инициация. Дальше она будет формироваться и потихонечку наполняться силой, пока где-то в десять-тринадцать лет не наступит второй этап – активация. Только в этом возрасте ребенок получает возможность как-то пользоваться своими силами, но этому тоже надо учиться.

– Понятно, – сказала я, сделав глоток.

“Что ничего непонятно”, – услужливо добавил мозг.

Не человек, ну надо же. Я рассматривала его почти в упор, как картинку “Найди десять отличий”, и не находила ни одного.

Мужик как мужик.

Надо же – альтер!

Кажется, я пробормотала это вслух, потому что Азор усмехнулся:

– Не нравится “альтер”? Тогда есть еще эстус, аргент, домин, лунар… Зови как хочешь.

“Да не хочу я вас звать!” – мысленно взвыла я.

“Поздно” – ответил мне едкий критик внутри меня. – “Альтер-эстус-домин – уже объективная реальность, данная нам в ощущениях!”

Так себе, кстати, ощущения. Страх перед будущим, уныние и легкое, тщательно подавляемое чувство вины. Злость. И снова страх.

Не самое любимое моё сочетание.

– Есть еще что-то, что мне следует знать? – вернулась я к практической стороне дела.

Мирослав задумчиво почесал лоб.

– Честно, мне проще было бы ответить на вопросы, какие они у тебя есть.

– У меня пока нет, – булькнула я из чашки. – Я, знаешь ли, картину мира обновляю, это процесс долгий и требующий вдумчивого погружения.

– Тогда у меня есть, – нахально заявил Мир.

Я подняла на него глаза.

– Когда ты собиралась мне сказать?

Я с независимым лицом изучила угол позади Азора.

Надо будет паутину смахнуть, а то стыдно чело… нечеловека привести.

Синеглазый вдохнул. Выдохнул. Сменил формулировку:

– Ты вообще собиралась мне сказать?

Взгляд в упор прожигал щеку. Я с неохотой и одновременно с вызовом ответила на него:

– Собиралась. Когда узнала, что беременна, даже детектива нанимала. Кстати, ничего он не выяснил, деньги на ветер.

– Ну, если уж он не выяснил даже того, что я искал тебя у твоей подруги, то действительно – деньги на ветер!

Я оставила едкую реплику без ответа. Можно подумать, у него одного тут есть причины злиться! Вместо этого, я продолжила:

– Когда ты сам внезапно свалился мне на голову, я решила, пусть сначала разрешится вся ситуация вокруг “Тишины”. Мне нужно было присмотреться, что ты за человек. Ну а потом… После… Кхм… – я прочистила горло, подбирая приличное определение, – после всех событий – не собиралась.

– Не собиралась?!

Он вскипел как-то вдруг и сразу. Вот только что был уравновешенный мужик, изо всех сил транслирующий в пространство спокойствие, и тут же – рык, рявк… Хорошо, что шепотом. А то закономерным продолжением “рыка” и “рявка” стал бы “рёв”.

А так, понимая, что Мирослав, в принципе, адекватен (пока еще – ну так дети толком и не старались!), я даже не слишком испугалась, и ответный шепот был пропитан ядом:

– Ну, ты же понимаешь, что с поджигателем леса я не то, что детей, я хлебную корочку бы не разделила? Заплесневевшую, прошлогодней давности!

– Мы не…

– Да-да! – подтвердила я, что песенку про “мы не жгли Тихий Лес” я слышала-помню.

– Елена Владимировна, вы уже второй раз бросаетесь голословными обвинениями!

– Мирослав Радомилович, но когда вы подали заявление, не дождавшись, пока остынет пожарище – вы же понимали, что это будет иметь последствия?

– Я не… – Мир сцепил зубы, заставил себя замолчать и подошел к проблеме с другого бока. – То есть ты бы позволила детям не знать, кто их отец?

Для человека, пребывающего в очевидном бешенстве, он на зависть не утратил самоконтроля и соображения.

– Мирослав, я тебя умоляю! – Я высокомерно поморщилась. – Не путай мягкое с теплым. Тебе о детях я бы не сказала, да. А вот им о тебе – всю правду. Как только они бы задали мне этот вопрос. Надеюсь, к тому времени это уже были бы здоровые пятнадцатилетние кони! Я бы даже постаралась быть беспристрастной.

О, как его перекосило при этих словах! Аж желваки перекатились на скулах. Кажется, о моей беспристрастности он был весьма специфического мнения.

Вот удивительное дело! Как же некоторых уязвляет, что их дети будут знать, что они совершали подлые поступки! При этом совершать оные поступки они считают вполне нормальным.

Мир помолчал, стараясь привести себя в норму, и обманчиво мягким тоном начал:

– Лена, это непорядочно.

Я сама не знаю, почему это обвинение от него меня так задело, но даже не заметила, как вскочила на ноги, и теперь нависла над Миром, опираясь на стол кулаками:

– Да ладно?! Мирослав, мы аннулируем эту сделку, Радомилович, уж извините, но не рейдеру учить меня, как растить детей порядочными людьми!

– Да твою ж мать!

Ого! Мирослав, столичный интеллигент, Радомилович был, кажется, опасно близок к переходу на нашу, провициально-плебейскую абсцентную лексику.

– Ты выслушаешь меня хоть раз до конца!

“А зачем?!” – чуть было не брякнула я из одного только духа противоречия, но инстинкт самосохранения матери троих детей – могучая штука, и я благоразумненько промолчала.

– Лена, “Азоринвест” не имеет отношения к пожару. Мы вообще предпочитаем вести дела исключительно законными методами, в отличии, кстати, от вас, потому что я иначе никак не могу объяснить то обстоятельство, что два из трех автомобилей “Азоринвеста” внезапно эвакуировали на штрафстоянку и неведомым образом там потеряли…

Я изобразила лицом “Ну надо же, какая досада!”

И чего я Виталику Бурову в свое время не дала? Отличный же мужик!

– Лена, – вздохнул Мирослав устало. – Достаточно трудно доказать, что ты чего-то не делал. Но, поверь, такие акции в один день не планируются. Вернее… – он усмехнулся, – Планируются, но там, где это поставлено на поток, и тогда за “Азоринвестом” должен тянуться шлейф из подобного рода “совпадений”, и это проверить проще простого, сеть у тебя под рукой… И если ты уверена, что это мы, тогда уж надо признать, что мы ехали сюда уже с такими намерениями, а не решили это из-за вашего отказа.

– А вы нет? – вздернула я брови.

– Зачем? – он тоже поднял брови, но не сардонически, а страдальчески. – Лен, мы приехали сюда с партнерским предложением. Мы деньги вам привезли! Черт, да мы и подумать не могли, что вы так упретесь – учитывая, какие суммы мы вам предлагали и сколько всего на эти средства можно было бы сделать…

– Ага, – я вроде и не хотела, но удержать сарказм внутри Леночки не смогла. – Домики покрасить!

– Да что вы докопались до этих домиков?! – скривился Азор.

– Мирослав Радомилович, – надменно ответила ему Елена Владимировна Колобкова, старший администратор базы отдыха “Тишина”. – Если бы мы убивали каждый раз, когда нам предлагают их покрасить, у нас уже было бы приличное киллерское портфолио!

– И очень сытые раки, – пробормотал себе под нос ПростоМир.

– Что?

– Нет-нет, ничего! – быстренько открестился от собственных слов Мирослав, а я изобразила на лице возмущение столь гнусными инсинуациями.

И сделала в мысленной анкете пометку: “Сообразительная сволочь!”. Подумала, и обвела ее красным маркером.

– В общем, поджоги и прочие бандитские наезды – это не наш стиль, Лен. – Мирослав снова вернулся к нашему камню преткновения. – Я не только для тебя это говорю, и понимаю, что как только за мной закроется дверь, ты бросишься докладывать Елистратову… Я не против, честное слово. Наоборот, заинтересован в том, чтобы возобновить диалог, и… Лена. Черт бы вас тут побрал всех с вашим местечковым патриотизмом!

Он потер лицо, выдохнул, и с грустной насмешкой в синих глазах внезапно спросил:

– Ну ладно, в Чернорецке все уверены, что раз мы из столицы – значит, по определению, людоеды. Но ты-то?!

А что – я-то, что я?

А то вы, Мирослав Радомилович, не знаете, что я – предводитель восстания. И не надо мне тут светить прекрасными глазками, господин Азор. У меня пока что решения принимает голова, а не то, что ниже пояса.

На всякий случай, я напомнила ему, с чего вообще наш “местечковый патриотизм” взбурлил:

– Когда вы подали требование аннулировать сделку, не дождавшись, пока остынет пожарище – вы же понимали, что это будет иметь последствия?

Мне было грустно. Больно, обидно и грустно. Какого черта он мне тут доказывает, что практически святой, когда дела-то говорят совсем о другом?

– Это была личная Славкина инициатива. Он принял это решение, ни с кем не посоветовавшись, и, поверь мне, уже понес соразмерное наказание… В общем, он больше не решает.

– А решал? – уточнила я, невесело щурясь на чаинки в чашке.

Может и не стоило мне во всем этом копаться. Возможно, нужно было сделать вид, что поверила, донести, как он сказал, Елистратову, и дальше сидеть на попе ровно, оставляя эти дела тем, кто должен ими заниматься, но…

Сил моих больше нет.

Я не переговорщик. И не аналитик.

Я просто старший администратор.

И просто женщина.

И я хочу знать.

Мир помялся. Вздохнул.

– Лен, ему двадцать пять, он недавно получил чертовски престижное образование и сразу вслед за ним – должность. Он понимает, что ему это досталось только потому, что он внук основателя и хозяина “Азоринвеста”. И все понимают. Вот он и рвался доказать, что он не просто внук, а и сам по себе “огого”. Первая крупная сделка, мы с Ольгой только страхуем… А тут Елистратов ваш внезапно отказался, хотя предложение жирное, никто бы ему больше такого не сделал. И видно же, что намертво уперся! А когда пожар этот случился, Славик решил, что такую возможность надо хватать, что это шанс довести все же самому сделку до конца. Дурак молодой. Предотвратить не успели, теперь вот, даем вкусить по полной последствий своих трудов. Даже адвокаты из столицы едут ме-е-едленно, чтобы Славка успел проникнуться. Заметь, Лена, я не скрываю – едут. И, когда приедут, камня на камне не оставят от всех обвинений.

Он крутанул пустую кружку. Я, не спрашивая, встала и налила еще чая ему и себе, чтобы чем-то занять молчание.

– Да, он допустил ошибку, но он от этой сделки теперь отстранен, и ее веду я.

Угу, спасибо. Хрен редьки не слаще.

Он длиньше.

Хотя я не мерила.

Мысли, вильнувшие не в ту сторону, я призвала к порядку и утопила в чае. А упорный Мирослав, теперь я веду эту сделку, Радомилович, продолжил:

– Я клянусь, что “Азоринвест” не имеет отношения к пожару. Ты мне веришь?

Я криво улыбнулась – не ему, а танцу чаинок:

– Скажем, так… Теперь я допускаю, что это могли быть и не вы.

Будем считать, что “Как же с тобой трудно, женщина!” мне послышалось. А то, подстегиваемая стрессами последних недель, я могла бы и добавить трудностей в копилку.

– Ладно, – Мир со вздохом откинулся на стену. – Лучше подумай, кто еще может быть заинтересован в вашей базе отдыха?

Я отмахнулась:

– Да кто еще… – и умолкла.

Черт. Черт-черт-черт!

– Что? – Мирослав даже вперед подался, и глаза азартом блеснули.

Я неохотно, осторожно подбирая слова призналась:

– Несколько лет назад на “Тишину” уже совершалась рейдерская атака, – Азор привычно вскинулся, что их атака не рейдерская, я привычно взглядом дала понять, что я по этому поводу думаю… Обмен любезностями, куда без него. – Правда, не “на мягких лапах”, а силовая. Но в тот раз нам повезло. Сотрудник базы сумел вывезти с территории печать и ключевые документы, а без них захват терял смысл…

Мирослав смотрел странно.

Я ответила вопросительным взглядом: что?!

– Ты тоже там была?

Нет, я мимо проходила!

Макса тогда не было в городе – каждый год в конце лета-начале осени, примерно в одно и то же время, он на пару недель улетал через полстраны, в дикую тмутаракань, порыбачить и пошататься по камчатскому заповеднику. Захватчики подгадали визит именно к этому моменту – уверена, будь он на месте, они на такую наглость не решились бы. Разоружили охрану, согнали персонал в приемную административного терема…

Отобрали сумки и телефоны.

Крепкие ребята в черных масках и с оружием действовали привычно и деловито.

Мы столпились внизу, кучка испуганных людей, в основном, женщин – мужчин на базе совсем мало было. Я придерживала руками объемный живот: на моем шестом месяце он был уже здоровенным.

Трое из нападавших остались на первом этаже, контролировать сотрудников “Тишины”, а остальные быстро, но без суеты расползлись по зданию.

Моё сознание словно расслоилось: я одновременно наблюдала холл, стойку администратора, диваны, мою куртку рядом, которую я же и уронила несколько секунд назад, когда плечистые парни в черном завернули меня от выхода, и одновременно отчетливо видела, как на втором и третьем этажах потрошат бухгалтерию, кабинеты юриста и Елистратова.

Нет, видела – не то слово. Просто знала, и всё. Без каких либо усилий, безо всякого желания со своей стороны, я знала, кто, где и чем занимается. Отдельно по каждому и одновременно обо всех.

От страха тошнило.

“У меня пока нет” – сказал один другому наверху.

Я медленно покосилась вперед всем телом, сгибаясь, сворачиваясь вокруг своего живота.

“Пока не нашли” – отчитался кто-то в телефон.

Первый стон был почти не слышным.

“Ищем, ищем!” – подбодрили черных на третьем этаже властно и уверенно.

Второй стон оказался громче.

Третий… потом я не считала: скулила в голос, обвив руками бесценное пузо, зажмурившись и стиснув зубы, сосредоточившись на ощущениях внутри себя.

И всё же переговоры черномасочных лились через мое сознание.

“Первый, первый, у меня тут беременная, согнулась и орёт, что делать?”

“Четвертый, ты что, с ума сошел?”

“Твою мать, первый, она, кажется, рожает”

Длинная матерная тирада.

“Четвертый, ждите. Сейчас я получу инструкции”.

Испарина на моем лице, я уже ору, не затыкаясь, мое непрерывное “Ой, ой, ой!” – устойчивый аккомпанемент переговоров черномасочников.

Первый на третьем этаже говорит в телефон про рожающую бабу, и я не достаю своим странным знанием до того, кто ему отвечает, но спустя минуту Первый резко приказывает в рацию: в больницу ее, быстро! Никаких мертвых детей!

Меня подхватывают с двух сторон чужие руки, но я отчаянно пищу, и меня отпускают.

Я поднимаю с пола куртку:

– Сумка! Моя сумка! – и тянусь за ней в общую кучу.

Меня отдергивают, и сумку, кажется, на всякий случай еще раз проверяют.

Я прижимаю к себе куртку, и медленно-медленно семеню к выходу…

Я сморгнула, выныривая из воспоминания.

Меня тогда привезли в поселковую больницу, предупредили, что если начну болтать – пожалею, и один из нападавших, назвавшись мужем, всё сидел со мной, гипнотизировал взглядом, пока не зазвонил телефон, и его не отозвали.

Обыскать мою куртку так и не догадались.

В ее рукав я, накрытая странным предзнанием, за несколько минут до нападения сунула свернутые трубкой учредительные документы и выдранное из печати клише.

А охрану, кстати, Макс после того происшествия сменил.

– Конечно, была, – устало вздохнула я. – Странный вопрос. Я ожидала других. Вроде “удалось ли установить заказчика”.

– И как, удалось? – недовольно отозвался Мир.

– Нет, – отрезала я.

А жаль. Вот кого я бы с удовольствием прокатила на Елань и познакомила с раками!

– Ладно. Не припомнишь точно, когда это было?

Такое забудешь, пожалуй…

Я пожала плечами и продиктовала, наблюдая, как он записывает дату в телефон.

Черт с ними, пусть роют. Сомневаюсь, правда, что что-то откопают. Утешает только одно: конфиденциальных данных я Азорам точно не выдала. Сама история отнюдь не тайна, её вовсю полоскали в сети, а свои ежегодные камчатские отпуска Макс с тех пор прекратил.

Мирослав Радомилович отбыли.

Не буду врать, что добровольно.

Просто я спохватилась, что мое развеселое трио вот-вот проснется, отдохнувшее, посвежевшее… А тут дядя доктор.

Дети у меня человеколюбивые, дядя доктор – новенький, ни разу не играный. Ну, и как тут устоять?!

Нет, я не скупая, и не жадничаю делиться с Азором общими детьми (до недавнего времени – моими, единоличными). Просто Азор еще не посвятил меня во все тонкости ухода за альтерами-полукровками, а потому пока что нужен нам в здравом уме и твердой памяти.

Кое-как придя к единому знаменателю с самой собой, Мирослава я попросила на выход.

Он ушел, проникновенно выдав напоследок:

– Лен, я очень рассчитываю, что тебе не нужно объяснять, что о нечеловеческом происхождении твоих детей никто знать не должен. Вообще, о существовании альтеров в принципе никто не должен знать.

Я сладко улыбнулась:

– Уж кто-кто, а вы, Мирослав Радомилович, могли бы быть уверенны, что дозировать информацию я умею!

Вот так-то: не учи бабушку кашлять, сынок!

ПростоМир поперхнулся воздухом (и инструктажем по соблюдению режима секретности), и вдруг ухмыльнулся:

– Кстати, Елена Владимировна! Вы мне свидание задолжали – извольте вернуть! О дате и времени уведомлю позже – я просто пока не знаю, к какому времени принято приглашать на свидания мать троих детей! – нахально подмигнул, и бодро поскакал вниз по лестнице, помахивая на ходу голубым стетоско…

Что-о-о?

Ну и мерзавец!

Нет, вы это видели, а?!

Ну, я еще понимаю попытку отжать “Тишину” – хотя в приличном обществе за такие вещи сразу бьют битой по зубам.

Но стетоскоп? Детский стетоскоп?!

Нервно хихикая, я заперла дверь за похитителем игрушек.

С ума сойти, у меня будет свидание с отцом троих детей.

Можно было бы отказаться, мотивируя тем, что у меня своих столько же, а шестерых мне Ада заводить запретила…

Я потрясла головой, вытряхивая из нее дивную чушь.

Ну-ка, где мой телефон?

– Алло. Макс, ты не занят? Ну, слушай!

Пятнадцать минут неразбавленного удовольствия – перераспределения шока в природе. Жалко, не включила видеосвязь – мне жизненно необходима моральная компенсация за все текущие стрессы.

Вот странно, выясняли отношения мы с Миром часа полтора по ощущениям, а смысловая выжимка уложилась в четыре предложения. Всё остальное время телефонной беседы мы с Максом бурно обсуждали, можно ли верить Азору. Оба утверждали, что нет, и старательно друг другу это доказывали.

Отчетливо понимая, что если Мирослав Радомилович не врет, то где-то рядом, под боком у нас с ним, затаилась хитрая, хладнокровная сволочь.

Кисло. Всем было бы удобнее, если бы, кроме “Азоринвеста”, сволочей здесь не было.

Второй разговор был еще сложнее.

– Ада? Как ты, солнце? Ада… – и как в омут с обрыва, – Ада, я сказала Азору про мелких. Не было выбора: анализы показали, что эта сыпь – ни черта не аллергия, а что-то наследственное. Да, пришлось экстренно признаваться и выяснять. Да, повезло, что он объявился именно сейчас. Нет, он сказал, что это не опасно, и… Всё наладится, Ад.

Я разговаривала с ней, и через всё разделяющее нас расстояние чувствовала, что она сейчас испытывает: агрессия, ревность, нежелание неизбежных перемен и страх перед ними… Отражение моих собственных чувств. Яростный протест зерен, уже проворачивающихся в жерновах.

Ничего. Зато перемелется – мука будет.

Вырубив телефон, я всерьез призадумалась: что мне делать?

Пойти, упасть рядом с детьми и умереть трупом (при том, что спать банде оставалось от силы пятнадцать минут), либо запереться в ванной, и те же пятнадцать минут вволю порыдать?

Психика, она, чай, не казенная. От такого перенапряжения и кукухой недолго поехать, если не стравливать давление иногда.

Так ничего и не выбрала – просто в какой-то момент обнаружила, что сижу на полу, под стеночкой, вцепившись обеими руками в телефон, и вперив взгляд в пространство.

И ладно бы, там что-то путнее показывали – а то дверь и обувная полка.

В комнате зашлепали чьи-то босые лапки, и я вынырнула из оцепенения.

Альтеры, поджоги, Азоры… Да катись оно всё покатом. С меня хватит.

Я решительно вскочила, забросила телефон с глаз долой. В конце концов, у меня вот больничный, первый за три года. И я планировала взять от жизни всё!

– А кто-о-о сейчас будет играть с мамой в разбойников? – вопросила я, входя в комнату.

– Я, я, я! – запищали дети на три голоса, моментально просыпаясь и прыгая вокруг меня.

– А вот и нет! – я подхватила на руки Ярика, потормашила его, потрясла под заливистый хохот. – В разбойников будет играть тот, кто сейчас хорошо покушает!

Суп под такую мотивацию зашел на ура.

А дальше мы до вечера увлеченно громили квартиру.

Разбойники и индейцы, родео на диванных подушках и визг-писк до небес. И соседи, притихшие в ужасе, в ожидании, что вот-вот эта стихия вырвется на волю, за пределы квартиры, и разнесет вдребезги и пополам весь мир.

Повезло, миновало.

Перед ужином мы с детьми даже расставили всё по местам – и трехлетки добросовестно мне помогали в меру своих сил. С точки зрения порядка это, конечно, дохлый номер – после ужина они в пять минут раскурочат всё обратно, зато полчаса все были заняты созидательным трудом!

Покормила. Поиграла. Выкупала. Уложила. (25769)

На цыпочках выбралась из детской и взялась за уборку.

Вот во время уборки меня и накрыло.

Я рыдала в ванной, самозабвенно, со слезами, соплями, кусаниями кулака и беззвучными подвываниями. Выплескивала накопившуюся усталость, старх за детей, шок от новости об их происхождении, черт знает что еще. Я рыдала, размазывая по лицу горячие, горькие, соленые слезы. И, кажется, стальной капкан на сердце разжимался.