Текст книги "Астроном"

Автор книги: Яков Шехтер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

До офицерского вагона я добежал за пару минут. На мое счастье, командир нашей роты, с которым мы познакомились перед самой посадкой в эшелон, стоял на ступеньках. Он мне понравился каким-то своим неофицерским видом: на его носу сидело пенсне, напоминающее чеховское, и бородку он носил тоже под Антона Павловича. Был он молод, и когда знакомился с ротой, то не кричал, как другие офицеры и не смотрел полупрезрительно, а нормальным голосом произнес несколько слов о долге, Родине, чести русского солдата.

Я подошел и попросил разрешения обратиться. Поручик посмотрел на меня удивленными глазами.

– Вы отдаете себе отчет, – спросил он довольно прохладным тоном, – в каком виде предстаете перед своим командиром?

Вид у меня после нескольких дней валяния на нарах был еще тот. Шапку я впопыхах забыл, а шинель на бегу застегнул не на те крючки.

– Прошу прощения, – сказал я, – но обстоятельства необычны.

– Необычны? – он удивился еще больше. – Ну, тогда рассказывайте.

Он выслушал меня, не перебивая, внимательно оглядывая с ног до головы увеличенными сквозь пенсне глазами.

– Так унтер все время спит? – спросил после того, как я закончил рассказ. – Ладно, с унтером я разберусь. А вот с вами что делать? Вы ведь чужой. В другую роту перевести, то же самое произойдет, раньше или позже.

Он задумался и наклонил голову.

– Сколько языков вы знаете? – вдруг спросил он.

– Шесть, – сказал я.

– О! – воскликнул поручик. – И какие же?

– Идиш, иврит, арамейский, русский, литовский и немного польский. На первых четырех умею читать и писать, а на литовском и польском только разговаривать.

– А арамейский-то откуда? – опять удивился поручик.

– На арамейском Талмуд написан, я в ешиботе почти пять лет его изучал.

– Так вы что, духовного звания?

– Не успел доучиться.

– Понятно, – сказал поручик. – А вот японский язык сумеете освоить?

– За сколько?

– Пока до Владивостока не доберемся. Полагаю, еще недели полторы.

Я пожал плечами.

– Выучить вряд ли смогу. Мало времени. Но кое-что освоить успею. Если учебники есть.

– Есть, есть учебники, – почему-то обрадовался поручик. – Как вас зовут?

– Авраам.

– Пойдемте, я попрошу командира полка перевести вас в оркестр, и поселить вместе с музыкантами. Там люди потоньше. Но вы постарайтесь, Абрам, и к Владивостоку хоть немного, но разберитесь в японском.

«Молился и ошибся – дурной знак для молившегося. А если он „посланец общины“ – дурной знак для пославших его, потому, что посланец человека, словно он сам. Рассказывали о раби Ханина бен Доса, что он молился за больных и говорил: „этот выздоровеет, а этот умрет“. Спросили его: „откуда ты знаешь“? Ответил он им: „если я произношу молитву без запинки, знаю, что ее принимают благосклонно, а если нет – знаю, что ее отвергли“».

2 февраля

Спустя два часа я уже ехал в теплушке для музыкантов. Здесь царит совершенно иная атмосфера. Нет ни драк, ни похабной хвальбы, ни дурнопахнущих соревнований. Правда, пьют не меньше, но ко мне никто не пристает с просьбами дать рублик. Поручик снабдил меня учебниками и разговорником, и я делю свое время между повторением «седер зроим» и изучением иероглифов. Учеба идет легко, я довольно быстро понял внутренний ход построения фразы и теперь попросту заучиваю иероглифы. В разговорной речи попрактикуюсь уже на Дальнем Востоке. Кроме того, у меня нашлось еще одно занятие.

Кроме ежедневных репетиций каждый музыкант время от времени повторяет свою партию. В оркестре около двадцати человек, поэтому в теплушке постоянно звучит музыка. Если бы не моя привычка заниматься в общем зале ешивы, где двести человек разговаривают одновременно, сосредоточиться в этом шуме было бы невозможно. За два дня я успел переслушать сольные партии всех оркестрантов, и мое внимание привлек трубач, стройный мужчина лет тридцати пяти. Его усы и волосы уже начали приобретать серебристый цвет трубы, на которой он играет, а ее голос, высокий и печальный, напоминает холодные звуки зимы.

Мы разговорились. Станислав рассказал мне историю своей жизни. Она горька и печальна. Я не могу осуждать его за постоянное пьянство, могу только сочувствовать. Вчера у него закончились деньги, просить он не мог, но предложил научить меня играть на трубе. Я всегда тянулся к музыке, даже наигрывал какие-то незамысловатые мелодии на дудочке нашего пастуха, поэтому с радостью принял его предложение. В качестве платы за уроки я даю Станиславу немного денег, он покупает небольшую бутылку водки «мерзавчик» и, по его собственным словам, «приходит в себя».

Мои успехи внушительны, Станислав утверждает, будто у меня абсолютный слух, но на самом деле приемы игры на трубе весьма незамысловаты, а мелодии просты, ведь в качестве упражнений мы разучиваем исполняемые оркестром марши. Кроме того, Станислав показывает мне военные сигналы: побудку, «на знамя равняясь», «принятие пищи», «выход на работу».

Вечером, когда разговоры затихают, я размышляю о том, что произошло. Случай с Михаилом настолько очевиден, что вместо ответа можно сказать: иди и читай в доме учителя. Даже маленький ребенок не ошибется в его оценке. Но вот мой ротный командир…. Ведь и он русский! И если ты скажешь, что особенности первого случая не похожи на особенности второго, и единственное общее, что есть между ними, это принадлежность поручика и Михаила к одному народу, то следует ли из рассуждения, что такой подход для понятия проблемы неприемлем? Значит, нужно предположить, что поручик относится к одному народу, а Михаил и другие солдаты из теплушки к другому. Так ли это? Пока я не в состоянии понять.

«Там, где мудрецы сказали удлинить, никому не разрешается сократить; сократить – никому не разрешается удлинить; завершать – никому не разрешается не завершать; не завершать – никому не разрешается завершать».

10 февраля

Мы близки к конечной цели поездки. Приходил поручик, приносил для проверки тоненькую книжицу на японском. Я без труда разобрал, что это устав караульной службы, принятый в японской армии. По просьбе поручика, перевел ему несколько пунктов вразброс из разных мест книжицы. Он пришел в полный восторг и подарил мне рубль.

Вчера произошла забавная история. Ко времени общей репетиции Станислав еще не проснулся. Водку, которую он покупает на деньги, полученные от меня, он пьет в одиночку, не желая делиться с другими музыкантами. Так вот, он выпил потихонечку свой «мерзавчик» и задремал. Когда началась репетиция, я несколько раз дернул его за рукав, но тщетно. Тогда, чтобы не подвести учителя, я взял его трубу и в нужных местах сыграл нужные звуки. Во время репетиции все остаются на своих местах, в теплушке сумрачно, дверь прикрыта, а в обледеневшие окошки свет проникает тускло и слабо. Словом, подмены никто не заметил. Так мне показалось. Но вечером ко мне подсел капельмейстер – Илья Алексеевич Шатров, и спросил:

– Ты где учился играть?

– Здесь.

– Как, здесь, – оторопел он. – Ты хочешь сказать, что до этого ни разу не держал в руках трубу?

– Да, – подтвердил я. – Ни разу.

– Так ты просто талант! – он хлопнул меня по спине. – Вот приедем во Владивосток, я тебя в оркестр заберу. Будешь первой трубой, вместо Станислава.

– Нет, – сказал я. – Не хочу,

– Почему?

– Не хочу, чтобы Станислав пострадал.

Илья Алексеевич похлопал меня по плечу.

– Приятно видеть, что и среди вашей национальности попадаются благородные люди.

И не было у меня в руке достойного ответа. Капельмейстер еще раз потрепал меня по плечу и отошел. Я отвернулся к стене и стал повторять Учение. Но мысли путались, обида мешала сосредоточиться. Шатров вроде похвалил меня, но сделал это как-то презрительно, так что от похвалы остался горький привкус унижения.

Да и чем уж могли досадить капельмейстеру люди моей национальности? Где он сталкивался с ними? Ведь не по службе повредили они ему, потому, что нет в армии евреев на офицерских постах. И не в личной жизни, ведь не женимся мы на русских и не отбиваем у них жен. А в торговых делах русские плутуют не меньше евреев, если не больше. Откуда же такое презрение?

И скажем ли мы, что последний случай подтверждает неразрешимость вопроса? Нет, пока не скажем. Наверное, в моем положении более уместно другое талмудическое выражение: выйди и учи. Да, собственно этим я и занимаюсь. Возможно, в том и состоит цель моего испытания.

«На сколько должен отдалиться человек от испражнений, дабы молиться? На четыре шага».

16 февраля

Шатров больше со мной не разговаривал, но своего добился. Когда мы выгрузились во Владивостоке, ко мне подошел поручик и сообщил о переводе в оркестр.

– Я уже хотел взять вас в штаб переводчиком, но Илья Алексеевич опередил. Рад за вас. Рад, что смог вам помочь. Талантливым людям приятно помогать.

Наш полк отвели в казармы. Несколько дней прошли в бездействии, ждали дальнейших указаний. Впрочем, солдат выводили на стрельбы, уборку территории, строевую подготовку. Несколько раз я встречал соседей по теплушке. Кто здоровался, кто нет, унтер проходил, не замечая, словно мимо пустого места, а Михаил шипел, точно змея:

– Еще на фронт попасть не успели, а жидок уже в тылу. Прикумарился, сучий потрох, примостился к начальству поближе. Ну, ничего, будет и на нашей улице праздник.

Мне, вместе со Станиславом, поручили играть «утреннюю зарю» при подъеме флага. Вставать приходилось до света, поэтому молиться наскоро и по памяти, как я делал это в поезде, уже не получалось. И я трубил так, словно произносил утренние благословения. Это изменило мою судьбу.

Два дня назад на подъем флага собрались все офицеры полка. Такого до сих пор не бывало, многие засиживались до поздней ночи за картами и просыпали линейку. А тут собрались все.

– Видно, начальство пожаловало, – объяснил Станислав. Действительно, среди темных офицерских шинелей выделялись светлые кителя гостей.

– Моряки, – Станислав присвистнул. – Белая кость, не то, что мы, ломовые лошадки пешего хода.

После подъема флага меня вызвали к командиру полка. Идти не хотелось, кто знает, каким сюрпризом может завершиться встреча с начальством!?

Среди офицеров, стоящих у флагштока, выделялся моряк с длинной бородой, приличествующей скорее особе духовного сана. В нашивках и погонах я разбираюсь еще не важно, но, судя по количеству золота и звезд, моряк был из большого начальства.

– Как звать-то тебя, трубач? – спросил он, когда я подошел и отдал честь.

– Авраам Гиретер, ваше высокоблагородие, – ответил я, на всякий случай, именуя моряка по высшему чину.

– Давно я не слышал такой трубы. Хочешь во флот? Горнистом на мой корабль.

О лучшей возможности повидать мир, невозможно было мечтать, и я немедленно согласился.

– Я думаю, не будет большой проблемой перевести его в корабельный оркестр, – сказал моряк, обращаясь к командиру полка. – Вы не против?

– Что вы, что вы, Степан Осипович, – почтительно ответил тот. – Всегда рады помочь нашему доблестному флоту.

– Но, Степан Осипович, – внезапно вмешался один из офицеров, – солдатик-то, похоже, из жидков, а их во флот не записывают.

– Ерунда, – поморщился Степан Осипович. – Павел Степанович тоже из евреев вышел, а пользу флоту российскому принес несравненную.

– Какой такой Павел Степанович? – поинтересовался офицер.

– Нахимов. Адмирал его императорского величества, – отчеканил Степан Осипович. – А ты, Абрам, собирай вещи. Поедешь со мной в Порт-Артур.

Когда я вернулся в казарму, ко мне подошел Шатров и с чувством пожал руку.

– Видишь, Гиретер, какова сила искусства! В одну минуту оно способно изменить жизнь человеческую.

– Илья Алексеевич, а кто этот моряк? – спросил я.

– Моряк! – усмехнулся Шатров. – Это новый командующий Тихоокеанским флотом, вице-адмирал Макаров.

25 февраля

Уже второй день я на «Петропавловске», флагманском корабле нашего флота. Удивительное, колоссальное сооружение, целый город на воде. Огромные пушки, толстенные броневые плиты. Приборы, сложнейшие навигационные устройства, множество палуб. И все это сияет, вычищенное, надраенное до блеска. Сегодня утром, играя «зорю» я испытывал чувство гордости за великую страну, в которой живу, за могущество ее армии.

Гавань Порт-Артура окружена горами. Их тут называют сопками. Утром, когда над водой еще висит сизый туман, первые лучи солнца прикасаются к вершинам сопок. Зрелище получается совершенно необычайное: над черной водой гавани и серыми очертаниями зданий города, горят ослепительно желтые горы.

Порт просыпается, и все приходит в движение. Снуют взад и вперед катера, тарахтят моторы в доках, на кораблях начинается дневная жизнь: сигнальщики машут флажками, медленно поворачиваются, словно разминаясь после ночи, орудийные башни броненосцев. Сопки, корабли эскадры, уже белый, залитый утренними лучами Артур, все это дышит и поет, и каждая сопка возносит песню во славу Господню. Мне кажется, что я почти улавливаю эту мелодию, но она каждый раз ускользает, прикрываясь шумом портовых мастерских и гудками буксиров.

Завтра я начну изучать способы оказания первой помощи. У всех музыкантов на корабле есть дополнительная обязанность. Меня определили помощником фельдшера, во время боя я должен находится в кормовой башне и помогать раненым. Молю Всевышнего, чтобы этой помощи мне пришлось оказать как можно меньше, и чтобы все наши моряки остались живы и невредимы.

9 марта

Сегодня я впервые принимал участие в боевых действиях. Около двенадцати часов ночи всех подняли по тревоге. Мы заняли свои места. Береговые батареи непрерывно стреляли, грохот стоял страшный. С моря им отвечали японские корабли, Иногда разрывы их снарядов, падающих в сопках, освещали ночь, словно молнии. К часу ночи стрельба прекратилась, дали отбой, и мы вернулись в кубрики, но в три часа снова заняли боевые позиции. В третий раз тревога прозвучала в шесть часов утра, и с этого времени уже никто не отходил от своих мест. В восемь часов перед Порт-Артуром показалась японская эскадра. Я насчитал двадцать пять кораблей. Весь горизонт заволокло черным дымом из труб.

Шесть больших кораблей, видимо броненосцев, отделились от эскадры, и ушли за мыс Ляотешань. Вскоре оттуда раздались залпы и на горах показались султаны разрывов. Тут же наши броненосцы «Ретвизан», «Цесаревич» и «Пересвет», стоявшие у входа в гавань открыли ответный огонь. Стреляли через сопки, как объяснили мне матросы, перекидным огнем. Где-то на Ляотешане есть наш наблюдательный пункт, и оттуда по телефону сообщают о результатах стрельбы. Наверное, огонь наших броненосцев оказался очень действенным, потому что японские корабли вскоре показались из-за мыса и, усиленно дымя всеми трубами, присоединились к эскадре. Потом все корабли выстроились в линию вдоль гавани и начали обстрел порта. Им отвечали наши береговые батареи и все броненосцы. Рев поднялся такой, что стало трудно дышать.

Три орудия башни, в которой я находился, стреляли с перерывом в две-три минуты. После каждого выстрела башню наполняли густые клубы дыма, от раскалившихся стволов несло жаром. Матросы сбросили бушлаты и работали в одних тельняшках. Перед выстрелом комендор подавал знак, мы затыкали уши и открывали рты, но все равно грохот был невероятный. Я бросился помогать матросам, откатывал в сторону стреляные гильзы и укладывал их в ящики.

Стрельба продолжалась с четверть часа, затем японцы развернулись и ушли в море. От наступившей тишины заложило уши, слух вернулся минут через двадцать. Комендор башни, бравого вида моряк с пышными ржаными усами и голубыми блестящими глазами подошел ко мне и пожал руку.

– Молодец, Абрам! Хоть ты и адмиральский любимец, но грязной работы не чураешься!

Его слова произвели на меня впечатление, не меньшее, чем выстрел из орудия. Меня считают адмиральским любимцем? Почему? Кто так решил? И тот, кто это предположил, почему он так предположил?

Впрочем, для такого домысла есть достаточно оснований. Действительно, на «Петропавловск» я попал по прямому указанию адмирала, приехал вместе с ним и сразу получил должность первой трубы. Для возникновения слуха этого довольно.

К пяти часам дня срочно собрали оркестр. Мы выстроились на палубе, и когда к борту подвалил катер, грянули «Боже, царя храни». По трапу легко взбежал высоченный капитан второго ранга, поздоровался с адмиралом, кивнул выстроенному почетному караулу и вместе с Макаровым поднялся на мостик. Он прошел возле меня на расстоянии вытянутой руки, и я сумел хорошо его рассмотреть. Во всех его движениях, осанке, повороте головы, улыбке, чувствовалось благородство.

Когда мы вернулись в кубрик, я выяснил, что капитан – только что назначенный начальник военно-морского отдела в штабе командующего флотом, великий князь Кирилл Владимирович. Впервые мне довелось увидеть так близко члена императорской фамилии. Впечатление он производил очень благоприятное.

Жизнь моя потихоньку вошла в новое русло, и я снова могу повторять Учение.

«Тот, кто видит место, на котором произошли чудеса для народа Израиля, произносит: „Благословен совершивший чудеса для предков наших на этом месте!“ Тот, кто видит место, на котором было уничтожено идолопоклонство, поизносит: „Благословен искоренивший идолопоклонство в нашей стране!“»

16 марта

Восход солнца в Порт-Артуре производит на меня такое сильнейшее впечатление, что я тихонько поднимаюсь до света, выскальзываю на палубу и, приготовив трубу, наблюдаю чудесное зрелище исчезновения ночи. Трубу я вытаскиваю для отговорки, объяснить, зачем я оказался на палубе во внеурочное время. Мол, готовлюсь к побудке, проверяю инструмент и сам настраиваюсь. Но никто не беспокоит; видимо, ореол адмиральского любимца защищает меня от расспросов.

Макарова матросы любят, о нем идет слава «отца солдат». С его появлением бессмысленная муштра поуменьшилась, да и зуботычины, ранее щедро рассыпаемые офицерами, сошли на нет. Комендор уверен, что Макаров задаст жару японцам. Вот только закончится ремонт «Ретвизана» и «Цесаревича», как адмирал выведет эскадру в море и будет гнать корабли Того до самой Кореи.

Сегодня утром я удобно облокотился на борт и так залюбовался восходом, что не услышал шагов за спиной. Чья-то рука легла мне на плечо, я обернулся и увидел адмирала. Отпираться было бесполезно, я вытянулся во фрунт и стал ждать решения своей судьбы.

– Восход наблюдаешь? – спросил адмирал.

– Так точно, ваше высокоблагородие, – сказал я, стоя по стойке смирно.

– Можешь называть меня Степаном Осиповичем, – сказал Макаров. – И стань вольно, не тянись.

Он помолчал с минуту, глядя на алеющие вершины сопок.

– Ты знаешь, Абрам, я еще ни разу не слышал такой пронзительной трубы, как твоя. Словно ангелы спускаются с небес и призывают меня трубным гласом. Ты, наверное, станешь большим музыкантом, если переживешь эту войну.

В это время на одном из миноносцев, готовящихся к очередному рейду, стали выбирать якорную цепь. Ее скрежет отчетливо разнесся над спящей гаванью, и в повторяющихся звуках ложащейся на барабан цепи мне послышалась мелодия. Наверное, я слишком явно прислушался, Макаров огладил бороду и спросил:

– Поет? Цепь поет?

– Да, Степан Осипович. И цепь, и деревья и гавань, и каждый камушек поют славу Создателю. Я уже несколько дней пробую услышать, что поют сопки, но никак не получается.

– Да ты, братец, поэт, – улыбнулся Макаров. – Ну что ж, логично получается, чтобы так играть на трубе, нужно быть поэтом. А песня сопок, – он снова огладил бороду, – скоро мы пойдем в бой, и там ты услышишь совсем другие песни. Будем надеяться, что твой Бог спасет и сохранит тебя.

Он ушел, я занял свое место на мостике и, как обычно, протрубил зорю, словно читая утренние благословения. Я был уверен, что наш короткий разговор никто не заметил, ведь экипаж еще спал, а вахтенные находились на другой стороне броненосца. Но после завтрака, когда мы отрабатывали приемы скоростной стрельбы, ко мне подошел комендор.

– Петром меня зовут, – сказал он, протягивая руку.

Забавно, ведь до сих пор для общения со мной ему вполне хватало окрика «эй», а уж себя-то он требовал называть только «комендор»!

Выглядел он весьма живописно, и я невольно залюбовался им. Наглаженные брюки, заломленная бескозырка, без единой морщинки форменка, сияющий белизной трехполосный гюйс, роскошные усы. Так выглядели бравые моряки на плакатах, призывающих бить япошек без пощады и разбора.

– Заходи вечор ко мне в кубрик, – предложил комендор. – Чаю попьем, побалакаем.

Удивительная перемена! Объяснить ее можно только моим утренним разговором с адмиралом. И если предположить, что для нее существует другая причина, то, поскольку она неизвестна, мы не можем использовать ее в качестве доказательства. Следовательно, мы вынуждены заключить, что у брони «Петропавловска» есть уши, а у орудий – глаза.

Вечером я пришел в кубрик комендора и там явился свидетелем ужасающей, отвратительной сцены, от которой не могу опомниться до сих пор.

Петр занимал угол кубрика, почетное место. К борту тут была приделана полка и столик, так что, в отличие от всех остальных моряков, спящих в подвесных койках, а имущество хранящих в рундуках, служащих также столом и стулом, у комендора было некое подобие мебели.

Мы уселись на рундук, Петр разлил по жестяным кружкам крепкий, густо пахнущий чай, достал чекушку.

– Чтоб не посуху, – добавил он, ловко срывая крышку.

Пить водку я отказался, поэтому пировали мы так: комендор прикладывался к бутылочке, аккуратно оттирая усы и крякая после каждого глотка, а я отхлебывал чай. Однако наше пиршество почти сразу было прервано ужасающими криками, несущимися из соседнего кубрика.

– Что это? – спросил я.

– Да новобранцу жопу рвут, – равнодушно ответил Петр и сделал солидный глоток.

– Как это, рвут? – удивился я.

– Обыкновенно, рым-болтом.

– За что, и разве можно так с человеком обращаться?

– Ты, Абраша, на флоте человек свежий, – рассудительно начал Петр. – За что тебя адмирал привечает, не ведаю, однако ж, видимо, есть в тебе скрытая хитрость. Но хитрость хитростью, а опыт опытом. На опыте весь наш флот держится, вся держава.

Опыт, Абраша, – он снова приложился к чекушке, – есть бесценный продукт человечьей жизни, помноженный на умудрение и памятливость. Вот приходит на флот молодой моряк. Ну какой из него, в задницу, матрос? Так, доска неструганная. Ему еще сто палуб выдраить надо и пуд солонины съесть, пока он в матроса превратится. И кто ему поможет? – Петр выпятил и без того выпуклую грудь и гулко ударил по ней кулаком. – Мы поможем, старшие товарищи. Потомут-ко без нас ни хрена он не узнает, ни о море, ни о жизни, ни о службе царской. И ежели матрос с умом и прилежанием выполняет указания умудренных товарищев своих, то путь его хоть и не сладок, но прям и полезен, как ему самому, так и службе.

Но бывают дураки нахальные, и на все у них свой ответ и присловье. Чегой-то они читали, чегой-то слышали, и мнение свое на всякий предмет составить успели. А я говорю им, мненье свое в карман засунь, да зашей, чтоб случайно не вывалилось.

Которые поумнее так и делают, а котрые нет, залупаться начинают. Вот и приходится их учить через задний проход. Как в жопе своей он чужой предмет почувствеет, – Петр расхохотался, поглаживая себя между ног, давая тем самым понять, о каком предмете идет речь, – так сразу в голове у их что-то расширяется вместе с жопой, и службу нести начинают в соответствии с уставом и указаниями старших товарищей.

Мне уже доводилось слышать разговоры о содомии среди матросов, но мне они казались вымышленными или сильно преувеличенными. Также как и мат, в котором угроза подвергнуть извращенному сношению одно из самых распространенных ругательств. Честно говоря, до сих пор я воспринимал его только как фигуру речи. И вот, оказывается, это вовсе не пустые угрозы и не просто брань! Конечно, когда столько молодых парней и мужчин годами не видят женского общества, носясь по волнам на своих кораблях, то может случиться и такое. Но чтобы силой, и в качестве наказания?

Крики из соседнего кубика перешли в мычание, похоже, несчастному заткнули рот кляпом. Я не верил своим ушам.

– А причем тут рым-болт, – с трудом вымолвил я.

– Молодец, – комендор хлопнул меня по плечу. – Зришь в корень. Ты мужика уже имел?

– То есть?

– Мужика в задницу трахал? – уточнил комендор.

Одна мысль об этом вызвала во мне дрожь отвращения. Я не мог говорить, а только отрицательно покачал головой.

– Ничего, – успокоил меня комендор. – Походишь с нами, все в мире попробуешь. И стесняться перестанешь, как девка красная. Ишь, зарумянился-то!

Он допил водку и хлопнул себя по коленям.

– Эх, хороша была Маша, да кончилась не к сроку! Так вот, Абрашка, мужик не баба, силой его не возьмешь. Ежли он задницу сжимает, хрен туда хрен засунешь.

Он осклабился, довольный произведенным каламбуром.

– И тут на помощь приходит морская смекалка. И опыт, дружок, и опыт, первое во всяком деле затейство. Он жопу свою пружинит, а ему в нее рым-болт загоняют и мышцу, что дырку держит, через край рвут. После этого ему хоть оглоблю туда сувай, все пролезет. И ставят этого молодца на ночное обслуживание кубрика. После двух-трех вахт становится он покорным и послушным, как бархотка, для чистки сапог. Ему урок, другим наука.

Мычание в соседнем кубрике смолкло, лишь изредка оттуда доносились сдавленные стоны.

– Но как же он живет с такой раной? – в ужасе спросил я.

– Да уж как может, – гоготнул комендор. – Несколько недель говно из него на ходу валится, и ходит он с подкладками, точно баба с кровями. А когда жопа подживает, все восстанавливается. Правда, каждый раз садясь на очко, он этот рым-болт вспоминает, но уж кто тебе виновен, дружок, сам виноват, теперь помни.

– А офицеры! – воскликнул я. – Как они это терпят?

– А им до того дела нет, – сказал комендор. – Им главное, чтоб служба справно шла. А уж как мы тут в кубриках, управляемся, не офицерское дело. Нам оно оставлено, старшим матросам. Поэтому-тко на нас, на наших плечах держатся порядок и дисциплина флотская.

Я скомкал разговор, попрощался и вышел на палубу. Крики несчастного звучали в моих ушах. Рассказанное казалось чудовищной небылицей, выдумкою, но, к сожалению, это была правда. Ужасы Содома и Гоморры не исчезли, а продолжают существовать рядом с нами, за тоненькой стенкой.

«Этот корабль не имеет права на существование, – шептал я. – Такое страшное злодейство не может остаться безнаказанным!»

Стояла лунная ночь, свежий ветер гнал по морю упругие волны с кучерявыми пенистыми гребешками. Черные сопки молчали величественно и страшно, словно свидетели преступления. Я ходил по палубе около часа, пока не замерз до самых костей.

В кубрике пели. Задушевно, страдальчески выводили слова о матери, ждущей сына, о любимой, тоскующей без суженого, о родной сторонке, оставшейся за морями и лесами. Словно всего только час назад тут не раздавались стоны изнасилованного, будто не молил он о пощаде, не звал на помощь. Как же совмещается задушевность пения с ужасающим бессердечием, жестокостью по отношению к своему же товарищу?

«Взывающий к Б-гу о помощи в том, что уже свершилось, молится напрасно. Например, если тот, чья жена беременна, говорит: „Да будет воля твоя, Г-сподь, чтобы жена родила мальчика!“ – эта молитва напрасна. Или – шел человек по дороге и услышал в городе вопли и попросил: „Да будет воля твоя, Г-сподь, чтобы это не оказались мои домочадцы!“ – эта молитва тоже напрасна».

31 марта

Все эти дни я выходил утром на палубу, в надежде встретить адмирала и рассказать ему о страшных порядках, царящих на «Петропавловске», однако Всевышний не послал в мои руки такой возможности. Но сегодня случилось непоправимое, и я пишу эти строки уже в новом дневнике, восстановив старый. Да и число сегодня иное, 10 апреля, а о случившихся событиях лучше рассказывать по порядку.

Утром 31 марта я увидел, как в ночной тени из гавани выскользнули четыре наших миноносца. Видимо, они шли на очередной рейд или разведку. Вскоре со стороны моря послышались звуки орудийной канонады. Как потом выяснилось, миноносцы обнаружили японскую эскадру и вступили с ней в перестрелку. Миноносец «Страшный» удачно выпустил мину и серьезно повредил японский крейсер. Тут же вся эскадра сосредоточила на нем огонь, и «Страшный» запылал, как костер. К нему на помощь ринулся крейсер «Баян», но опоздал. «Страшный» затонул, из экипажа сумели спастись всего несколько человек.

На мачте «Петропавловска» подняли несколько флагов, сигнал о выходе в море, и наша эскадра начала выбираться из гавани. Мы заняли места в башне и приготовились к бою. Было ясно, что адмирал не оставит безнаказанной гибель «Страшного», и схватка будет жестокой.

Вскоре мы поравнялись с «Баяном», ведущим неравный бой с четырьмя японскими крейсерами, и открыли огонь. Стрельба шла с максимальной быстротой, комендор беспрерывно кричал, подгоняя матросов, но мы и сами не теряли ни секунды. Башня быстро наполнилась клубами дыма, сквозь узкие смотровые щели воздух почти не проникал. Все кашляли, плевались, но продолжали двигаться, словно заводные игрушки. По кому идет огонь мы не знали, комендор получал указания через переговорное устройство, выкрикивал цифры, наводчики быстро крутили маховики, направляя пушки, и снаряд улетал, непонятно в кого и неизвестно куда. Время от времени я на несколько секунд приникал к смотровой щели, надеясь увидеть хоть что-нибудь. Изрядно качало, и потому в щель попадал то гребень волны, то серое небо, то полоса горизонта с черными клубами дыма из труб. В какой-то момент мне повезло, и я увидел недалеко от нас, на расстоянии километра или двух, четыре японских крейсера. На их мачтах развивались огромные флаги с изображением восходящего солнца. Крейсеры вели огонь по нам, а мы по ним.

Разрывы японских снарядов раздавались совсем рядом, несколько раз по башне словно проходил густой град, наверное, «Петропавловск» накрывало осколками. Но броня надежно защищала, и мы продолжали свою работу. Вдруг все стихло, только корабельные двигатели продолжали мелко сотрясать корпус.

– Отбой! – крикнул комендор. – Открыть двери, проветрить помещение.

Мы высыпали на палубу. «Петропавловск» полным ходом мчался к берегу, параллельно нам двигались еще несколько кораблей под андреевскими флагами, а в море развернутым строем шла японская эскадра.

– Ого! – крякнул комендор. – Сам адмирал Того вместе со всеми силами пожаловал.

– А мы драпаем! – с горечью воскликнул один из матросов.

– Драпаем! – презрительно усмехнулся комендор. – Тоже мне, стратиг! Не драпаем, а уходим под защиту береговых батарей. «Ретвизан» и «Цесаревич» на ремонте, «Паллада» тоже не ходок, вот и получается, что у них на три броненосца больше. В прямом бою это смертельное превосходство. Вот адмирал и затягивает япошек поближе к берегу, чтоб двенадцатидюймовки с Электрического Утеса их накрыли.