Текст книги "Левый берег Стикса"

Автор книги: Ян Валетов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

– На ментов работаешь? – спросил Андрей.

– Какая тебе разница, – подмигнул Фролов, поправляя берет. – Кто платит, на того и работаю. А за тебя платят хорошо. Давай в машину, Андрюха, прокатимся!

– Рядовой Совенко! – гаркнул он. – Мента – на заднее сиденье!

Ошеломленного Миронова приковали к левой двери его машины, Тоцкого – к правой. Сам Фролов втиснулся на переднее сиденье, заполнив его целиком своим массивным телом – от обшивки дверей до подлокотника. На водительское сиденье сел человек в гражданской одежде, завел двигатель и, трогаясь с места, сказал, не оглядываясь:

– Ну привет, Тоцкий!

– Привет, Зуй! – сказал Андрей. – А я все думал, кто ж проконтролирует, чтоб я не перекупил этого Робин Гуда.

А это ты. Не бздошно, а, Зуйко? Ты ж у нас не киллер? Кстати, Александр Сергеевич, знакомься, если не знаком. Настоящий майор ОБЭПа – Анатолий Олегович Зуйко. Но вы, наверное, встречались…

– Встречались, – процедил Миронов сквозь зубы, – доводилось.

– Это к нашему спору, Саша, – сказал Тоцкий, – дополнительный аргумент. Чтобы ты не сомневался, кто и на кого работает. Зуй, а, Зуй, ты не помнишь, сколько наших фирм ты «крышевал»?

– Иди ты на хер, Тоцкий, – беззлобно выматерился Зуйко. – «Крышевал» – не «крышевал». Ну какая теперь разница?

– И я не помню. Но много. А денег сколько в месяц за это получал, помнишь?

Зуйко промолчал, а Фролов рассмеялся, запрокидывая квадратную голову.

– Следы заметаете, Анатолий Олегович? Страшно стало? С ладони кушать было не страшно, а теперь – страшно?

– Чего мне покойника бояться? – осведомился Зуйко спокойно.

– А ведь подставил тебя Кондратюк, Анатолий Олегович. Не он – ты грязную работу делаешь. Ну ладно меня – ты ж и офицера безопасности мочить собрался. Коллегу, можно сказать…

– Издержки производства, Андрюха, – весело сказал Фролов, – если бы этот «шустрик» тебя не повязал и не возил с собой, как плюшевого мишку, – был бы жив-здоров. Нам лишние «жмуры» без надобности.

– Был ты, Толя, просто продажный мент и взяточник, а теперь будешь убийцей без постоянных доходов. Кто ж тебе бабки понесет?

– Найдутся люди, – сказал Зуйко. – И до тебя не бедствовали, и после тебя не будем. Вы приходите и уходите, а мы остаемся. Не льсти себе, Тоцкий. Месяц-два – и о тебе никто не вспомнит. Ни о тебе, ни о нем, – он мотнул головой в сторону Миронова. – Ничего личного, Андрей. Это просто самооборона.

– Понятно, – Тоцкий отметил, что они уже въезжают в город, – а Лукьяненко – это тоже самооборона?

– При чем тут Лука? – удивился Зуйко. – Это не мы ему, а он нам твою контору заказывал. Он теперь крутой и гордый, не на нас пашет. Раньше с докладами бегал, а теперь, сука, ни его, ни бабок за работу в срок не дождешься. У него своя поляна. Ну и хрен с ним! Он, кстати, говорил тебя не трогать пока, да вот незадача вышла. У нас с Гришей другое мнение.

– Эх, Зуй, – сказал Тоцкий, – знал я, что ты жадный, но ты еще и глупый. Чужую игру ломаешь. А Лукьяненко не придет и денег не принесет.

– Принесет, куда он денется.

– Застрелил я его, Толик, – сказал Тоцкий просто. Зуй захохотал и оглянулся через плечо.

– Ты? Луку? Ой, не пизди, Тоцкий, не вырастешь! Лука таких, как ты, на завтрак ест.

– Хочешь, – спросил Фролов с той же веселой интонацией, – я его ёбну, чтоб не базарил?

– Да хер с ним, – сказал Зуйко, – пусть базарит, с него станется. Луку он замочил, Жюль Берн ебучий! Ты «люггер» с собой взял?

Фролов кивнул.

– Если нарвемся на настоящий патруль – мочи обоих.

– Не бзди, прорвемся.

В свете редких фонарей Тоцкий увидел, как смотрит на него Миронов, и понял, что, в отличие от Зуйко, Александр Сергеевич ему поверил.

– Ты, бля, на этом берегу организовать не мог? Теперь до Сурско-Литовского переться, – зло сказал Зуйко, когда они проезжали здание бывшей рабочей «общаги», ныне офис Шестого управления, в котором, несмотря на предутренний час, светилась добрая половина окон.

Доблестные слуги народа горели на работе. Ночь – хорошее время для того, чтобы дожать допрашиваемого. Никто и ничего не увидит, никто и ничего не докажет. Ночью адвокаты спят. Не спят «опера», выпившие водки, не спят задержанные, прикованные к батарее. Где-то в недрах этого серого уродливого дома не спал, волновался за исход конфиденциального дела подполковник Григорий Кондратюк – бескорыстный борец с организованной экономической преступностью, один из ста самых богатых людей этого города.

– Ну на кой хрен мне этот головняк? – продолжал возмущаться Зуйко. – Надо было в лес заехать – и все дела.

– Кладбище лучше. Да не кипишись, доедем. Тачка гэбэшная. Ксивы есть. Так что, пацаны, готовьтесь! Похороним мы вас сегодня, а оркестр над вами сыграет завтра, – сказал Фролов и засмеялся. – Нет, Зуй, прав Андрюха, если б мне кто раньше сказал, что я с ментом на мокрое дело пойду, я б ему глаз на жопу натянул, чтоб не пиздел зазря.

Андрей услышал, как рядом с ним сквозь зубы застонал от бессилия и безысходности Миронов. «Опель» пронесся по пустому проспекту, мимо уродливого бетонно-стеклян-ного куба «Дома торговли», взмыл на виадук и, сопровождаемый подмигивающими огнями работающих в дежурном режиме светофоров, влетел на Новый мост. Мост был пуст, только ближе к далекому противоположному берегу Днепра двигались фары встречной машины. Фролов крутил ручку магнитолы, в динамиках булькало, и шипела пустая несущая.

Шансов не было. Вернее был один, но настолько призрачный, что его и шансом-то назвать нельзя. Но на кладбище его не будет точно. Их тела лягут в ямы, прикроются тонким слоем земли. А с утра или днем ставший поверх тел гроб с официальным покойником внутри превратит их в без вести пропавших. В беглецов, исчезнувших без следа. Тоцкий не привык жить без борьбы и умирать без нее тоже не хотел. И он решился.

«Сейчас», – подумал Тоцкий и, посмотрев на спидометр, стрелка которого колебалась на цифре «сто тридцать», оценил расстояние до встречной машины. Фары приближались. «Опель» уже достиг середины моста. И в этот момент Тоцкий, изогнувшись немыслимым образом, приподнявшись на сиденье в почти акробатическом пируэте, ударил майора Зуйко твердым каблуком итальянской модельной туфли прямо за ухо. Удар получился удачным. Голову Зуя отбросило, как от выстрела, и майор с глухим звуком приложился лбом и глазом о стойку дверей.

– Держись! – закричал Андрей Миронову, примеряясь садануть Зуйко еще раз, если тот вдруг очнется. Но Зуйко мешком завалился с сиденья на Фролова, не давая ему перехватить руль.

«Опель» стремительно увело влево, на встречную полосу, болтнуло вправо, раскачивая, потом опять влево и со скоростью пушечного ядра бросило на ограждение. План Тоцкого почти удался. Почти.

За многие годы на полотно моста легли десятки слоев асфальта. Его положено было снимать при ремонте, но никто не хотел перерезать магистраль, связывающую два берега большого промышленного города надолго. Сходило и так. Покрытие становилось толще и толще, высота отбойников у парапетов – все меньше и меньше. И это стало решающим обстоятельством для Тоцкого и Миронова, использовавших свой шанс на спасение до конца.

«Опель», приподняв правые колеса, ударил левой стороной передка в бордюрный камень и взлетел в воздух, забрасывая багажник над парапетом. Потом он медленно повернулся вокруг своей оси, теряя оторванные ударом колеса над бетонной решеткой внешнего ограждения, словно спортсмен, прыгающий в высоту методом «фосбери флоп». На мгновение автомобиль замер в высшей точке траектории и ухнул вниз с головокружительной высоты центрального пролета.

Машина падала в воду несколько долгих секунд. Пронзительно, по-бабьи визжал Фролов. Тоцкий увидел сумасшедшие глаза Миронова и успел подумать, что, по крайней мере, сам выбрал себе смерть. Смерть посередине реки. Артур остался на том берегу. Красновы успели на этот. А он останется здесь, между, в неторопливо текущих, серовато-черных водах Днепра. А еще он успел…

«Опель» ударился о воду крышей с такой силой, что ее вмяло вовнутрь салона, словно фольгу, и стекла вылетели во все стороны со звуком ружейного выстрела. И, прежде чем осели брызги, поднятые его падением, перевалился на нос, показав равнодушной луне искореженное брюхо, и начал тонуть, задрав в небо красные огни стоп-ламп.

Вода была мутной после дождей. И через минуту на поверхности ничего не было видно. Даже если смотреть с высоты моста, где замерли, вглядываясь вниз, испуганные пассажиры встречной машины.

* * *

Франц действительно прилетел под утро. Правда, не на санитарном самолете, тут Романовский ошибся, – в аэропорту сел банковский джет. А вот врачей он привез сразу двух, вернее врача и сестру, и несколько чемоданов аппаратуры, на всякий случай.

Збышек категорически запретил перевозить Диану немедленно и только на третий день смягчился, но эта задержка пошла Красновой на пользу. Костя сутками находился рядом с ней, практически не покидая палату.

Дашка с Мариком, которых привозил Томаш, порывались было остаться в больнице с отцом и матерью, но Романовский и Франц с помощью непреклонного Збигнева увозили их на ночь в гостиницу. Днем Франц и Томаш по очереди их выгуливали по улочкам Хельма – Диана все еще быстро уставала от присутствия большого количества посетителей.

На второй день, когда Диана уже не выглядела, как оживший покойник, Романовский сделал фотографию и на следующее утро привез в госпиталь ее новый панамский паспорт и документы на детей. Подробности он не сообщал, но, судя по всему, без помощи Дитера и в этот раз не обошлось.

Сам Дитер звонил Косте по нескольку раз в сутки, расспрашивал о здоровье жены и детей и сообщал последние новости с Украины, о том, что касалось банковских дел. Вопрос о судьбах оставшихся там друзей Дитер упорно игнорировал, ссылаясь на неосведомленность, но Костя подозревал, и не безосновательно, что Штайнц все-таки какой-то информацией обладает.

И по рассказам Дитера, и по польским теленовостям, которые тоже освещали, хотя и не так подробно, основные события у соседей, дела у «СВ Банка» были просто из рук вон. Сказать честно – дел у него вообще уже не было.

Были бесконечные толпы вкладчиков у дверей головного офиса, были толпы чуть поменьше у дверей филиалов. Были намалеванные от руки плакаты «Верните наши деньги!». Были и другие, явно не кустарные плакаты «,,СВ Банк» – грабители народа!», «Банкиры, отдайте народные деньги!» и, неизвестно как затесавшийся, красно-кумачовый «Слава КПУ!».

Были перегороженные стихийными демонстрациями проспекты и улицы, трогательные планы плачущих старушек, дедушек-ветеранов с орденами и медалями на груди, молодых женщин с детьми на руках. Были интервью с депутатами, комментарии тележурналистов, невнятное, но очень прочувствованное, наполненное искренним возмущением выступление главы Национального банка. Отметился министр внутренних дел, который, профессионально путая ударения, пообещал всех найти, поймать, разобраться и посадить.

Настырные журналисты опросили всех, до кого им позволили добраться, вплоть до господина Кононенко со товарищи по партии «Вече», спикера Верховной Рады господина Шевченко, который в сортах кукурузы разбирался значительно больше, чем в банковских делах, и нескольких разнополярных депутатов – один из которых был возмущен и называл происходившее грубым попранием демократических основ, а второй, наоборот, был рад случившемуся и клеймил банкиров последними словами.

Мелькали фотографии Краснова, Гельфера – обе в траурных рамках. Комментарии, касавшиеся судеб руководства, были крайне скупыми. То, что касалось Кости, слово в слово повторяло репортаж криминальной хроники берлинского телевидения. В качестве авторской приправы использовались кадры архивов и достаточно нелицеприятный текст, полный домыслов и предположений, явно нашептанных на ухо.

О Гельфере говорили меньше и сопровождали все это исключительно архивной съемкой, в основном кадрами с Ялтинских конференций. На экране телевизора Артур был деловит, но все равно неповторимо обаятелен и жизнерадостен. Это сквозило в жестах, улыбках, в особенном, чисто гельферовском повороте головы, в том, как он крутил обручальное кольцо вокруг пальца, когда говорил. И Костя, вспомнив короткий рассказ Виталия о найденном ими теле, поблагодарил судьбу за то, что не видел Артура мертвым. При одной мысли, что он никогда не услышит в трубке хрипловатый, прокуренный голос, произносящий: «Костенька, дружище, есть классная мысль! Почти гениальная!», на глаза наворачивались слезы. Но плакать Костя не мог. В груди шевелился черный комок, щетинился щупальцами, и слезы высыхали, словно капли дождя на тлеющих угольях костра. А кровь начинала шуметь в ушах, и удары сердца заглушали окружающие звуки.

А потом… Потом польский диктор произнес фамилию Марусича. Опять фото в траурной рамке. Архивная съемка с перебивкой из снятых казенными операторами кадров смятого «Мерседеса», вошедшего глубоко под прицеп грузовика. Потом – кадры прощания с покойным: закрытый гроб на возвышении, цветы, удивительно красивая женщина в черном. Мелькнуло лицо Виталия.

Короткий план спикера, чуть подлиннее – бывший президент со скорбным лицом, вереница людей. Опять фото – в правом верхнем углу телеэкрана. И все.

Спрут торжествующе защелкал клювом и забился внутри. Еще одна смерть, которую никто не свяжет с делом «СВ Банка». Просто трагическая случайность. Никто не свяжет, кроме Кости. И Виталия. И Тоцкого. И еще – того, кто эту случайность организовал. Костя и раньше не верил в случайности. Теперь – тем более. Если бы Андрей знал, что своим обращением за помощью подпишет МММу смертный приговор, он никогда бы этого не сделал. Но тогда бы погибли Диана и дети. А они, слава богу, живы.

«Спасибо, Михал Михалыч, – подумал Краснов, закрыв глаза, – пусть будет вам земля пухом. Отдать этот долг я никогда не смогу. Ни вам, ни Артуру. Клянусь, я не виновен в том, что вокруг меня гибнут люди. Я не прятался за их спины, поверьте. И не виноват в том, что остался жив, а вы ушли. Я постараюсь наказать виновных, если это будет в моих силах. И отдать долги живым. Тем, благодаря кому выжили мои близкие. И я сам. – Он сжал ладони в кулаки с такой силой, что хрустнули суставы. – Никого! Неужели не осталось никого?»

И он опять и опять щелкал пультом, переключая каналы в поисках столь необходимых ему новостей.

О судьбе Андрея Тоцкого не сообщали ничего. О судьбе Калинина – тоже. Оба относились, скорее, к теневому руководству банка, и Краснов не удивлялся тому, что журналисты обходили их своим вниманием.

Об отцах-основателях тоже сообщали мало и в подробности не вдавались – они находились за рубежами родины и журналистов общением не баловали. Сенсационных материалов хватало и без их упоминания – органы следствия «сливали» доверенным лицам строго дозированные части конфиденциальной информации. Собственно говоря, это и информацией назвать было трудно – так, мелкий компромат. Но это подогревало воображение обывателей. И их недовольство. А что еще нужно любой власти, кроме направленного не в ее сторону недовольства?

Новость была горячей даже по восточно-европейским меркам. Передач, особенно первые пару дней, было много – информации в них, наоборот, мало. Повторы, повторы, повторы. И новость начала сходить на нет.

На третий день, после прощания с поляками, нескольких часов перелета под бдительным оком бригады врачей из Берлина, супруги Звягинцевы – бывшие Красновы – с детьми прибыли в Германию.

Дитер встречал их на той же бывшей советской военной базе, откуда вылетал Краснов несколько дней назад. У ангаров стояли лимузин, машина «скорой», два пограничника в полной форме, которые немедленно поднялись на борт «джета», и несколько машин сопровождения. Панамские паспорта не вызвали никаких вопросов, и через несколько минут они с Дитером пожали друг другу руки. А потом, подумав несколько секунд, обнялись, совершенно по-славянски похлопывая друг друга по спине.

В Берлин Костя ехал с женой в машине «скорой», которая доставила их в загородный дом Дитера. Селиться в каком-нибудь из отелей было крайне неблагоразумно: русских в столице было очень много – Краснова могли узнать, а пока для всех он числился мертвым и воскресать чудесным образом не собирался.

Дитер тоже был озабочен этой проблемой, но, прежде всего, он озаботился тем, что несколько часов подряд, игнорируя вопросы Кости, расспрашивал обо всем, что произошло за несколько прошедших дней. Некоторые события настолько интересовали Штайнца, что он возвращался к ним, заставляя, сначала Костю, а потом и Диану, повторять рассказ по нескольку раз. Даже Марк был удостоен длительной беседы – для общей достоверности картины. Выводами Дитер делиться не пожелал.

– Я не совсем могу сложить паззл, – сказал он Краснову, по привычке теребя кончик носа, – но я обязательно его сложу. Просто есть риск, что это будет совсем другая картинка. Детали – те же, а рисунок совсем другой. Одно могу сказать точно: никаких случайностей в этом нет. Это сложная, хорошо спланированная акция. Все элементы случайности внесены в схему нестандартными действиями людей. Человеческий фактор, который разработчики не учли в полной мере.

– То есть?

– Ты не попал к ним в руки и не был убит. Это раз.

– Это твоя заслуга, Дитер, и твоих ребят.

– Да, – согласился Штайнц, – меня в разработке не учли. И не могли учесть, если честно. А вот остальное обязаны были предусмотреть как варианты развития событий. Но упустили. Не учли побег Дианы – ее рассматривали как инструмент давления на тебя, не более. И ее действия нарушили рисунок их игры. Не учли мужество Артура. Не учли отвагу и сообразительность твоего сына. Преданность и самоотверженность Тоцкого тоже не учли. Получился карточный домик. Со смертью Лукьяненко, как я полагаю, нарушилась вертикаль – именно он идеально подходил на роль посредника между силовыми структурами и посредником заказчика. Они просто обязаны были хорошо знать друг друга. И не то чтобы доверять – какое уж тут доверие, – но, по крайней мере, сотрудничать без особых опасений.

– Ты думаешь, что Лукьяненко не знал конечного заказчика?

– Думаю? – Дитер засмеялся. – Нет, Костя, я так не думаю. Я знаю. Только посредник и посредник – это основа основ. Если, конечно, заказчик не самоубийца. Я не могу сказать с точностью, какой длины цепочку выстроил покупатель столь специфических услуг, но предполагаю, что длинную. Но есть одно место, за которое можно зацепиться… Это гипотеза, но любая аксиома в детстве была гипотезой, это потом у нее выросли доказательства.

Дитер встал из своего любимого глубокого кресла и прошелся по гостиной.

– Человек, который разрабатывал схему, должен быть близок и к банку, и к заказчику. Он имел информацию о структуре банковских платежей, о схемах пользования корсчетами, об особенностях ваших «серых» подразделений, о расходных частях, перспективных планах по приватизации и управлению. И одновременно мог иметь доступ, я имею в виду несанкционированный руководством и учредителями, к чиновникам верхнего эшелона.

Он задумался на мгновение, лицо его приобрело несколько отвлеченное выражение, как у человека, идущего на ощупь в полной темноте.

– Дружеские связи тут не обязательны. Но это и не разовый контакт. Корни взаимодействий могут быть любые. Тут допускается все что угодно. Родственные, дружеские, коррупционные связи, общие любовницы, страсть к картам, к бильярду. Даже мужеложство – если оно создает между ними скрытую общность. Нам остается только найти человека, отвечающего вышеперечисленным условиям. Он слабое звено, и мы можем его вычислить. Беда в том, что достоверность наших предположений оставляет желать лучшего.

Ищи общее – и найдешь желаемое. Рисуем схему и определяем эту общность, но это будет всего лишь наиболее вероятное из всех решений. Зацепка, не более, но и это иногда дает многое. Зная, в какую сторону идти, уже легче искать доказательства. Если, конечно, это правильная сторона.

– Шпионские фокусы? – спросил Костя.

– Ты даже не представляешь себе, друг мой, – сказал Дитер с отсутствующим выражением лица, – насколько эффективными иногда бывают наши простые шпионские фокусы. Рассказать, так не поверишь. Идем, я покажу вам одну кассету.

Кассету, которую показал Дитер, записали в тот день, когда Диану готовили к перелету в Берлин. На ней была пресс-конференция лидеров партии «Вече» под предводительством Ивана Павловича Кононенко. Рядом с премьером сидели верные соратники по партии, включая и красавицу Регину, и нескольких красноречивых оруженосцев с фосфоресцирующими от преданности и холопской любви глазами.

Иван Павлович был импозантен и велеречив до косноязычности. Он путался в деепричастных оборотах и, судя по всему, в мыслях отчаянно материл пресс-секретаря, готовившего спич. Но высказать основную идею ему удалось, а закончив чтение «заготовки», он и вовсе заговорил неплохо – пусть и неправильно, но очень доходчиво.

Обрисовав ситуацию, сложившуюся вокруг «СВ Банка», Иван Павлович в две-три фразы, воистину ван-гоговскими мазками, очертил круг виновных в неуплате налогов родной державе, прозрачно намекнул, что все эти таинственные смерти – неспроста, а нити к руководству аферой тянутся так далеко вверх, что даже он смущается делать предположения.

Пожалев вкладчиков, добавив в голос дрожи, он сообщил, что в настоящий момент ведется поиск хозяев банка, и он лично проследит за тем, чтобы расхитители народных денег предстали перед судом. Он выступал в качестве премьера, говорил и вел себя, как премьер, и Краснов не мог уразуметь, почему он разместил рядом с собой всю свою партийную верхушку. И лишь потом сообразил: Иван Павлович примерял новый костюм – на будущее, и не хотел сажать на него пятна.

Непопулярную часть речи произносила Регина, в которой Краснов, неплохо знавший ее по родному городу, увидел совершенно неожиданные для него новые черты. (Так показалось не ему одному – Диана, полулежавшая в кресле, не выдержала и от возмущения бездарной постановкой, разыгрываемой на экране, фыркнула: «Вы только посмотрите – вылитая Жанна Д'Арк днепровского разлива!») Но, надо отдать должное, Регина в своем пессимизме была хороша – гораздо более хороша, чем ее партийный босс в своем стремлении понравиться.

Она, повторив отчасти тезисы Ивана Павловича о вороватости банкиров и несовершенстве системы, доходчиво, а экономистом она была не худшим, чем оратором, объяснила слушателям, что вклады населения, положенные в «СВ Банк», будут возвращать народу долго и нудно, а может случиться – и никогда не вернут. Судя по кислым лицам присутствующих в пресс-центре журналистов, среди них было немало людей, доверивших свои деньги разоблачаемым расхитителям.

Далее Регина заверила почтенную публику, что партия «Вече» сделает все, что в ее силах, чтобы народ не пострадал. А если пострадал, то не очень. Партия «Вече» не допустит дальнейшего разворовывания Украины, ее задача – реформирование системы, в том числе и банковской, с целью недопущения повторения таких страшных последствий человеческой нечистоплотности.

Дитер удивленно покачал головой, а Костя, знавший о не совсем праведных и о совсем неправедных делах и интересах Регины много и не понаслышке, был потрясен, с каким неподдельным гневом и непорочным лицом была произнесена речь – в газовой королеве пропадала великая актриса.

Ему почему-то вспомнилась картина «Свобода на баррикадах» – столько пафоса излучала миниатюрная женщина на экране. Не хватало только раненых коммунаров на заднем плане, пушечного дыма, застилающего план передний, и французского триколора на обломанном древке в тщательно ухоженных пальцах, а также живописно вываленной наружу груди. В некоторую дисгармонию с образом входили бриллиантовые серьги в ушах, но женщина остается женщиной, больно уж хороши были камни, украшающие госпожу Регину, чтобы быть оставленными дома до более подходящего случая.

Два вьюноша, веком под сорок, ничем особым журналистов не порадовали. Речи их были яростны, но никто из присутствующих ими особо не интересовался. Главное было сказано. А вот вопросы…

Вопросов было много, и некоторые из них были неудобными. По всему чувствовалось, что далеко не все журналисты к Ивану Павловичу и Регине Николаевне благоволят.

Когда камера показала хорошо знакомого Краснову журналиста «Делового еженедельника» Стаса Киричко, Дитер нажал на кнопку паузы.

– А вот начиная с этого места, – сказал он, – пресс-конференция была отредактирована. Эту запись без монтажа передали из Киева по моей просьбе, поэтому она полная. Ни на один из телеканалов это не пошло и в украинских газетах не появилось. Ваш премьер – влиятельный человек. Зато зарубежные издания, которые освещают скандал с вашим банком, этот кусок публикуют и комментируют.

Стае Киричко на телеэкране поднялся и сказал:

– Киричко, «Деловой еженедельник». Иван Павлович, многие в деловых кругах сейчас вспоминают ваше столкновение с «СВ Банком» несколько лет назад.

Камера не показывала Кононенко, но Краснов представил себе, какое недоуменно-возмущенное лицо сделал премьер, услышав начало вопроса.

– Насколько мне известно, – продолжал Стае, переводя взгляд на Регину, – те события закончились для банка потерей нескольких предприятий и сменой поставщиков газа и электроэнергии. Но банк сохранил контроль над ключевыми предприятиями, в частности над Васильевским ГОКом. Сегодня нам стало известно, что акции Васильевки, принадлежащие «СВ Банку» и некоторым аффилированным с ним компаниям, арестованы, а правительство рассматривает вопрос передачи ГОКа во временное управление другим структурам.

На слове «другим» Киричко сделал ударение, не то чтобы совсем откровенное, но хорошо заметное, особенно в той тишине, которая воцарилась в аудитории.

– Не могли бы вы прокомментировать эти события? Иван Павлович даже не замялся – что значит школа —

и немедленно перешел в наступление.

– Прокомментировать события? – переспросил Кононенко. – Я не помню, – сказал он, сверля Стаса взглядом, – чтобы у меня с «СВ Банком» когда-нибудь был конфликт. Как я могу комментировать то, чего не было? Более того, у нас просто не могло быть столкновения коммерческих интересов. Я, как председатель облсовета, их просто не мог иметь. Вопрос не по адресу.

Камера с удовольствием панорамировала по лицам журналистов. Многие откровенно улыбались, у других в глазах появился ужас.

«Зря он так, – подумал Краснов, – смелый парень, почти отчаянный, а Кононенко за меньшее колени поломать может, и в прямом, и в переносном смысле».

– Как я могу заставить кого-то поменять поставщиков газа или электроэнергии? – продолжал Кононенко. – Коммерческая структура сама выбирает наиболее выгодного поставщика и заключает с ним соглашение. Это ее дело и ее право. Я ни газом, ни электричеством не торгую. Опять не по адресу. И последнее, что касается Васильевки…

Премьер сделал паузу, привлекая внимание аудитории.

– Действительно, вопросы, связанные с расследованием дела «СВ Банка», уже привели к кризисным ситуациям. О них мы с вами, господа, уже говорили. Правительство обязано отреагировать быстро, четко и без сбоев. Не скрою, мы рассматриваем вопросы передачи крупным компаниям во временное, повторяю, временное управление предприятий, принадлежащих «СВ Банку». Это связано прежде всего с тем, что банк является владельцем нескольких природных монополий, и кризис на них может нанести серьезный ущерб интересам и экономике всей Украины. Государственные пакеты акций, отданные им в управление на сегодняшний день, также отозваны. Это не мое решение. Это решение правительства. Я ответил на ваш вопрос, господин журналист?

Киричко кивнул, не вставая с места.

– Еще вопросы? – спросила пресс-секретарь, бледная и испуганная. Ей хотелось провалиться сквозь землю. Иван Павлович не любил неожиданных вопросов. Он, скорее, мог простить откровенную неприязнь к себе, чем попытку поставить в дурацкое положение.

Дитер снова остановил ленту.

– С журналистом все в порядке? – осторожно спросил Краснов. Ему не хотелось услышать очередные неприятные известия.

– Да, – сказал Штайнц, – он уже второй день собственный корреспондент в Молдавии. Пишет о виноделии и сортности яблок. И о росте продаж сыра. И я думаю, что ему повезло. Предусмотрительный человек его главный редактор.

– Странно, – сказала Диана, – он, конечно, молодец, но все-таки очень странно.

– Что странно, Ди? – отозвался Костя.

– Он не спрашивал, – Диана попыталась усесться в кресле поудобнее и поморщилась от боли. – Он сообщал. И так понятно, что комментария не будет: он же не наивный – ждать, что Кононенко разрыдается после его вопроса и начнет признаваться в гешефтах. Он просто громогласно объявил, скорее – не так, обозначил возможные мотивы. Для заинтересованных ушей.

– Вы были мне всегда симпатичны, фрау Диана, – сказал Дитер, глядя на нее, – а сейчас я думаю, что вас недооценивал. Откуда такие выводы?

– Во многом – интуиция. Но главная причина: я никогда не поверю, что журналист, владеющий действительно важной информацией, так бездарно ее сдаст на проходной пресс-конференции, обрекая себя на неприятности, а информацию – на забвение. Он обязательно попытался бы что-то раскопать. Создать четкую картину. Он же экономический обозреватель, а не начальник отдела светской хроники?

«А ведь она права, – подумал Краснов, – он действительно слил информацию. И слил – в никуда».

Дитер кивнул.

– У меня аналогичное впечатление. Кто-то сильный дал вашему премьеру понять, что видит ситуацию. Очень наглядная иллюстрация осведомленности.

– Возможно, – сказал Краснов задумчиво, – или отвлекающий маневр. Он делает Кононенко фигурой, отвлекая внимание от себя.

– Не усложняй, – попросила Диана, – это не матрешка. Кононенко и Регина – достаточно крупные фигуры. Я не интересуюсь делами бизнеса, но даже при этом знаю, что влиятельнее этой парочки в стране сейчас никого нет. И богаче, кстати… Я не сомневаюсь, что журналист сказал правду. Я сомневаюсь, что он это сделал просто так.

– В любом случае, – продолжил разговор Штайнц, – начало положено. Вот уже третий день, как эта версия обсуждается всеми серьезными российскими и европейскими изданиями. С опаской, осторожно, но обсуждается. И, похоже, находит подтверждение. А Украина молчит.

– Ничего удивительного, – сказал Краснов, – раз молчит, значит, Кононенко заткнул всем рот. – Он подумал и добавил: – А значит, это правда. Послушай, Дитер, получается, за всем этим стоит он? Да?

– Похоже. Но не факт. Ваше падение слишком многим выгодно. Я предложил бы рассматривать его как наиболее вероятного заказчика. Ну что? Рисуем схему?