Текст книги "Левый берег Стикса"

Автор книги: Ян Валетов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

– Значит, делаем так, – приказал Тоцкий, – едем на дорогу между Толстым и Михайловкой. И двигаемся навстречу. Обратно она не пойдет. А там ее могут ждать. Если будут – задача не дать им ее схватить. Как – мне без разницы. Хотите – стреляйте, хотите – давите голыми руками.

– Так МММ приказал, – перебил Виталя, – делать, как вы скажете. Вам и приказывать, Андрей Викторович.

– Лукьяненко – лучше живым, – Тоцкий невольно оскалился совсем не по-человечески, так, что даже у видавшего виды Виталия на секунду изменилось выражение лица. Больно уж нехороша была эта улыбка. – Знаю, что не знаете, как выглядит, – опередил он вопрос. – Я покажу. Я эту с-с-суку по дыханию ночью узнаю. Остальных как хотите – по обстоятельствам. Как получится. Поехали.

Мост через речку оказался в аварийном состоянии. Бетонное крошево сыпалось через щели между плитами. Старый мост на лесной, малопроезжей дороге, которая через пару километров примыкала к нормальной автомобильной дороге с приличным покрытием. Им даже встретился рейсовый автобус, старый, припадавший на левую сторону «ЛАЗ», окутанный сизым облаком выхлопа.

Они проехали Толстое – село дворов в тридцать, растянувшееся вдоль трассы. Потом большак уходил влево, а дорога, которая им была нужна, уходила правее, ныряя в смешанный лес, и терялась в нем. Джип уверенно свернул на нее и запрыгал на разбитом в незапамятные времена асфальте. Тоцкий свернул за ним, автоматически отметив, что электронные часы на панели высветили ровно шесть тридцать утра.

Варшава встретила Краснова проливным дождем и мутным туманным рассветом. Пока джет выруливал на место стоянки, от терминала к нему подлетела машина VIP-служ-бы, и молодая шатенка в форме ЮТ на превосходном английском пригласила Краснова сесть в салон. В зале для VIP-персон, после мгновенного и необременительного паспортного контроля, к Краснову подошел молодой, коренастый мужчина в легком, расстегнутом плаще поверх темно-синего костюма и протянул руку для пожатия.

– Здравствуйте, Кирилл. Я Томаш. Наши общие друзья просили вам помочь.

– Здравствуйте, Томаш. Дитер говорил мне о вас. Спасибо. Куда идти?

– За мной.

В его русском был слышен характерный «шипящий» акцент. Лет ему было до сорока, точнее Костя определить не мог. Короткая стрижка, стильная, строгая одежда, дорогие туфли. Для клерка – слишком шикарно. Для бандита или контрабандиста – чересчур стильно. За лицо сразу не зацепишься – обращали на себя внимание только серые, глубоко посаженные глаза под густыми, срастающимися к переносице бровями. Между бровями лежала глубокая складка, из-за чего вид у Томаша был насупленный и, мягко говоря, не очень дружелюбный.

Они молча дошли до стоянки под терминалом, и Томаш жестом пригласил Краснова сесть в свою машину – ухоженную, блестящую красными полированными боками «Альфу». Мотор заурчал, и машина выкатилась под струи майского ливня. На несколько секунд Томаш приоткрыл окно, расплачиваясь со служителем на выезде, и на Костю пахнуло сырой утренней свежестью улицы.

– Мы едем к границе, – сказал Томаш, добавляя газа. – Кофе выпьем по дороге, на заправке. Времени нет. Нам надо успеть пересечь вашу границу до пересменки. Я могу говорить и со следующей сменой, но этой уже заплачено.

– Давай на «ты», – сказал Костя. Томаш пожал плечами.

– Давай. Без проблем. Скажи, куда ехать после границы? Дитер сказал, по Варшавке.

– Да. Карта есть?

– Возьми в поемничке.

Карта действительно оказалась в бардачке.

– Смотри, это здесь, – Костя включил потолочную лампу. Томаш скосил глаза, приглядываясь.

– Шесть часов от границы. Могу ошибаться на полчаса в любую сторону.

Они замолчали. «Альфа» вырвалась на магистраль. Несмотря на мокрый асфальт, Томаш ехал очень быстро. Гораздо быстрее установленного лимита скорости. Дворники не успевали смахивать с лобового стекла потоки воды. В салоне было тепло, и Краснов почувствовал, что его неудержимо клонит в сон. Он пару раз «клюнул» носом, виновато глянул на спутника, но потом тепло и мурлыканье радио все же одолели его, и он провалился в дрему, глубокую и тяжелую, без сновидений.

Томаш растолкал его уже на границе. От долгого пребывания в неудобной позе шея у Краснова затекла, он неуклюже мотал головой и тер затылок ладонью.

Польские таможенник и пограничник знали Томаша очень хорошо. Вся процедура перехода не заняла много времени. Щелкнула дважды никелированная печатка, оставляя на листах паспортов отметку о пересечении границы Речи Посполитой, поднялась полосатая планка шлагбаума. «Альфа» скользнула под него, и через несколько минут они с готовыми к проверке паспортами уже подъезжали к украинскому пропускному пункту.

Тут встреча была не такой дружелюбной. Сержант-пограничник попросил их выйти из машины, ушел куда-то с их паспортами и вернулся уже со старшим, который, судя по улыбке, был в курсе дела. Томаш разулыбался в ответ, они обменялись рукопожатием. Сержант, семеня, бросился в будку и почти сразу выскочил обратно со счастливым выражением на лице и въездными визами в паспортах. Старший взглянул на документы одним глазом и, заметив необычный паспорт Краснова, объявил, что для граждан Панамы виза платная. Уловив подтверждающий, едва заметный наклон головы Томаша, Краснов вручил пограничнику стодолларовую бумажку и категорически отказался от квитанции.

Он уже заготовил ответ на вопрос о своем русском происхождении, но зеленая банкнота так обрадовала служивого, что Костин русский, в который он примешал легкий акцент человека, давно не говорившего на родном языке, остался без внимания. С таможенниками было еще проще.

Выехав за пределы пункта пропуска, «Альфа» заковыляла по выбоинам мимо длинной, почти километровой вереницы машин, стоящих в ожидании своей очереди. Кто-то из ожидавших спал в машинах, несмотря на рассвет и поднявшееся над горизонтом солнце, кто-то болтал с соседями, кто-то завтракал, разложив снедь на капотах машин. Очередь жила своей жизнью, своими надеждами. Она пахла немытыми несколько дней телами, дешевым одеколоном, жареной курицей и сухой колбасой. Это были остатки великой армии завоевателей-торговцев, наводнивших Европу в начале вольных девяностых, представители вымирающей профессии, презрительно называемой «челноками». Выжившие в этой гонке уже не стояли у границы в ожидании прохода. Они летали в Варшаву, Будапешт, Прагу и Стамбул, Бангкок и Пекин, Рим и Милан и в десятки других стран и городов самолетами. И самолетами везли оттуда товары на миллионы долларов, заработанных по центу, по дайму по квотеру на торговле польской бижутерией и косметикой, китайскими одноразовыми кроссовками, венгерским текстилем.

Эти миллионы долларов были нелегальны. Их никто и никогда не декларировал, но Костя знал о них наверняка. Его банк, как и многие другие, помогал пересылать эти деньги поставщикам товаров за рубеж, минуя официальные рогатки и всевозможные препоны. Через систему встречных платежей Тоцкого, через «прогонные» схемы фирм, через фиктивные контракты. Здесь, в очереди, остались те, кто не успел вырасти. Или не захотел, наслаждаясь этим образом жизни. Или те, кто опоздал к «раздаче» и теперь силился догнать давно ушедший поезд.

«Альфу» трясло, Томаш ругался сквозь зубы по-польски, вдоль дороги валялись мусор, пластиковые бутылки. Чуть поодаль стояли покосившие будочки лотков, прокаленные мангалы шашлычников, возле которых бродили собаки. Навстречу ехала телега, запряженная пегой усталой лошадью. И Костя, глядя по сторонам, осознал, что приехал домой.

* * *

Голоса были хорошо слышны. Они доносились оттуда, где сосновый бор, именно бор, а не лес, переходил в смешанное редколесье, а мягкий хвойный ковер из слежавшихся за десятки лет длинных пожелтевших игл превращался в весеннее разнотравье. Людей она не видела, но голоса раздавались достаточно отчетливо, отдельные слова можно было разобрать без труда.

Переход был тяжелым. На счастье, к болоту между озерами они подошли уже на рассвете. Перейти его в темноте было бы задачей невыполнимой. Под ногами хлюпало, пахло тиной и болотной водой. Диана не чувствовала рук, хотя Марк несколько раз нес Дашку, но ее вес был для него большим грузом. Скорость передвижения еще больше падала, и Диана, чуть передохнув, опять брала дочь на руки. Дашка проснулась, но еще не совсем отошла от воздействия лекарства и то и дело терла заспанные глазенки руками и хныкала тихонечко, утыкаясь в мамино плечо.

Марик нашел нужную ему тропу, отыскав полуразрушенную кормушку для животных на краю широкой влажной низины, заросшей папоротником.

– Вот здесь, – он указал рукой направление. – Тогда в болото мы не заходим. Одно справа, другое – слева. Видишь осинник, мам? Нам через него. Ты как?

Диана, которая чувствовала себя так, как будто ее всю ночь топтали ногами, нашла в себе силы улыбнуться. Судя по всему, улыбка получилась так себе, неубедительной.

– Почти порядок. Давай остановимся. Я покормлю Дашку. И ты поешь.

Они уселись у самого осинника, так, на всякий случай, уж слишком сильно была разрыта земля возле старой кормушки – сюда приходила не одна кабанья семья, а встреча с кабанами в их планы не входила. Есть пришлось быстро. Над ними вилась целая туча комаров и мошки, голодной и кровожадной, не обращавшей внимания на репелленты.

После еды захотелось спать, несмотря на зудящие комариные укусы. Но надо было идти. Одежда Дианы и детей пришла в плачевное состояние – грязная, изодранная ветками. Хуже всего было то, что от утреннего тумана и воды под ногами все пропиталось влагой. Только ножки у Дашки оставались более или менее сухими. И у нее, и у сына в кроссовках хлюпало, влажные джинсы липли к телу.

В довершение ко всему, уже подходя к перешейку, заросшему чахлым орешником и рахитичными осинами, Диана провалилась по пояс в ледяную жижу, прикрытую сверху плотными языками темно-зеленого мха. Дашка завизжала в голос, испугавшись стремительного падения, а Диана успела, скорее инстинктивно, чем осознанно, отбросить ее от себя. Ощущение было омерзительным, дна под ногами не чувствовалось, словно под водой плавал толстый слой желе. В первый момент она подумала, что продолжает погружаться, и едва не поддалась панике. Руки судорожно начали искать опору, но мох рвался, распадаясь на части, и она, задыхаясь от испуга и холода, ухватилась за протянутую Марком руку, как за соломинку. Болото мгновенно отпустило ее. На грудь бросилась рыдающая дочь, а Марик, сидя рядом, гладил Дашку по спине. Место провала медленно затягивало ряской.

Переодеваться было не во что, но движение согревало. Дашка успокоилась и шла рядом, крутя головой от любопытства. Марк двигался чуть впереди, взъерошенный и ловкий, поминутно оглядываясь на них – проверяя, все ли в порядке. Диане казалось, что бегут они не несколько часов, а несколько суток, она чувствовала, что тупеет от усталости.

Осинник опять сменился бором. Справа и слева, достаточно далеко, скрываясь между вековыми соснами, виднелись камышовые заросли, обозначавшие границы озер. Лес был сумрачен, встававшее солнце не освещало дорогу. Тут всегда был вечер, так плотно смыкались кроны высоко вверху. Под ногами колыхался толстый слой лежалой хвои. Звуки гасли.

– Уже близко, – сказал Марк, оживившись. – Мы шли отсюда до дороги минут двадцать. Видишь?

Он указал рукой на рухнувшую от старости огромную сосну, лежавшую поодаль, слева от того места, где они шли.

– Лес скоро кончится.

– Лес скоро кончится! – подхватила Дашка чуть осипшим голоском. – Мам, мы домой?

– Домой, – сказала Диана.

И в этот момент поняла, что в действительности не знает, что делать дальше. Куда идти? Пока речь шла о спасении жизни – все было понятно, а вот теперь…. Без денег, без документов, в мокрой, изорванной и грязной одежде. В милицию ход заказан. Стоит сунуться туда – и Лукьяненко тут же возникнет рядом, как чертик из коробочки. А если вспомнить про трупы, которые остались в лесном доме, то дело совсем плохо. А куда идти? К ближайшему телефону? В любом сельсовете он есть. А кому звонить? Тоцкому? Калинину? Косте? Он, наверное, с ума сходит от волнения там, в Берлине. Может быть, позвонить в СБУ? Кто знает, замешаны они или нет? Вчерашние приезжие здорово напоминали комитетчиков. Да и то, что рассказывал Арт… К родителям? Она много бы отдала за то, чтобы оказаться рядом с ними. За всю жизнь не было случая, чтобы они не пришли на помощь и не пожалели в нужный момент. Но ехать к ним – подставить их под удар. А какой удар может нанести Лукьяненко со товарищи, она уже знала. Вывод напрашивался сам собой.

Идти некуда. Только Тоцкий и Калинин. Если, конечно, с ними все в порядке. Только они могут помочь.

Завидев редколесье, они ускорили шаг, стремясь поскорее вырваться на открытое место. И в этот момент услышали голоса.

Теперь они лежали на самом краю бора, спрятавшись за толстым обомшелым стволом сосны, и со страхом слышали, как голоса, перекликаясь, становятся ближе и ближе.

Диана достала из рюкзачка пистолет – небольшой, похожий на игрушку. После недолгих поисков нашла затвор и, передернув его, увидела, как патрон скользнул в ствол, на миг показав тупоносую пулю.

Дашка принимала происходящее за какую-то игру, но вела себя тихо, видя, что мать не на шутку обеспокоена. Нельзя было сказать наверняка, кто приближался к ним со стороны опушки, но Диана не сомневалась, что Лукьяненко просчитал единственный возможный вариант и перекрыл путь к спасению. Это его люди перекликались между деревьями, расположившись широкой дугой. Значит, придется продать жизнь подороже. Заряженный пистолет, запасная обойма, арбалет с тремя тяжелыми стрелами – не велик боезапас. Но просто так они ее не возьмут.

«Надо будет потрудиться, ребята», – подумала Диана с веселой злостью.

Страха почему-то не было. В конечностях появилась легкость, и чуть вспотели ладони. Адреналин искрящейся, пряной струей хлынул в кровь, заставляя все чувства обостриться, а сердце биться быстрее. Она была готова к бою. Готова – вне зависимости от его возможного исхода.

По плохой дороге «Вольво» Тоцкого с трудом поспевало за джипом охраны. Несколько раз машина терлась защитой картера о вывороченные куски асфальта, гулко ухала подвеска, принимая на себя удары, но Андрей держал расстояние в двадцать пять – тридцать метров от впереди идущего «Крузера» и молился, чтобы очередная кромка ямы не разрубила резину напрочь. «Тойота» резко затормозила и начала принимать вправо, на узкую обочину, притираясь вплотную к деревьям. Тоцкий повторил маневр и остановился в метре от бампера, припорошенного серой, плотной пылью. Впереди, буквально в десяти-пятнадцати шагах, Тоцкий увидел «БМВ» Лукьяненко и серую «девятку» с банковскими номерами. Людей возле них не было.

– Дверями не хлопать! – приказал выскочивший из джипа Виталя. – Здесь они, голубчики. Андрей Викторович, ты здесь останешься или пушку тебе выдать? Стрелять-то умеешь?

– Умею, – отрезал Тоцкий. – На сборах учили.

– На сборах? – переспросил Виталя. – Рома, дробовик Андрею Викторовичу выдай. И объясни, ну, так – взлет-посадка.

Подбежавший Роман сунул Тоцкому в руки короткое черное ружье с пистолетной пластиковой ручкой вместо приклада и тяжелую картонную коробку с патронами.

– Патроны сюда. Это предохранитель. Это курок. Навел – стрельнул. В гильзах – картечь. Попадешь – слона свалишь. Крепче держи – отдача – чокнуться!

Сам он держал в руках большой черный пистолет.

– Двигаться тихо, в пределах видимости, – скомандовал Виталий. – Ну, как твой Лукьяненко выглядит?

– Высокий, худой, чернявый.

– Ага, – весело отозвался Рома. – Зашибись приметы. Так полгорода перестрелять можно!

– Покажешь, – резюмировал Виталя. – Пошли, пацаны! Судя по тому, как пружинисто и бесшумно соскользнули с дороги эти четверо, опыт у них был никак не гражданский. Только заплясали ветки придорожных кустов. Тоцкий в сравнении с ними двигался, как кабан по кукурузному полю. Благо, продравшись сквозь кустарник, он стал менее шумным, и, старательно копируя движения людей МММа, чуть пригибаясь, бросился за ними в глубь редколесья. Он уже слышал впереди перекличку голосов. Лукьяненко и его люди, не опасаясь постороннего присутствия, перекрикивались, двигаясь цепью метрах в ста от них, в сторону темнеющего чуть дальше соснового леса.

Их было пятеро. Во всяком случае, Тоцкий рассмотрел пять силуэтов на фоне листвы. Виталий взмахом руки приказал рассыпаться, и они, пригибаясь еще ниже, разошлись пошире, выходя в тыл идущим впереди «лукьяновцам». Все это напоминало Андрею игру в «зарницу», знакомую по поездкам в пионерский лагерь: синие против зеленых, деревянные автоматы, атаки в лесу и строевые песни. Почему-то вспомнилась не сформировавшаяся окончательно, но достаточно привлекательная грудь юной комсомолки-санитарки с посконным именем Клава, которую он тискал, просунув перепачканную травой руку под ее зеленую защитную рубашку, сидя в засаде. Но игры кончились много лет назад. В руках было короткое «штурмовое» ружье, пиджак оттягивала тяжеленная коробка с патронами, колотившая по бедру. И не к месту вспомнившаяся Клава уже, наверное, была женщиной средних лет, примерной матерью и женой. А может быть, и нет.

«Неужели, – думал Тоцкий, стараясь не особо топотать, – в голову от страха всегда лезет какая-то чушь? Ты ведь боишься, друг мой Андрей, ты перепуган до смерти. Ты никогда не стрелял в людей. Более того, ты и в зверей и птиц никогда не стрелял. Только по мишеням на стрельбище, и то черт знает когда. Трусишь. А ведь придется, старик, деваться некуда. Вспомни, что эта тварь сделала с Артуром. Помнишь?»

При мысли об окровавленном обрубке, лежащем на кухне в доме Кости, сердце его ударило в ребра и пропустило такт. Тоцкий споткнулся, но удержал равновесие. Расстояние до Лукьяненко и его людей сократилось до полусотни метров.

И в этот момент впереди сломанной веткой щелкнул пистолетный выстрел.

Диана недолго колебалась, кого из преследователей выбрать себе для первого выстрела. Сухопарая фигура Лукьяненко маячила в середине короткой цепи, хорошо отличимая и по росту, и по уверенной походке. Волк, преследующий добычу. Они и были похожи на стаю, неторопливо приближающуюся к жертве. Впереди – вожак, остальные – по сторонам, чуть сзади. Лесок, по которому они шли, был уже залит ярким утренним солнцем, и игра светотеней мешала рассмотреть лица. В бор, где затаилась Диана с детьми, солнечный свет не попадал и в полдень, и это давало ей определенные преимущества.

Диана нашла рычажок предохранителя и аккуратно сдвинула его вниз. Пистолет был маленький и плотно лег в ладонь. Она положила вытянутую руку на рюкзак и подхватила кисть второй, свободной от оружия рукой. Получилось удобно. Дашка заворочалась рядом. Толстый шершавый ствол сосны, старой, в несколько обхватов, полностью закрывал ее от посторонних взглядов. Боковым зрением Диана видела Марка, лежащего слева за такой же сосной с взведенным арбалетом на изготовку.

– Тише, доченька, – прошептала она. – Я тебя очень прошу, тише. Если будет страшно и громко, закрой ушки, зажмурься, но ни в коем случае не вставай и не беги, пока я тебе не скажу. Хорошо, солнышко мое?

Дашка испуганно закивала. Нижняя губа у нее начала дрожать, как обычно, когда Диана ее за что-нибудь бранила. Первый признак близких слез.

– Мама тебя очень любит, зайчонок. Очень-очень… И папа. И братик. Сейчас просто очень нужно, чтобы ты вела себя тихо и не мешала. Я тебя не ругаю, Дашенька. Я с тобой говорю как со взрослой. Понимаешь?

Дашка опять покивала с глазами, полными слез. Диана торопливо поцеловала ее в спутанные пряди надо лбом и перекатилась в прежнюю позицию.

Тридцать шагов. Бежать поздно, стрелять рано. Теперь она видела и черты лиц идущих. Она подняла пистолет, нашла точку равновесия и попыталась навести прицел на грудь Лукьяненко. Целиться снизу вверх было неудобно, силуэт прыгал перед мушкой то вправо, то влево. А ведь Лукьяненко просто шел, не уворачиваясь, и не переходил на бег.

Двадцать пять шагов. Диана совместила мушку с прорезью и силуэтом и потянула за спусковой крючок. Пистолет в ее руках дернулся. Выстрел получился совсем негромкий, но Диана заметила, что Дашка на всякий случай закрыла ладонями ушки. Она еще гадала, попала или не попала, все фигуры из поля зрения исчезли, когда из зарослей раздался громкий голос Лукьяненко.

– Браво, браво, Диана Сергеевна! Для новичка – совсем неплохо! Мазанули сантиметров на тридцать! Что ж ты, родная, в голову целишься? Ниже надо брать и чуть левее.

– Спасибо, Олег Трофимович, – отозвалась она. – Учту.

– И никогда нельзя вступать в разговоры, – сказал Лукьяненко. – Так легко определить, где вы находитесь.

Над головой у Дианы «вжикнуло», по ушам хлестнуло выстрелом, более громким, чем ее. Над кустами поднялся легкий дымок. От этого «вжиканья», словно кто-то взмахнул лозиной над самой головой, захотелось вжаться в хвою и исчезнуть.

– Может быть, не будем устраивать цирк, а, Диана Сергеевна? Патронов у тебя – кот наплакал, нас здесь много, все вооружены. Сдавайся, родная, а то не пожалеем. Я тебе обещаю быструю и безболезненную смерть. И детям тоже. Ты уж извини, но никак мне нельзя вас живыми отпускать.

Диана выглянула из-за дерева и выстрелила на голос, целясь на уровне коленей.

– Понятно. Это ответ?

Диана услышала шорох, а потом тренькнул арбалет Марка, и кто-то в кустах заорал диким голосом.

Дашка заплакала, тихонько, в кулачки.

Диана опустила ствол ниже и выстрелила дважды – справа и слева от места, где слышала голос Лукьяненко.

– Ой, бля…. Ой, бля! – запричитал кто-то в кустах. – Ой, нога, нога…

Слева заскрипела взводимая тетива.

– Совсем нехорошо, Диана Сергеевна, – теперь Лукьяненко находился правее, выбирая себе точку для стрельбы. – Что ж вы со своим пащенком моих сотрудников калечите? Вадиму Анатольевичу ногу прострелили железякой. Это Марк Константинович балуется? Весь, падла, в папочку! В покойного.

Сердце у Дианы замерло. Воздух окаменел в легких, словно от давешнего удара в живот. Она попыталась выдохнуть, но только захрипела.

– А ты не знала, родная? Еще вчера вечерком хлопнули папочку, в ресторации. Так что скорблю вместе с вами, посемейному.

– Мамочка, не верь! – закричал Марик каким-то чужим, хриплым голосом. – Не верь ему, он врет!

Воздух со свистом ворвался в ее легкие. Дашка зарыдала в голос. Загрохотали выстрелы, и в дерево, за которым прятался сын, застучали пули. Она выпустила остаток обоймы по кустам, не целясь. Затвор клацнул и замер в заднем положении, обнажив курящийся дымком стальной ствол.

Диана, судорожно двигаясь, нащупала новую обойму в кармашке рюкзачка. Кусты впереди и справа зашевелились – Лукьяненко встал в полный рост. В руках у него был пистолет. Она попыталась перезарядить оружие. Кнопка нашлась, и отстрелянный картридж выскользнул из рукояти, но, вставляя в пистолет новую обойму, она уже понимала, что не успевает. Лукьяненко быстро шел к ней, держа руку с оружием вдоль туловища, сосредоточенный, с застывшей на губах улыбкой, нелепо выглядящий среди леса в своем сером костюме и черных кожаных туфлях.

Опять выстрелил арбалет Марка, и, судя по «мясному» звуку, стрела вновь нашла цель. Выстрелы слились в канонаду. Кто-то застонал, шумно обрушившись в кусты. Пятнадцать шагов. За спиной Лукьяненко кусты заходили ходуном. Диана наконец-то дослала в рукоять обойму, но затвор не становился на место, и ее пальцы дергали за все рычажки и переключатели на корпусе пистолета. А Лукьяненко, не замедляя шага, начал поднимать руку с оружием – он уже видел ее и заулыбался, предвкушая неизбежный исход.

И тут за его спиной появился Тоцкий, растрепанный, грязный, с белым чужим лицом, на котором маской застыла гримаса ярости. В руках у него было короткое черное ружье, направленное в спину Лукьяненко. Ствол пистолета уже почти смотрел на нее. Затвор ее хлопушки наконец-то со щелканьем скользнул вперед, досылая патрон в ствол. Из ружья Тоцкого брызнул огонь, и голова Лукьяненко взорвалась, как упавший с высоты на асфальт арбуз, но его пистолет все же успел плюнуть дымом и выбросить из чрева тупоносую пулю.

Вылетев из ствола со скоростью более трехсот метров в секунду, омедненный кусок свинца прошил спину Дианы Красновой чуть ниже ребер, вылетел, окруженный мельчайшими кровавыми капельками, через стенку брюшины и с глухим стуком ушел в хвойный покров возле ее правого колена. Звуки замерли.

Зажав руками онемевший живот, она завалилась на бок, еще успев почувствовать щекой уколы подопревших сосновых игл.

* * *

Наивно полагать, что массовые аресты – это просто печальный факт из нашей многострадальной, неоднократно переписанной истории. На самом деле это не так. Масштабность акции – достаточно грозное оружие, чтобы до срока прятать его в пыльный чулан.

К сожалению карательных органов, иногда по ошибке называемых органами правопорядка, аресты в ночное время производить запрещено. Часть устрашающего эффекта таким образом теряется, но что поделаешь, подпортили его сталинские соколы своими неограниченными полномочиями.

Массовые аресты ключевых фигур «СВ Банка» и руководства связанных с ним структур начались в шесть часов утра. Еще до рассвета к зданию Шестого управления начали подтягиваться сотрудники. «Банковский» отдел, курировавший разработку, был слишком малочислен для того, чтобы осуществить задуманное, и в помощь коллегам были брошены все людские резервы. Свое место в группах занимали оперуполномоченные из «бандитского» отдела, отдела «контрабанды» и даже безусые стажеры, не определившиеся с дальнейшей стезей. Прибыли и представители «старшего брата» – хотя совместно работать конторы не любили, но ради большого дела надо было потерпеть. Подъехал доблестный «Беркут», бряцая оружием. Брать собирались коммерсантов, но чем черт не шутит? Тем более что силовая поддержка, которой попинать кого-нибудь ногами – просто хлебом не корми, еще никому не повредила, а вот добиться сговорчивости помогала неоднократно, чего греха таить.

Высокое начальство еще раз проинструктировало группы, составленные из людей неслучайных и случайных, самой сути происходящего непонимающих. Ордера на обыски и задержания со всеми необходимыми печатями и подписями были розданы. Протоколы обысков легли в тонкие папочки из кожзаменителя, которые выдают принадлежность носителя таковой к органам надежнее, чем парадный мундир со знаками отличия.

Невод был готов к забросу, и ячейка была мелкой.

Многие из сладко спящих в этот предрассветный час прокуроров были бы искренне удивлены тому, кого нынче будут арестовывать по подписанным ими заранее бланкам в нарушение предварительных договоренностей. Искренне удивлены и несказанно озабочены. Не тем, конечно, что поставили свою подпись на пустые бланки ордеров, по которым сейчас их коллеги придут к достаточно влиятельным людям – не в первый и не в последний раз делалось так. А сколько раз подмахивали бумаги не глядя – и не сосчитать. Озабочены они будут тем и только тем, что происходящее было необъяснимо с точки зрения деловой логики. Резать кур, несущих золотые яйца. Кто ж такое делает в трезвом уме и твердой памяти?

Но прокурорские крепко спали в своих постелях и ввиду этого за законностью уследить не могли. В конце концов, от момента задержания до момента перехода в положение арестованного у подозреваемых будет целых трое суток. Закон не спешит, он разберется. Потом. Если захочет. И желательно за деньги.

С первыми лучами солнца машины начали разъезжаться по городу. В десятках квартир и домов раздались звонки. Лязгали цепочки, гремели щеколды, щелкали стальные ригели. Вовнутрь жилищ входили доброжелательные и недоброжелательные соседи, мгновенно ставшие понятыми.

Контролирующая телефонные линии и сотовые каналы «семерка» аж зашлась в радости – терминалы не успевали фиксировать все звонки, наполнившие эфир. Звонили напарникам, адвокатам, друзьям, знакомым из органов, мамам и папам, любовницам, женам и мужьям. Волна звонков, набирая силу, хлынула в сеть, наполняя городские линии и выплескиваясь на межгород и «международку».

Забытый всеми ОМОН грустно дремал в автобусе, так и не дождавшись враждебных акций и очагов сопротивления.

Летели из шкафов на пол вещи и белье, вытряхивались коробки с обувью, простукивались стены и полы. Из ящиков письменных столов и портфелей вытряхивалось содержимое и без описи сваливалось в полиэтиленовые пакеты. Изымались до выяснения обстоятельств охотничье и газовое оружие, мобильные телефоны, паспорта, водительские права, перетряхивались семейные фотоальбомы, книги. Все это создавало такой беспорядок и так действовало на психику людей, что если даже во время обыска и пропадало что-нибудь ценное, то иска никто не предъявлял – себе дороже. Дома тех, кто проходил по делу как свидетели, ждала та же печальная участь. Искали, как всегда, деньги и документы. Логика была проста: если будет найдено что-то, что может вызвать интерес у дознавателей – ты уже не свидетель, а подозреваемый, а значит, и обыск оправдан. Принципу «потом разберемся» и «все равно не накажут» следовали неукоснительно.

В течение трех часов, до девяти утра, в Шестое управление и в здание СБУ было доставлено более ста двадцати человек, имеющих то или иное отношение к деятельности банка. Особые бригады, сопровождаемые группами силовой поддержки, вошли в здание головного офиса банка и в помещения нескольких крупных отделений как в Днепропетровске, так и в других городах. Работа структуры была полностью блокирована, хранилища опечатаны, началась выемка документов.

На сотовые телефоны Краснова, Тоцкого, Гельфера поступило в общей сложности двести семьдесят три звонка в течение двух часов, что было скрупулезно подсчитано спецами из «семерки», но ни на один звонок абоненты не ответили. Дома их тоже не было, и по городу был объявлен план «Трал» для их обнаружения и задержания. Фотографии исчезнувших подозреваемых и членов их семей, имевшиеся в наличии, и их установочные данные ушли по специальным каналам СБУ на границы страны с короткой пометкой – в розыск.

Задержанных было настолько много, что места для допросов не хватало на всех пяти этажах бывшего общежития. В некоторых кабинетах вели несколько «бесед» одновременно, что категорически запрещалось. Ожидающих своей очереди перепуганных и растерянных людей, мужчин и женщин, сгоняли в освобожденные для такой надобности комнаты человек по десять. Это тоже было недопустимо – шел свободный обмен информацией, общение, а значит, исчезали страх и неуверенность. Даже в туалет люди ходили свободно, что уж вообще было вопиющим отступлением от правил. Почти балаганом. Человек, попавший в такую ситуацию, должен быть под давлением постоянно, особенно, когда хочет справить естественную надобность. Но людей не хватало, и народ прогуливался по коридорам, как на пленэре, раскланиваясь и смущенно улыбаясь.