Текст книги "Гений или злодей"

Автор книги: Ян Полищук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

– Сообщили милиции. Ведь он умер дома, видимо, что-то с сердцем. Последнее время бедняга припадал здоровьем…

– А еще кому?

– Брату папы, то есть вашему дяде.

– Вот это напрасно! Впрочем, бегу. Надо его оставить с носом.

И, позвонив, в свою очередь, маме, проживавшей в соседнем городке, Инна А. навострила лыжи на квартиру отца.

…Когда дядя появился в доме покойного, тело брата уже увезли. Врач «Скорой помощи», тоже вызванный соседями, констатировал смерть от инфаркта. Следователь прокуратуры, затребованный милицией, завершив осмотр квартиры, обнаружил под кипой чистого белья в шкафу сберегательную книжку с солидным вкладом, страховой полис, сколько-то наличными и облигациями. Не ведая, что у покойного была дочь, следователь передал находку на временное хранение его родственнице, тоже прикатившей из недалекого района. Через два часа после отбытия следователя, исполнившего свой долг, в квартире появилась Инна А. со своей мамой.

Ошарашенный дядя застигнул племянницу и ее мать в квартире покойного. Они буднично калякали о делах. Слегка остолбенев, он спросил:

– Пришли взглянуть на то, что сталось с отцом?

– Нет, – насупилась дочь, – пришли взглянуть, что осталось от отца.

Разговор не клеился. Дядя почувствовал глубокую бестактность своего вопроса.

Тут требуется некоторое разъяснение. Сущность этой истории такова. Двадцать лет назад брат Михаила Исаевича женился. Увы, как это иногда бывает, матримониальное содружество не сложилось с самого старта. Ведь известно: брак – одно «да», за которым следует целая вереница «нет». Словом, семейная жизнь не вытанцовывалась, и молодые вскоре разбежались. Родившаяся через некоторое время дочь жила вместе с матерью в соседнем городке. Таково коварство судьбы…

Разведенный супруг завел размеренный и фундаментальный образ жизни бобыля. Разумеется, он не отрекался от своей дочери, платя все эти годы положенные алименты. Более того, он известил дочь, что мечтает жить вместе с ней. Но, подхлестываемая матерью, она не только отказывалась от переезда в дом отца, но и вообще не казала туда носа. Он долго томился наедине со своими грезами, пока, выражаясь на языке художественных образов, фосфорическая стрелка на часах его жизни не показала двенадцать часов.

…Итак, события развивались параллельно.

Шатаясь от горя, дядя пробрел в учреждение, где его брат служил, чтобы вместе с сослуживцами похлопотать о похоронах. Был заказан лучший гроб с кистями. Были расписаны скорбными надписями муаровые ленты. Словом, все шло своим натуральным порядком.

Дочь покойного припустилась в институт. Обладая чувствительной душой» она раздавала билеты в театр, которыми ей поручили обеспечить соучеников на время каникул. Мать ее опрометью бросилась в нотариальную контору. Взволнованно переводя дыхание, она пригласила нотариусов для описи оставшегося от покойного имущества. Нотариусы прибыли в тот момент, когда на квартиру привезли гроб с телом усопшего. Комнаты были набиты знакомыми и соседями, пришедшими проститься с покойным, прежде чем его перевезут в тот недалекий городок, где должно было состояться захоронение. Обведя квартиру взором скучным, как алгебра, нотариусы отступили, сообразив, что явились для описи в не совсем подходящий час.

Похороны состоялись на следующий день. Прикатила траурная делегация сослуживцев всеми уважаемого покойного. Явились его бывшие земляки. Рыдали родные. Гроб утопал в венках и цветах. Не было только мало-мальского букетика от Инны А. и ее мамы. Впрочем, участники похорон проглядели все глаза, но тех и следа не было.

Да и до этого ли им? Мир маленьких, но сильных страстей внезапно открылся перед наблюдателями. В то время, когда брат покойного заказывал гроб, машину, венки и прочие погребальные атрибуты, Инна А. и ее мать, недосягаемые для упреков, сломя голову бегали из районной прокуратуры в нотариальную контору и обратно. В прокуратуре они подчеркивали, что именно Инна как единственная наследница должна заполучить найденные в квартире деньги и документы. Естественно, с ними никто не пытался спорить. В любой момент все будет возвращено ей согласно закону… В конторе они торопили нотариусов совершить опись наследуемого имущества, так как у них возникла гипотеза, будто его желает заграбастать этот гусь – дядя.

Однако дядя, увешанный боевыми наградами, вовсе и не желал завладеть скарбом брата. Нотариусы без труда описали обычную квартирную снасть, проставив с его же помощью примерную стоимость каждой вещи. Но распаленный холодностью и безжалостностью племянницы, он после короткой внутренней борьбы обратился в суд. Нет, конечно же, повторяем, он ни на что не покушался. Но просил только одного – вычесть из наследства хотя бы половину суммы, которую затратил на похороны, заказанный памятник и все такое прочее. С отчаянным лицом дядя пояснил, что он не стал бы предъявлять свой иск, если бы наследница повела себя чуть корректнее. Но коли она только помышляет о материальном аспекте вопроса, то пусть, черт возьми, не артачится, а понесет часть расходов. Так сказать, отдаст последний долг отцу.

Инна А. тоже с этого момента ушла с головой в бурную стихию юриспруденции. Ее гвоздила мысль, что за время ее отсутствия дядя успел заменить новый полированный шкаф на шифоньер с царапинами, а собрание сочинений Л. Н. Толстого какими-то нелепыми брошюрами на юридические темы… Уже самый тон этого иска – этакая императивность стиля, которым предлагалось возместить нанесенный ущерб, заставлял насторожиться. Однако эксперты, посланные на квартиру судьей, нашли, чю вся недвижимость недвижима, а что до оценки, то она даже меньше того, что записали на глазок их предшественники-нотариусы.

На состоявшемся вскоре суде Инна А. появилась настолько сияющая и уверенная, что даже судью покоробило. Смущенно прокашлявшись, она спросила:

– Перед лицом, так сказать, смерти вы удивляете меня. Неужели у вас не шевельнулась жалость к покойному? Ведь он, судя по показаниям свидетелей, стремился соединиться совами.

Опершись взглядом на мать, конечно же, присутствовавшую в зале, Инна А. отвечала, любуясь собственным бессердечием:

– Я не желала видеть отца при жизни и пришла на квартиру, чтобы убедиться, что он мертв.

– Ну, вы хватили через край… А не было у вас желания принести хотя бы букетик на его могилу?

– Вы рассматриваете дело о букетиках или о наследстве? – запальчиво спросила Инна А. – Это в конце концов мое право – приносить букетик или ставить памятник. Я, например, на такие расходы не пойду.

Да-с, легко быть твердым, будучи бесчувственным. Ну да ладно. Может статься, что тут читатель разведет руками. Стоит ли внедряться в судебный процесс? Не стоит. Не станем судить, в свою очередь, правомерен ли иск дяди и справедлива ли была дочь покойного, когда выдвинула свой гипотетический иск. Пройдем мимо этих щепетильных обстоятельств и зафиксируем лишь моральную грань конфликта.

Да, можно понять чувства бывшей супруги, в течение многих лет копившей злобу против своего мужа. В конце концов можно понять и Инну А., не желавшую по научению матери – кстати, педагога, гуманитария – проведывать отца даже в дни обострения его недуга, приведшего к роковому исходу. Но вопреки французской пословице понять – вовсе не значит простить.

Недаром судья с одобрения народных заседателей направила особое письмо в ректорат института. После строк, излагавших существо свары, шли следующие веские слова: «…И. А., узнав о смерти отца, решала вопросы, связанные только с принятием наследства… Поведение и высказывания студентки вашего института, установленные судом во время рассмотрения дела, несовместимы с той деятельностью педагога, к которой она себя готовит…»

События развивались параллельно…

КВАДРАТУРА КРУГА

ГЕНИЙ ИЛИ ЗЛОДЕЙ?

«Шумим, братцы, шумим!» А. Грибоедов

Аборигены Одессы утверждают» что в атмосфере их любимого города давно уже обитает таинственный вирус – возбудитель музыкальных способностей. Разумеется, гипотеза эта еще нуждается в научной проверке. Однако не без тщеславия одесситы вклинивают в любой разговор испытанную музыкальную тему:

– Я вам не скажу за всю Одессу… Но именно в нашем квартале были возлелеяны и Леонид Утесов, и Давид Ойстрах, и Лев Оборин… Ну как, с вас довольно?

Казалось, для Одессы не существует музыкальных сенсаций. И все же здесь произошло событие, которое взволновало преданных поклонников симфоньетт и романсов.

К художественному руководителю филармонии явился скрипач Михаил Г. и сделал ошеломляющее заявление: роясь в архивах, он нашел оркестровые партии симфонии доселе неизвестного композитора Овсянико-Куликовского.

– Фортиссимо! – вскричал восхищенный худрук. – Да вы почти гений!

– Не буду сопротивляться, – покорно молвил скрипач. – Вот взгляните – титульный лист: «На открытие Одесского театра. 1809 год. Симфония № 21. Соч. Н. Куликовского». Разрешите присесть за рояль?

– Ради Баха!

И под сводами филармонии прозвучала симфония, развивающая музыкальные образы украинского фольклора и обработанная рукой подлинно большого мастера.

– Кто же он такой, Овсянико-Куликовский? – заволновался худрук, бросая на партитуру охотничьи взгляды.

Михаил Г. неторопливо расшнуровал черную дерматиновую папку с надписью «Мюзик» и добыл из ее недр кипу листков тетрадочного происхождения. Однако хранили они любопытнейшие сведения исторического характера. Получалось, что Овсянико-Куликовский был довольно заметной звездой на музыкальном горизонте начала прошлого века. Украинский магнат, имевший свой оркестр, он будто бы самолично писал симфонические произведения.

– Заутра двинем рать! – воскликнул худрук; выхватывая у своего подопечного папку «Мюзик». – Нас ждут вышестоящие!

На следующий день, даже не простившись с первооткрывателем симфонии, директор филармонии умчался.

Стоит ли удивляться, если через некоторое время найденная симфония исполнялась лучшими оркестрами? Это произведение восхитило даже наиболее тонких знатоков симфонической музыки. И самые маститые музыковеды проявили к творчеству Овсянико-Куликовского здоровый интерес.

Одним из тех, кто решил произвести глубокое расследование в этой области был музыколюб в ранге доктора музыковедения. Он ринулся в Одессу, чтобы на месте происшествия отыскать все данные, касающиеся вновь открытого композитора.

Естественно, что первый научно-исследовательский визит он нанес Михаилу Г. Разговор протекал в энергичном темпе, известном в музыке под термином «престо».

– Так вы утверждаете, – начал музыковед, – что композитор родился в 1787 году? Значит, свой шедевр он написал, не достигнув и двадцати двух лет?

– Если вы очень хотите, то он создал симфонию в более зрелом возрасте. Ну, скажем, к сорока годам.

– Тогда наш подысследуемый появился на свет в 1768 году. Так и, запишем!

Скрупулезное изучение материала продолжалось.

– Вы упоминали, что найдена и партитура какой-то оперы того же Овсянико-Куликовского?

– Возможно. Там подписи нет, но я думаю…

– Ах, думаете? Так и зафиксируем. А нельзя ли посмотреть собственными очами оригинал партитуры?

– Если каждый начнет страницы мусолить, от шедевра один скрипичный ключ останется. Нет уж, любуйтесь на фотокопию.

– Гм… Что-то надпись странная… Не вечной ли ручкой пользовался автор?

– Типичное гусиное перо! А писал он, это уж верно, для вечности.

– Так и опубликуем. А когда Овсянико изволил скончаться?

– Точно не скажу, но, кажется…

– Ага, точных данных нет? Значит, сведения о нем зажимали реакционеры…

Через месяц в газете за подписью маститого музыковеда появилась пространная статья о творчестве и личности Овсянико-Куликовского. Авторитетно-приоритетно музыковед сообщал:

«По имеющимся сведениям, Николай Дмитриевич Овсянико-Куликовский родился в 1768 году в селе Бехтеры под Николаевом… Он был очень одаренным и просвещенным человеком… Сведения о деятельности композитора-патриота, начиная с двадцатых годов, исчезают, даже в день его смерти ни одна из газет феодально-помещичьей России ни словом не обмолвилась о выдающемся сыне своего отечества…»

Местные гиганты музыкальной мысли засуетились. Этакое событие – и протекает без их обогатительного участия. Стремясь не отстать от коллеги, другой музыковед в газете торжественно объявляет, что Н. Д. Овсянико-Куликовский, очевидно, является и автором оперы, рукописная партитура которой оберегается в одной из одесских библиотек.

Музыкальная общественность была восхищена. Наконец-то найден композитор, которому можно было приписать все найденные безымянные сочинения. Попутно в биографию доселе неведомого симфониста вписывались увлекательные интимные подробности. Вскоре усилиями серьезных и многоопытных музыковедов фигура композитора предстала во весь свой могучий рост. Маститый музыковед решил, что у него достаточно данных, чтобы приступить к капитальному труду о творчестве Овсянико-Куликовского. И вскоре в издательство поступили первые главы будущей монографии. А менее маститый приступил к подготовке диссертации. О первооткрывателе симфонии в этой изыскательской сутолоке как-то позабыли…

Но, как показал дальнейший ход событий, первооткрыватель тоже не дремал.

Может, он безумно обиделся на музыковедов, обошедших его участие в этой музыкальной истории. Может, решил, что истосковавшиеся по сенсациям исследователи уцепятся за любую сокрушительную версию. Словом, Михаил Г. сделал новое ошеломляющее признание. Классическую симфонию написал вовсе не неведомый композитор начала XIX века, а он, всем ведомый скрипач Одесской филармонии… А Овсянико-Куликовский – это просто миф, легенда, так сказать, музыкальный поручик Киже… Нет, нет! Как личность Овсянико-Куликовский существовал и даже владел крепостным оркестром, который действительно что-то такое исполнял в день открытия Одесского театра. Но никаким композитором он не был… Это все выдумал он, Михаил Г. В порядке шутки, этакого каприччио…

Это прозвучало, как удар грома, исполненный на самых больших литаврах. Вот это опус! Ведь за последнее время вся общественность не только уверовала в подлинность Овсянико-Куликовского, но и досыта начиталась биографических и теоретических статей о нем.

И тут разгорелись жаркие творческие препирательства.

– Злодей он, ваш Михаил Г., – разглагольствовали одни. – К чужой славе хочет примазаться. Типичный тип!

– А, может, гений? – с сомнением говорили другие. – Может, взял да и создал. Заперся, знаете, в кабинете, перестал ходить на совещания – и отобразил.

– Нет, злодей!

– Нет, гений, гений!..

И вдруг в нестройный ансамбль спорящих ворвалась одна трезвая нота:

– А что, ежели всерьез и глубоко разобраться и расследовать?

Наконец-то! Наконец-то были произнесены долгожданные слова. Разобраться. Всерьез. Глубоко.

Была наспех образована комиссия. Ей поручили в короткий срок разгадать тайну. В порядке разгадывания этой самой тайны один из членов комиссии зачем-то уехал на курорт, а другой углубился в собственные сочинения… К счастью, два музыкальных эксперта взяли на себя титанический труд выяснить, кто же наконец является создателем этой симфонии. Анализируя копию партитуры, исследуя все имеющиеся в архивах документы, разными тропами пришли они к одному неопровержимому убеждению: симфония написана высокоталантливым композитором середины прошлого столетия, имя которого, к сожалению, пока не установлено. Заслуга же Михаила Г. сводится к блистательному умению сделать на партиях наклейки и написать в стиле XIX века обложку партитуры. Довольно четко определилось, что Михаил Г. явно не гений, а злодей-мистификатор, поступок которого достоин самого сурового морального осуждения…

Казалось бы, все стало ясно и просто, как фортепианная гамма. Однако конца у этой интригующей музыкальной истории еще нет. Она обрывается, так сказать, на самом высоком регистре.

Бедная жертва фальсификации – маститый музыковед, видимо, построил себе столь прекрасные воздушные замки, что с него хватает их развалин… Он посылает в издательство вербальные ноты, сердито требуя обязательно опубликовать его высокоэрудированный труд.

– Но ведь Овсянико-Куликовский не существует как композитор, – упираются в издательстве.

– Он не существует, – я существую!

Но стоит ли делать из заблуждения общественное явление? Пусть некоторое время симфония будет числиться под заманчивой рубрикой «Произведение неизвестного автора». Истина иногда стоит того, чтобы ее искали несколько лет. Пусть ее и поищут квалифицированные исследователи – я интересовался именно этим, – почему-то до сих пор стыдливо стоящие на отлете: «Неловко как-то. Вон монографию создают, а мы – сомневаться». Пусть поищут… Только не было бы в таком деле, как научный поиск, карьеристской торопливости и младенческого легковерия. Касается ли это науки, техники или области, подведомственной пленительным музам. Чтобы не было того, о чем сказано небезызвестным классиком в нашем эпиграфе.

ТАРИФ НА ЧАС

Некоторое время назад в одну из поликлиник вбежал человек, физиономия которого отображала крайнюю грусть и разочарование в жизни.

– Где тут рвут жубы? – спросил он сдавленным голосом.

И хотя надвигался тот сумеречный час, когда врачи укладывали в матовые шкапчики пинцеты и ланцеты, этот пациент пробуждал сочувствие. И регистраторша, презрев расписание, пояснила бедолаге, как пройти к дантисту. И вот он вторгается в кабинет, смятенно косясь на адскую бормашину.

– Скажите «а»! – скомандовал врач. – Голубчик, так у вас типичный парадонтоз!

– Не может быть! – всполошился пациент. – А что это такое?

– Э! Что тут дискутировать? Придется на удаление потратить лишний час. А каждый час у меня тарифицирован. Так что за экстракцию резца номер шесть с вас причитается «Букет Абхазии», а уж коренной тянет на коньяк «Греми»…

– Ва! Что тут дискутировать? И «Букет» будет, и коньяк «Греми» будет. Только пусть жуб не будет…

Надо отдать должное доктору: и резец номер шесть и коренной зуб были извлечены с профессиональной сноровкой. Заодно у пациента были извлечены условленные подарки. Так что обе стороны разошлись по домам, весьма довольные друг другом.

Но так случилось, что эта зубодробительная операция стала предметом анализа на врачебной конференции. Мнения раскололись. Одни говорили, что вымогательство подарков за исполнение прямых обязанностей противно и безнравственно. И если сегодня, прежде чем удалить зуб, врач набивается на благодарность в образе коньяка «Греми», то завтра он начнет калькулировать каждый резец на денежные купюры.

Другие твердили, что все это мелочь, пустяк, заурядность. Дескать, так принято. Если человек сделал человеку доброе дело, неужто он не имеет права на признательность?

Тут надобно сознаться, что мы испытали некоторое смущение. Мы вспомнили, что сами не раз совали закройщику в полотняный фартук примерно такую же бутылку коньяка, угощали шоколадкой театральную кассиршу за билет в середине четвертого ряда партера, подносили пачку ароматизированной жевательной резинки секретарше телефонного начальника за внимание и любезность… Так принято. Гм, но почему же мы благодарили этих людей как бы из-под полы, отводя глаза, забаррикадированные толстыми стеклами?

Но оставим психологический момент и обратимся, как говорится, к холодным фактам. Собрание в поликлинике едва не закончилось тем, что дантиста с укором похлопали по плечу и взяли слово в следующий раз быть осмотрительнее. Но тут въедливые инспектора нашли, что подобные взаимоотношения между врачами и пациентами, говоря медицинским языком, опасны для здоровья общества, что подарок и взятка находятся в подозрительном родстве, и вывели шельму-дантиста за парадную дверь.

Спустя некоторое время после этого происшествия мы предъявили инспекторам письмо А., в котором говорилось, что ее собрат по несчастью отделался сравнительно счастливо, так сказать, легким испугом. Конечно, писала А., самое дорогое у нас человек. Но некоторые медики, исходя из этого тезиса, действительно считают, что каждый орган человека должен быть оценен по соответствующей таксе. К примеру, она установила, что в одной клинике ее желудок, точнее операция на желудке, стоит сто рублей, консультация у профессора-кардиолога тянет на пятьдесят рублей, а сосуды, в которые была влита свежая кровь, оцениваются в сорок рублей…

Инспектора нам обещали сделать все возможное, чтобы отыскать, как здесь выразились, злостных носителей негативных явлений. И заодно поведали о том, как врач-лаборант курса нейрохирургии, и ранее уличавшийся в любви к жертвоприношениям, нарастил свой аппетит до сверхтарифных масштабов.

В один из прекрасных дней к нему на кафедру явился некий ухарь-автомобилист. Горестно переводя дыхание, он сообщил, что после столкновения со встречным экипажем его противник получил тяжкое телесное повреждение, за что ему грозит максимальное наказание.

– Так чего же вы хотите от медицинской науки? – спросил ученый муж.

– Практического содействия… Нельзя ли сделать так, чтобы его повреждение стало нетяжким, а мое наказание минимальным? Понимаете, у меня самого болит коленная чашечка и ноет под ложечкой. Словом, весь сервиз не в порядке…

– Сервиз? – встрепенулся лаборант. – Нежно-розовый, с цветочками? Это подходит. А Шота Руставели вы знаете?

– Каждый светофор наизусть.

– Э! Да не проспект, а поэта… Так вот, наш замечательный поэт замечательно сказал: «Друг для друга да послужит, не щадя себя ни в чем…» – и напористо разъяснил, что при известных обстоятельствах^[1] можно раздобыть историю болезни пострадавшего и внести туда диагноз, который поставит в тупик любого эксперта.

– Ва! Да вы малый не промах! – восторженно вскричал лихой автомобилист и, не тратя времени, извлек из портмоне известные обстоятельства размером в тысячу рублей.

Говоря опять же языком медицины, дурные примеры заразительны. Разговор о возрастающих масштабах поборов заставил нас вспомнить об эпопее, которая разыгралась в другом географическом пункте. И мы не могли не поразиться экономическим показателям, которые характеризовали заведующую неврологическим отделением одной из периферийных больниц. Дебютировала она, заметьте, тоже по линии натурального хозяйства. Не испытывая даже прилива неловкости, она брала тушку гуся за консультацию, банку рыжиков за попутный взгляд на больного во время обхода, пучок ранней редиски за дополнительную облатку.

С течением времени корыстолюбица превратила свою должность в источник вызывающих доходов. Ею владела только одна страсть – к стяжательству. Надо, скажем, уложить больную в теплый угол палаты – ну что ж, кого-то досрочно выпишем, только за это полагается пятьдесят рублей… Впрочем, иногда она оказывала благодеяние не с маху, а как бы столкнувшись с немалыми хозтрудностями, с оттяжкой, чтобы проситель созрел и не трепыхался. Требуется кому-то дефицитное лекарство – с вас, милейший, сто рублей (хотя по номиналу флакончик стоит восемьдесят две копейки…). В разговоре она оперировала различными научными словами, бессовестно внушая собеседнику, что организм его требует усиленного лечения, за которое, дражайший, надо внести особую плату.

И больные и их удрученные сородичи» надеясь на благоприятные перспективы, несли и несли врачу деньги.

– Вы меня оставили в одном платье, – в замешательстве сказала одна пациентка, когда зав. отделением попыталась вырвать очередную подачку.

– Каждому свое, – любуясь собственным остроумием парировала докторша. – На что вы жалуетесь? Ведь я вас ни разу не подвела.

Что и говорить, она была аккуратным человеком. Человеком ли? Этот вопрос нельзя считать излишне резким. Ибо врача, торговавшего оптом и в розницу своим званием и своими возможностями, иначе как протобестией и не назовешь.

Каждому свое… По-видимому, невропатолог имела в виду свой личный двухэтажный особнячок с импортным гарнитуром «Жанна», в ящиках которого – когда наступила закономерная развязка – следственными органами было найдено четырнадцать тысяч рублей наличными и одиннадцать сберкнижек с вкладами на двадцать четыре тысячи рублей…

Однако довольно. Финита, как говорится, ля трагедия. Мы начертали здесь случаи, конечно, исключительные, редкие, одиозные. Нашей действительности глубоко чужд дух спекуляции на несчастье ближних. Армия наших медиков состоит из порядочных и заслуживающих доверия специалистов-человеколюбов. Но тем нетерпимее, когда бок о бок с ними работают прощелыги, ничего общего не имеющие с самой гуманной профессией и даже конфликтующие с некоторыми статьями уголовного кодекса.

Мы вовсе не хотим отбивать хлеб у юристов. Им виднее, как квалифицировать означенные деяния и какие санкции применять. Но хочется, чтобы даже мелкого мздоимца, требующего за удаление зуба упомянутый «Греми», окружали публичным позором. Чтобы процессы над взяточниками и врачами проводились не при малом скоплении интересантов, а в конференц-залах, при свете юпитеров, с пространным анонсом по телевидению.

Чтобы, как говорил еще один классик, лечение не было хуже болезни.

ПТИЧКА НЕБЕСНАЯ…

В людской тесноте на бульваре не сразу приметишь этого благообразного крепыша с бородой Черномора. Мало ли старичков-пенсионеров судачат в погожий час, чинно восседая на скамьях с чугунными львиными ножками. Выворачивая друг перед другом мозолистые ладони, они авторитетно, ссылаясь на свой вековой опыт, доказывают преимущество крупноблочной кладки перед кирпичной.

У киоска, размахивая, точно вымпелами, обрывками газет, ревнители футбольных состязаний темпераментно выясняют, сколько шансов у городской сборной на призовое место в межзональном турнире. Придерживая под мышкой учебники, вплетаются в споры юноши студенческого возраста. И в теплом весеннем воздухе звучат имена шахматных фаворитов, названия театральных премьер и прозвища любимых университетских профессоров.

Таков темперамент южного города.

И вдруг в этот нестройный, но жизнерадостный хор врывается тягуче-плаксивая нота:

– Подайте, граждане, ради Христа и в честь трудовых достижений!

Черномор, опустив очи долу, протягивает руку за подаянием.

Среди старичков пенсионеров намечается оживление.

– Почтение брату Андронику! Опять побираешься?

Брови Черномора скорбно опущены. Румяные щечки бледнеют.

– Духом ослаб я, братие. Немощна плоть моя. Подайте сколько можно.

– Дать-то можно. А стоит ли?

– Стоит, стоит, – уверенно подсказывает Черномор и, опустив в бездонный карман своего. пальто поданные монеты, хромает на обе ноги дальше, в гущу прогуливающихся.

Тот, кто взялся бы проследить в этот день за этим немощным духом попрошайкой, наверняка бы пожалел о своих деньгах. Обойдя центральные улицы города, он задержался на часок у входных ворот кафедрального собора, а затем прогулялся к одному из окраинных кафе. И вдруг Черномор волшебно преобразился. Куда девался согбенный стан, куда запропастился опечаленный вид?.. Сладостно причмокивая, он садится за столик и поглощает гигантские порции деликатесов.

Но как бы неловко почувствовали себя добросердечные сограждане, если бы знали доподлинно, кто этот нищий и что подвигнуло его на столь унизительное занятие.

Случай, только случай помог нам ознакомиться совсем недавно с дневником известного многим горожанам Черномора. Как и всякий дневник – сиречь душевное «самовыражение» автора, – он хранит в себе беспристрастные свидетельства его помыслов и деяний. Мы полагаем, что публикация отрывков из дневника Черномора будет пользительнее не столько для знатоков мемуарной литературы, сколько для тех, кто по ложной стыдливости или излишней доброте поддерживает бренное существование тунеядцев и лодырей.

«Октябрь… Не покидает мысль о своем домике, где-нибудь под Киевом или в Умани… Истинно говорят: «На бога надейся, а сам не плошай». Возле Георгиевской церкви заработал на поминальных 68 рублей. Купил сметаны и 800 граммов ванильных сухарей. Пристрастился аз грешный к деликатесам… Решил ходить в кино только по одному разу в день, деньги нужно экономить… За месяц приход 780 рублей. Деньги отложил на исполнение мечты.

Декабрь… Сейчас покупаю только мясо, молоко и сахар. Хочется побаловаться балычком и красной икоркой, достану в ресторане… На день тезоименитства архиепископа Паладия собрал 97 рублей. Вечером пошел в «Детское кафе». Место хлебное, публика почтенная. Правда, какой-то хам сказал мне: «Стыдно с такой физиономией побираться». Нужно немного похудеть и одевать старое пальто… Пора позаботиться о пенсии. Нужно будет купить справки. Это даст спокойных 350 рублей в месяц. О том, что я сын псаломщика и окончил Киевскую духовную семинарию, нужно молчать. Сейчас это не в почете…. За месяц приход 860 рублей.

Апрель… Потеплело, и люди подобрели. За два дня собрал 107 рублей… Больше всего люблю это время. В парках сидят парочки. Я подойду – ну как же не дать? Милая рядом, да и соседей зазорно… Купил часы «Москва» с золотым браслетом, отдал 435 рублей, зато теперь хожу солидно… За месяц приход 1057 рублей.

Октябрь… До отъезда надо сняться с учета в пятом отделении милиции; забрать долг у Александры Петровны 300 рублей, у Фокиных – 300 рублей, у Валентины Николаевны – 250 рублей… Забрать деньги в сберкассе 15 тысяч, достану из тайников: в книгах 3585 и 3745 руб., за иконой 3835 руб., и в сумочке – 3900 и 3950 руб.

…Вот слышу я, люди говорят о работе. А что толку в ней? Главное – уметь устроиться, уметь по запаху деньги найти. Вот я не работаю и не хочу. Здоровье у меня хорошее… Сегодня я настроен торжественно и решил исповедаться самому себе…»

Хватит! Кажется, теперь всем ясно, что это за птичка небесная. Сквозь мирское благочестие проглядывает циничная философия убежденного дармоеда и паразита. Как претит она трудовым людям! Вот уж поистине урок тем, кто безраздумно готов отдать честно заработанные деньги вагонным певцам, мордатым нищим, елейным богомолкам у паперти.

Чтобы завершить наш рассказ об одном из нищих, скажем, что его однажды задержали работники милиции. В целях проверки, так сказать. В кармане Черномора были обнаружены 8339 рублей и сберегательная книжка на 15 тысяч рублей. Задержали и… отпустили с миром. А что делать? Ведь, хотя давно уже принят справедливый и гуманный закон о борьбе с воинствующими тунеядцами, но до сих пор и Черномор и ему подобные, цинично посмеиваясь над простодушием людей, выманивают на бульварах монеты у честных тружеников и пенсионеров с мозолистыми ладонями.

ЕЖЕЛИ ВЫ ВЕЖЛИВЫ…

Бытие командированного люда описано в уйме фельетонов. Я вовсе не хотел внести свой вклад в эту тему. Но так случилось, что разговор о вежливости приходится начинать именно со случая, который произошел с одним моим приятелем, прикатившим в один город на совещание по пушнине.