Текст книги "Нежданчик для майора (СИ)"

Глава 4. Олеся. Изгнание Пахома

Волк пообещал, что майор Грачанин зайдет к ним, чтобы взять номер телефона фирмы по уборке квартир.

«Он такой умный! – восторгалась шакалица. – Образованный! Сильный! Самостоятельный! Зарабатывает и выбирает себе еду!»

«Если хочешь, я тебе что-нибудь куплю, – пробормотала Олеся, записавшая номер на кусочек белого картона. – Выбери, что по вкусу»

«Мне ничего не надо, – отмахнулась шакалица. – Для арбузов и дынь слишком рано, виноград еще зеленый. Когда купишь, я немного поем. Персики! Проверь персики, может быть те, что ближе к верхушке уже созрели. Они вкусные. Угостишь майора».

«Сомневаюсь, что он захочет персик, – вздохнула Олеся и начала рисовать на картоне крохотный цветок гибискуса. – Нужно готовить что-то мясное. А я не умею. Да и смысл готовить? Он, наверное, и в квартиру не заглянет. Если вообще зайдет за номером телефона».

Шакалица поначалу уверяла Олесю – «придет, обязательно придет» – но за пару дней растеряла энтузиазм. К выходным настроение испортилось у обеих. Немалую роль в этом сыграли расспросы соседей, которые уже придумали себе, что у майора с Олесей бурно развиваются романтические отношения. От рекомендаций «запекай рыбу в сметане» и «готовь овощное рагу из кабачков и баклажанов, он хвалил стряпню тети Станиславы» хотелось заскрипеть зубами и послать советчиков куда подальше. Олеся даже цветы начала поливать в темноте – избегала встречаться с дядей Серафимом, который проработал технологом на хлебозаводе в цехе изготовления пирожков и знал точный рецепт начинки из ливера. По ГОСТу.

Они наблюдали за палисадником и обвалившимся погребом. Волк не появлялся. Шакалята и лисята играли в прятки, один раз застукивались возле персика. Несколько раз мимо пробегала компания котов, после чего от седьмого дома неслись крики деда Онисима: «Пошли вон окаянные! Майора на вас нет!»

На картонном прямоугольнике расцвели два гибискуса – малиновый с белой серединкой и белый с малиновой – нежно-оранжевая роза и два василька. В субботу вечером Олеся закончила бордюр из вьюнка, проработала цветы и бутоны, добавила к акварели немного контура – карандаш и ручка – и оставила визитку посреди стола.

«Выкинуть жалко, а отдавать некому», – сказала она шакалице.

«Давай отнесем, – предложила шакалица. – Может быть, он дома. Дед Куприян говорил, что он всегда выезжает на Абрикосовую улицу. Поэтому мы с тобой не видим его машину, и не можем определить, на службе он или нет. Надо сходить».

«На лапах?»

«Нет. Иди ты. Мне неудобно нести визитку».

«Он подумает, что я навязываюсь, – тоскливо ответила Олеся. – Лучше ты».

Они немного поругались. Расстроенная Олеся вытряхнула тюфяки, принесенные из норы еще зимой, сложила стопкой и перекинулась. Шакалица побродила по квартире, проверила орхидеи, забралась на табуретку в кухне и долго смотрела в темное окно. Заговорили они около полуночи – зверь дремал на тюфяке, не проваливаясь в глубокий сон, настораживая уши при каждом подозрительном звуке.

«Помнишь, как мы познакомились с Пахомом? – спросила Олеся. – Ситуация похожа. Он на меня смотрел, как мастер на заказчицу, а я загорелась и проявила инициативу».

«Помню», – буркнула шакалица.

«С тех пор я боюсь выказывать интерес, – призналась Олеся. – Вляпалась с Пахомом – ни семьи, ни детей, нора рушится. Пятнышки на чепраке появились, а что толку? Теперь, когда он возникает на горизонте, приходится прятаться, потому что по мнению общественности, я во всем виновата. Страшно подходить к майору. Влипну еще хуже. Ему до меня дела нет, а я только о нем и думаю».

Шакалица согласилась, что с Пахомом получилось очень и очень неудачно, и пообещала: «Я завтра утром сбегаю к десятому дому. Осмотрюсь. Надо попасться им на глаза. А потом уже действовать по ситуации».

Утром они пронаблюдали отъезд майора Грачанина. Шакалица отправилась к десятому дому, когда рассветное солнце выглянуло из-за цехов хлебозавода и начало разогревать асфальтовые дорожки и палисадники. Им пришлось шнырять по кустам, скрываясь от взглядов старшего поколения: кто-то уже убирал на балконе, кто-то развешивал постиранное белье на веревках, из открытых окон доносились звуки готовки – шкворчало масло, разбивались яйца, смешивалось тесто для оладий.

Шакалица пробралась в узкую щель между двумя погребами и вздрогнула, когда дверь подъезда с грохотом распахнулась. Майор Грачанин, одетый в длинные шорты и светло-серую футболку, вышел во двор, остановился возле лавочки, потуже затянул шнурок кроссовка и пошел к машине, помахивая ключами. Сверху раздался чей-то голос:

– Велько! Ты уезжаешь?

– Да! – заорал майор, пугая окрестных птиц.

– А я на тебя кексик испекла. Может быть, скушаешь перед уходом?

– Нет, спасибо, – еще громче проорал майор, открывая дверь автомобиля. – Надо ехать.

– Ты вернешься к ужину? – голос говорившей приблизился, видимо, шакалиха высунулась в окно кухни. – Пожарить на тебя пару ломтей сома?

– Не знаю, когда буду. Может быть, вернусь. А, может, нет.

С этими словами майор уселся в автомобиль, захлопнул дверцу и уехал – свернул к Абрикосовой улице, как и говорил дед Куприян. Шакалица вернулась домой, ловко прячась в зеленых насаждениях, юркнула в квартиру и сказала Олесе: «Надо сходить вечером. Дождемся сумерек».

День тянулся невыносимо долго. Олеся пересидела самую жару, закрыв все окна и включив кондиционер. В тишине, которую не хотелось нарушать даже негромкой музыкой, она начала набрасывать эскиз новой картины. Широкоплечий майор Грачанин стоял возле автомобиля, повернув голову, глядя вверх, на окно, из которого его позвала невидимая собеседница. На переднем плане возник кусочек кирпичной стены, виноградные листья, гроздь с сочными, почти зазолотившимися ягодами. Левая сторона эскиза получилась тяжелее правой, и Олеся добавила в пейзаж уличный кран в коробе из реек и сидящего на коробе кота. Кот смотрел на майора Грачанина с глубоким осуждением – помнил, что его загнали на вяз и не позволяли спуститься.

«Нарисуй волка», – попросила шакалица.

«Чуть позже. Обязательно».

Потянувшись, Олеся убрала эскиз в картонную папку, пообедала, выглядывая в окно – на улице было душно, но солнце закрыли плотные облака.

«Надо полить цветы. Старики отдыхают, никто не будет ко мне цепляться».

Сказано – сделано. Два часа промелькнули незаметно. Полить, разрыхлить, выдернуть сорняки, подстричь пожелтевшие листья ирисов, обрезать дикий виноград, выкорчевать пробившуюся возле изгороди акацию. Олеся ходила к дворовому крану, набирая лейки, складывала сорняки и ветки в коробки, вытряхивала в мусорный контейнер. Взмокла, перепачкалась, почесывалась и мечтала о том, как примет душ, когда закончит с садовыми хлопотами.

Планы перечеркнуло появление автомобиля. Увы и ах, это был не предмет тайных воздыханий. К дому, прямо к подъезду, отрезая Олесе путь в квартиру, подъехал Пахом. Сердце ёкнуло. Олеся, не выпуская лейки из рук, спряталась в заросли кампсиса за разрушенным погребом. Накатила тоска – хуже чем при мыслях о майоре Грачанине. Она прекрасно знала, что сейчас произойдет. Пахом заявит: «Я тебя простил и даю тебе шанс исправить наши отношения».

Зашкаливающая самоуверенность – «я прав, ты должна извиниться и измениться». Глухота к аргументам, пренебрежение. Можно язык стереть, повторяя: «Нет. Уходи. Мне это не нужно. Отношения не исправит кто-то один, это можно сделать только вдвоем». Пахом будет пропускать слова мимо ушей, упиваться собственной значимостью, а в случае скандала и криков начнет заталкивать Олесю в квартиру, шипя: «С ума сошла! Что соседи подумают? Веди себя прилично, не закатывай истерику!»

От воспоминаний Олесю накрыла самая настоящая волна паники. Она поставила лейку на землю, и, пятясь, начала отступать – все равно, куда. Пересидеть, переждать. Пахом не сможет войти в квартиру – Олеся сменила замок еще полгода назад.

«Уйду к норе, сложу вещи, перекинусь, отлежусь в кустах до полуночи. Уедет Пахом, ночевать на лавочке не будет».

Она выбралась на дорожку, поздоровалась с шакалом из соседнего дома, нырнула в лабиринт сараев и погребов, стараясь не задевать куски битой черепицы, доски, дырявые ведра, старые кастрюли и прочий хлам, наваленный между строениями. Паника – «а вдруг Пахом её заметил и сейчас начнет преследовать?» – заставила ускорить шаг. Олеся не заметила, как оказалась во дворе десятого дома. И, конечно же, выйдя из узкого прохода между двумя погребами, она наткнулась на майора Грачанина, выходящего из машины.

Олесе захотелось провалиться сквозь землю – грязная, всклокоченная, в рваных рабочих перчатках и старых тапочках… нет, не в таком виде она хотела предстать перед объектом своих воздыханий.

– Здравствуйте! – сказал майор Грачанин, захлопывая дверь автомобиля.

– Добрый вечер, – раздумывая, не нырнуть ли обратно в проход, проговорила Олеся.

Майор Грачанин склонил голову, будто к чему-то прислушивался, кивнул и спросил:

– Простите, это у вас мы с волком телефон фирмы по уборке просили?

– Да, – призналась Олеся. – Я вам записала. Записала, но…

– Будьте так любезны! – майор Грачанин почти улыбнулся. – Поделитесь номером, пожалуйста.

– Я сейчас не могу! – Растерянность смешалась с вернувшейся паникой. – Понимаете, у меня там… понимаете, я не могу вернуться домой. Мне надо спрятаться.

– Минуточку! – майор заметно напрягся. – Подробнее, пожалуйста. Вам кто-то угрожает? Вас преследуют?

Олеся сама не поняла, как выложила майору позорную правду: сначала отмалчивалась, потом начала отвечать на вопросы, а уже из щели между погребами, куда она спряталась, сгорая от стыда, вывалила накопившуюся обиду и усталость – временами всхлипывая.

– То есть, надо доходчиво объяснить этому Пахому, чтобы он оставил вас в покое? – уточнил Грачанин.

– Да, – закивала Олеся. – Но он не понимает! Я ему много раз говорила, а он…

– Пойдемте, – Грачанин взял ее под локоть и помог подняться. – То вы, а это – я.

Олеся сняла перчатки, сунула их в карман рабочих штанов и пошла рядом с майором – на подгибающихся ногах, к своему родному дому.

Возле гибискуса Грачанин уточнил у нее внешность Пахома, марку и номер автомобиля, и предложил:

– Постойте здесь. Отсюда будет хорошо видно.

Олеся завертела головой – подъезд и машину от гибискуса было не разглядеть – но возражать майору не осмелилась. Грачанин ушел к подъезду широким шагом, что-то насвистывая. Олеся напрягла слух. Вроде бы, голос майора. Да, спрашивает: «Тебе говорили?». Через некоторое время захлопали двери автомобиля, завелся мотор. Олеся раздвинула ветки и увидела машину Пахома. Почему-то за рулем был майор Грачанин.

Машина остановилась возле палисадника. Олеся, умирая от любопытства, проследила, как майор покидает водительское сиденье и открывает багажник.

– Теперь понял? – громко спросил Грачанин и вытащил из багажника помятого Пахома. – Дорогу сюда забудь на всю жизнь, а если эту шакалицу в городе встретишь, беги в другую сторону, не оборачиваясь. В следующий раз я с тобой миндальничать не буду, суну в мешок и вывезу к реке. У меня других лекарств для забывчивых нет. Отвечай. Понял?

– Да-да-да-да-да, – стуча зубами, подтвердил Пахом. – Больше никогда. Вот вам сноп и колос, здоровьем маменьки клянусь, что уже забыл дорогу! Отпустите Хлебодарной ради!

– Вали, – разрешил Грачанин. – Нет. Сначала извинись, что потревожил.

Пахом, трясясь, осыпал Олесю ворохом клятв и оправдательных слов. Речи подчеркивала мертвая тишина – не пищали шакалята, не перекрикивались старцы, не шкворчало масло на сковородах, не свистели чайники, не осмеливались мяукать коты.

Майор Грачанин был прав. Олеся без помех увидела, как Пахом покидает Плодовый переулок – машина дважды задела бампером ограждающие столбики и с трудом избежала столкновения с соседским забором.

– Ну, что? – самодовольно улыбаясь, спросил Грачанин. – Я заработал телефонный номер?

– Спасибо! – Олеся убедилась, что машина исчезла за поворотом, и бросилась майору на шею. – Спасибо большое! Вы! Вы волшебник!

Хохот майора Грачанина заглушили бурные и продолжительные аплодисменты из четырех домов. Дед Онисим кричал: «Браво!» и, кажется, просил повторить на бис.

Олеся смутилась, отодвинулась от майора, нашла в кармане ключи и предложила:

– Зайдете? Я записала вам номер телефона. Бумажка лежит на столе.

– Вы ничего не перепутали? – уточнил майор Грачанин, войдя в квартиру и получив картонный прямоугольник. – Тут нарисованы цветы. Мне не нужно прополку и обрезку кустов, я ничего не сажаю. Мне нужна генеральная уборка квартиры.

– Это правильный телефон, – Олеся неудержимо покраснела. – Цветы просто так. Я рисую, картонка лежала на столе, попалась под руку, и я…

– Серьезно? – во взгляде Грачанина засветилось любопытство. – Это вы нарисовали? Красиво! Я думал, что это напечатано… а вы это красками нарисовали? Или фломастерами?

Олеся сообщила, что она работает в смешанной технике – акварель, цветной карандаш, штриховка и контур – спохватилась и предложила майору чай.

– У меня есть… у меня есть арахисовый рулет, зефир и мармелад. Вы едите сладкое?

– Я что угодно ем, когда голодный, – ответил майор.

Олеся выставила на стол всё, что нашлось в холодильнике и шкафчиках. Банку тушеной фасоли в томате из супермаркета, коробочку копченой мойвы, сливочное масло, икру минтая, лососевый паштет, хлеб, плетеную булку с изюмом, покупной джем, арахисовый рулет и несколько вазочек со сладостями. Майор попросил звать его по имени.

– Очень приятно, Велько! А меня зовут Олеся. Ой, совсем забыла! У меня есть порция рыбного супа. Из горбуши. Вам разогреть?

– Не надо, – сказал Велько. – Давайте холодный.

Суп майор просто выпил из большой пиалы – запивал фасоль, которую ел из банки столовой ложкой. Олеся пыталась переложить еду в плошки и на тарелки, но Велько произнес свое фирменное: «Не надо», исключавшее обсуждение и противодействие.

Перед тем, как приступить к копченой мойве, Велько повертел опустевшую банку-семисотку с яркой этикеткой и спросил:

– Это вы сами готовили?

– Нет, – чувствуя, как щеки вновь начинают полыхать, ответила Олеся. – Купила.

– А где вы покупаете? Мне тоже надо.

Олеся назвала адрес магазина, путано описала дорогу.

– Точно! Мне про этот магазин говорили, но я ни разу не добирался. Душан там грибы ящиками покупает.

– Да, там к выходным завозят шампиньоны, – подтвердила Олеся. – Я иногда покупаю. Тушу в сметане.

– Душан детям шашлыки жарил, – сообщил Велько. – Говорит, вкусно. Мясо, картофель, гриб без ножки. На шампур, в фольгу и на мангал. Я грибы с мангала в кафе ел, мне понравилось.

– Я никогда не готовила… – замялась Олеся. – Но можно было бы попробовать. Неподалеку от моей норы есть пустырь. То ли пустырь, то ли лужайка. Если купить мангал…

– А еще жена Душана маринует шампиньоны на зиму, – складывая рыбьи головы на салфетку, сказал майор. – Закатывает в банки.

Олеся начала мысленно перебирать всех соседей и знакомых. Родители никогда не мариновали шампиньоны – раньше их не выращивали и не продавали ящиками. У кого бы спросить рецепт? Кажется, дядя Серафим…

– А я говорю – нафиг оно вам надо? – продолжил Велько, ссыпал головы в пустую коробку, вытер руки и подвинул к себе все банки с рыбными консервами. – Их, маринованных, в пластиковых ведрах в магазинах навалом. По жаре возиться, кипятить, резать…

Возникла пауза – майор осмотрел крохотную баночку лососевого паштета, выглядевшую в его ладони детской игрушкой, отломил кусок булки с изюмом, выковырял паштет ложкой и намазал на сдобу. Олеся зажмурилась. Прожевав и проглотив, Велько вскрыл икру минтая и продолжил:

– Душан говорит – привычка. Жена здешняя, привыкла, чтобы в погребе банки какие-то стояли. Ей, мол, спокойнее, когда есть запас на черный день. А так-то они раз в неделю в тот супермаркет катаются, колбасу и мясо закупают. О! Точно. Там еще копченые куры вкусные. А вы?.. Вы курицу не едите?

Олеся замотала головой.

– Надо съездить, – выбросив пустые банки в мусорное ведро, подытожил Велько. – А то у меня на ужин ничего нет. Грибы я покупать не буду, посмотрю, какие там еще консервы, какое мясное, какие куры. Купить вам грибов? А то я у вас всё съел. Я могу купить и привезти. Или не грибы. Вы скажите.

Олеся набралась смелости и предложила:

– Давайте съездим вместе? Я собиралась закончить с садовыми работами, принять душ и поехать в магазин. Но сначала появился Пахом, а потом…

– Где вы нашли этого липучего Пахома, если не секрет? – спросил майор. – Я его сильно не рассматривал, но даже по мимолетному впечатлению он вам не пара. Простите за прямоту.

– Сначала было нормально, – пробормотала Олеся. – Первый год было нормально. Я с ним познакомилась, когда вызвала мастера на час. В фотосалон. Надо было доделать мелочи после перестановки и работы электриков. Закрепить пластиковые панели, поставить потолочные плинтуса. Врезать новый замок в заднюю дверь. Обшить стойку свежим ламинатом, повесить «Уголок потребителя». Я позвонила по объявлению, и пришел Пахом.

Велько смотрел внимательно, но это почему-то не смущало – наоборот, хотелось избавиться от недоговоренностей. Воспоминания накатили так ярко, как будто знакомство с Пахомом произошло несколько дней назад.

– Он очень уверенно говорил. Сейчас я понимаю, что надо было включить голову и насторожиться. А тогда я слушала, как он критикует работу электриков, и радовалась, что нашелся тот, кто заметил недочеты и может их исправить. Он постоянно повторял: «Сделали плохо, потому что ты девица. Ты ничего не понимаешь в выключателях, они тебе поставили плохие, надо менять». Так же говорилось о лампах, о розетках…

– А причем здесь половая принадлежность? – поинтересовался Велько, доедая мармелад. – Я тоже в выключателях ничего не понимаю.

Олеся вздохнула:

– Вас не обманут, потому что вы сильный и можете запихнуть электрика в багажник. А девицу обманут обязательно… впрочем, речи немного изменились, когда Пахом понял, что я не наемная управляющая, а хозяйка салона.

– Кто бы сомневался, – кивнул майор.

– Некоторое время было хорошо. А потом началось: я тяжело работаю, а ты ничего не делаешь – не стоишь за стойкой в салоне, не печешь, не консервируешь, не…

– Вам это не надо, – вылизав арахисовую крошку из коробки, сказал Велько. – У вас тут красиво. Цветы. Вы рисуете. Зачем вам консервировать? В магазине готовое продают, покупай да ешь. Я на прошлой неделе со смены вернулся, а в подъезде воняет так, что глаза режет. Волк мне заявляет – это насекомых травили, это яд какой-то, не заходи. А как не заходить? Определил источник вони. Поднялся на второй этаж – туда вообще только в противогазе, если по-хорошему. Натуральная химическая атака. А это соседи ткемали из алычи варят, не жалея чеснока. И дверь входная открыта, чтобы кухня проветривалась. Я ткемали пробовать отказался, ушел. Зачем вам это? У вас все цветы и рисунки сдохнут в такой атмосфере.

Олеся смотрела на арахисовые крошки, прилипшие к темной щетине, тщетно изгоняла из памяти, как майор облизывается – аж мурашки по спине побежали.

– Когда поедем? – с сожалением оглядев пустые коробки, спросил Велько. – Через полчаса?

– Если вам неудобно, то я съезжу сама, – неотрывно следя за его губами – и, наверняка, выходя за рамки приличия – проговорила Олеся.

– Я вас свожу. В ближайшие дни постарайтесь обращать внимание на окружающую обстановку. Предпочтительнее находиться в обществе людей и оборотней, не забывать запирать дверь квартиры, а в случае, если Пахом появится на горизонте, немедленно известить меня. Не думаю, что он решится на противоправный поступок, но… У вас же никогда не доходило до рукоприкладства?

– В смысле?

– Он вас не бил?

– Нет, что вы!

– Я – ничего, – махнул рукой Велько. – На службе насмотрелся на всякое. Оружия у него нет? Охотничьего ружья, к примеру?

– Нет.

– Отлично. Принимайте душ. Телефон я вам запишу. Выезжаем через полчаса.

Заперев дверь, Олеся метнулась в ванную, срывая с себя грязные вещи и жалуясь шакалице: «Я слишком разговорилась. Не надо было жаловаться на Пахома. Не надо было упоминать про фотосалон. Надо было купить колбасу на всякий случай! Я же надеялась, что он зайдет! А что теперь? Он не наелся. И думает, что я позволяла себя бить!»

«Уймись, – посоветовала шакалица. – Ничего страшного. Он же тебе сказал – насмотрелся на службе. Он тебя охраняет. Это хорошо. Возьмешь телефон. Может быть, он с тобой погуляет на пустырь. Или я погуляю с волком».

Олеся намылилась, провела ладонями по соскам, поймала волну озноба и снова вспомнила облизывающегося майора Грачанина.

«Я его нарисую, – пообещала она шакалице. – Портрет. Не парадный. Фривольный. Я помню голые плечи и мышцы на груди. Нарисую и спрячу в спальне».

«Лучше сфотографируй, – буркнула шакалица. – Это быстрее».

«Как я его сфотографирую? Он все время в одежде».

Шакалица что-то проворчала и затихла.

За семь минут до назначенного срока прихорошившаяся Олеся в цветастом платье вышла из квартиры, заперла дверь и пошла к дороге – цокая каблучками и надеясь, что правильно поняла назначенное место встречи. По пути ей пришлось три раза остановиться – поговорить с дядей Серафимом, тетей Боженой и тетей Зинаидой. Её поразила молниеносная перемена общественного мнения: Пахома свергли с пьедестала мученика, а майору Грачанину присвоили звание спасителя и защитника шакалиц.

От советов, как правильно кормить волка, Олесе удалось отбиться, заявив:

– Извините, я должна идти, Велько сейчас приедет.

– Вы идете гулять? – оживился дядя Серафим. – Кино? Танцы?

– Нет, – разочаровала его Олеся. – Супермаркет.

– Молодцы! – похвалила её тетя Зинаида. – Если бы все супружеские пары начинали знакомство с поездки в супермаркет, среди молодежи не было бы разводов. А то трясут телесами на танцполе, а потом удивляются, что…

– Извините, я должна идти, – повторила Олеся, некстати вспомнившая, что майор умеет раздеваться и облизываться.

Её спас звук сигнала – Велько уже подъехал и остановился рядом с гибискусом. Олеся села в машину, полюбовалась на профиль майора, отметила, что тот сменил одежду, и пристегнула ремень безопасности. До магазина добрались быстро и молча – Олеся не могла придумать повода для светской беседы, а Велько хмурился и не горел желанием разговаривать.

В супермаркете общение пошло поживее. Они добрались до полок с овощными консервами, сразу же нашли понравившуюся Велько фасоль, а после этого побрели вдоль ряда, внимательно рассматривая банки.

– Зеленый горошек берите в жестяных банках, – посоветовала Олеся. – В стеклянных всегда жесткий.

– А зачем горошек? Я салаты не делаю.

– Можно в яичницу. Или как гарнир.

– Да?

– Это вкусно. Я часто готовлю яичницу с овощами. Могу вас угостить, если захотите.

– Можно будет как-нибудь попробовать, – подумав, согласился Велько. – На гарнир.

Олеся воспрянула духом, сняла с полки две банки сладкого перца в томате и несколько видов овощной икры. Тележка наполнилась, когда они добрались до мясного и колбасного отдела. Олеся смотрела на копченых кур, колбасу, ветчину, грудки индейки, фарш и отбивные, которые Велько выбирал, руководствуясь весом упаковки – чем больше, тем лучше. Бродить по мясному отделу было непривычно, размеры волчьих припасов немного пугали.

«Он покупает готовое, – проговорила шакалица. – Готовое – себе, сырое – волку».

В холодильных комнатах Олеся замерзла до стука зубов и не захотела задерживаться возле рыбы. Велько заметил, что она дрожит, и привлек к себе – обхватывая рукой и ведя к выходу. Олеся прижалась к теплому волчьему боку и переставляла ноги, почти закрыв глаза. Ей было удивительно спокойно и уютно. Хоть согревайся и снова возвращайся – лишь бы майор обнимал.

К её огромному удивлению, стеллажи с пивом они миновали, не задержавшись. Зато возле стойки с газированной водой Велько остановился и начал рассматривать этикетки.

– Эту я пробовал, мне понравилось, – указал он на ярко-малиновую газировку «Фейхоа-Шелковица». «Таежные травы» невкусные. Надо взять «Апельсин-Корица», давно собираюсь, но в магазинчике рядом с частью она всегда теплая.

– Я думала, что вы купите себе пиво, – честно сказала Олеся.

Велько мотнул головой:

– Не пью. Иногда с мужиками стакан поднимаю, чтобы не выделяться. А домой никогда не покупаю. Знаю, чем вечерние стаканы заканчиваются. Будете газировку? Какую?

Олеся хотела ответить: «Ту же, что и вы», но ей помешал зазвонивший телефон майора. Велько посмотрел на дисплей и скривился, как от зубной боли.