290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Мастерская дьявола » Текст книги (страница 4)
Мастерская дьявола
  • Текст добавлен: 27 ноября 2019, 23:30

Текст книги "Мастерская дьявола"


Автор книги: Яхим Топол






сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]

Однажды Рольф провожал меня на пастбище, я вел Бойка, иногда мы так с Рольфом ходили… и там, под высокой крепостной стеной, мы встретили Алекса, белоруса, который как раз приехал в Терезин. С Марушкой. Оба с рюкзаками на спине. Было ясно, что эта рыжеволосая – с ним.

Мы поздоровались с новенькими, пожали друг другу руки, а Алекс говорит, что имена себе они выбрали только что, когда шли через Манежные ворота. Звучат вполне по-чешски, правда?

Ну да, киваю я, а Рольфу это безразлично, все равно он чешского не знает.

Алекс же выучил чешский, когда служил здесь в оккупационных советских частях, объяснил он нам… все это время я держал Бойка за веревку, к Рольфу он уже привык, а вот Алекса или Марушку охотно боднул бы.

Алекс, коротко стриженный, рассказывает, размахивая руками, Рольф щелкает фотоаппаратом, он свои фотографии с историями новичков часто сразу продавал какому-нибудь журналу, чтобы весь мир видел, как растет наш «Комениум»… но при первом же щелчке Алекс выбросил вперед руку, Марушка тоже сделала дикий прыжок, они мигом встали по бокам Рольфа, как две скалы, и Алекс, выхватив фотоаппарат, сказал, что в Белоруссии все не так, как в остальной Европе, и что они светиться не хотят, окей?

«Окей!» – пропищал Рольф и получил свой фотоаппарат обратно… а я заметил, что у Алекса длинные нервные пальцы, что должно очень помогать ему работать на компьютере или, к примеру, скальпелем; он сказал, что в армии был медиком и в Чехии служил в военном институте биохимии на советской базе в Миловице, – думаю, он сообщил нам это, чтобы у нас не сложилось ложное представление, будто он был одним из танкистов, которые стреляли в людей, или там из кагэбэшников, упаси Бог!.. конечно, нет!.. медик, простой медик!.. Мы болтали, избегая неловкой паузы в самом начале знакомства, а еще, несомненно, стараясь замять дружеской болтовней наскок Алекса на фотоаппарат Рольфа… Вы из Белоруссии? И там все по-другому? Окей, мы это учтем.

Мы кивали друг другу, улыбались, Марушка сложила руки на груди, пропотевшая майка источала запах ее тела, и насекомые, мушки и мухи, попавшие в зону этого ее запаха и одуревшие от блаженства, уже, конечно же, были не такими, как раньше… с падающими на плечи рыжими волосами, босая (что вообще-то довольно рискованно), она стояла в красной траве, как будто была здесь всегда.

Мы с Рольфом понимали, что Алекс и Марушка – не просто помешанные искатели нар и что они очень заинтересованы в сохранении города-крепости.

И Рольф свернул большой косяк, он-то уже давно испробовал на себе эффект от бурой травы, смешанной с табаком, и вот он свернул косяк для всей нашей четверки и подал его Алексу. Многие наши студенты полюбили красную травку; никто не знает, в чем секрет такого ее возбуждающего действия… как бы то ни было, Рольф написал об этом своим знакомым то ли в Германию, то ли в Австрию или откуда там он был родом, и некоторые из них присоединились к нему… то есть к нам.

Алекс приехал не затем, чтобы излечиться, его страшно интересовал наш проект ревитализации, и самым большим наслаждением для него было стоять за спиной у Лебо перед моим компьютером, он приходил в наш уголок, отгороженный от остального помещения досками, и восхищался… искренне восхищался, оценивая работу по спасению города смерти, и замирал, слыша, какие имена значились у нас в списках жертвующих на Терезин, ведь мы давно уже писали не только бывшим узникам или родственникам убитых, отнюдь нет… мы каждый день расширяли нашу базу, отыскивая все новые и новые источники в средствах массовой информации и в интернете, и обращались к истинным капитанам промышленности, баронам угольной отрасли, премьер-министрам, склонным к благотворительности красавицам, хоккеистам и столпам международной политики… за безупречный английский наших призывов отвечали Сара или Рольф, у кого из этих двоих находилось время… Лебо стал знаменитостью и как Хранитель Терезина отныне мог достучаться чуть ли не во все двери – для него были все равны… и многие охотно жертвовали, потому что хотели выправить память мира, но и те, кому на нас было наплевать, когда к ним взывал сам Хранитель Терезина, предпочитали выложить пару монет, а не упорно отмалчиваться… при этом Рольф и его собратья по журналистскому цеху по-прежнему наводняли страницы мировой прессы исповедями молодых нароискателей, которые живописали, как они мечтали излечить свои раны, избавиться от своего помешательства, от разверзшейся в их мозгах бездны ужаса, как желали уподобиться своим веселым и счастливым сверстникам, однако же не могли, ибо вынуждены были жить со всеми этими жуткими историями в клетках своих мыслей, и как они отправились на Восток, туда, где все еще сохранились развалины, к которым они хотели прикоснуться, и как обрели покой рядом с Лебо… все эти исповеди детей или внуков жертв Холокоста перекликались с историей самого Лебо, непоколебимого Хранителя Терезина, и они составляли, по словам Рольфа, потрясающее память мира повествование, которое погружало в бездну ужаса и в то же время вселяло надежду… кроме того, Рольф записал и несколько телерепортажей из нашего города погибели, где Лебо в неизменном черном костюме, выпрямившись во весь свой гигантский рост перед толпой туристов в Главном стане на центральной площади, вещал о том, как страшен огромный мир, и о том, как с этим жить… при этом на телеэкранах промелькнули и наши сеансы, потому что вечерние лекции Лебо, рассуждавшего об ужасах мира, завершались показом наших игр и танцев… а еще мы любили посиживать у крепостных стен с бокалами красного вина, покуривать травку и смотреть на звезды или в костер, обретая покой души… Телевизионщики, конечно же, показывали кадры, на которых нароискатели, люди с обожженным сознанием, приехавшие в город смерти в поисках жуткой тайны, абсолютного зла, находят исцеление в танце, да-да, измученные своими мыслями юноши и девушки стряхивают с себя кошмар, включившись в танцевальную круговерть… целебная сила явственно переходила от одного танцующего к другому, вдобавок мы тянулись друг к дружке, уклоняясь от жарких снопов и жгутов искр, летящих от костров… руководили этими танцами нароискателей продавщицы сувениров и, конечно же, Сара и Большая Лея, которые, как основательницы «Комениума», во время вечерних сеансов заслужили право сидеть рядом с Лебо.

Да уж, это Рольфу удалось, эти вот драгоценные секунды телепередач… после них к нам текли всё новые и новые деньги… просто потоки денег.

Мало того, у самих наших студентов рождалась масса идей, как получить гранты, ссуды и пособия на официальное открытие нашего уникального учебного центра.

Практичная Сара координировала всю эту деятельность.

Студенты начали сами собирать деньги, так что в наш список попали их родители, родственники, а также довольно-таки пестрый набор фирм и предприятий, организаций и ассоциаций.

Как раз тогда нам с Рольфом и Бойком повстречались в красной траве белорусы.

С этого момента Алекс не спускал с меня глаз. Марушка? Ну, я бы не отказался поговорить с ней, прогуляться по городу, но она всегда держалась рядом с Алексом, словно его тень.

А однажды во время вечерних танцев Алекс опять нанес молниеносный удар, только тот, первый, достался фотоаппарату, а этот – человеку. Фейта, один из молодых искателей нар, который у нас излечился от своей депрессии, танцевал и, изрядно возбужденный красной травой, пригласил на танец Марушку, а та, конечно, отказалась, она никогда не танцевала; глупый Фейта не отставал и хотел рывком поднять ее с места, но Алекс был тут как тут – и Фейта, получивший тумака, рухнул на землю.

Что же Алекс? А он просто стоял над ним, может быть, ожидая, как будут реагировать на этот беспощадный удар другие студенты, ожидая, что буду делать я… Такого у нас еще не случалось. Несколько человек отвели Фейту в сторонку, кто-то дал ему напиться. Он остался сидеть в траве, а танцы продолжились. С тех пор наши белорусы словно попали в некое подобие вакуума. Марушка не танцует, окей, все это запомнили.

А Сара? У нее было столько работы по развитию «Комениума» и дел, связанных с Мастерскими радости, и она столько времени проводила с Лебо, что во мне уже особенно и не нуждалась, гм-гм…

Не покладая рук мы созидали на развалинах новую жизнь города.

Лея вспомнила, что она, пока не сошла с ума от боли и смятения, успешно училась архитектуре, и вот я, когда мы ездили за покупками, начал таскать за ней в такси чертежные доски и подставки под них, а разные штуковины и вещицы, пахнущие первыми школьными днями, к примеру, набор особых ластиков и всякое такое, мы докупали по интернету. На ночь мы с Леей в Праге никогда не оставались.

И по призыву Большой Леи многие наши студенты оторвались от своих компьютеров, игр и блогов, или чем там еще они занимались на досуге, и под ее присмотром расчистили часть заросшей травой свалки, вынесли старые балки и кирпичи и соорудили для нее чистенькую и гостеприимную студию.

А зимой мы займем казармы, предвкушала Лея.

Пока же она со студентами, обучавшимися подобным специальностям, и прочей художественно одаренной молодежью принялась за работу.

Многое в Терезине рухнуло или рушится, но мы отстроим это заново, говорила она.

На нерасторопный Музей и нерадивые власти мы оглядываться не будем.

Мы пойдем своим путем!

И однажды вечером Большая Лея посвятила Лебо в свой очередной план: что, если обратиться к выдающимся мировым архитекторам, конечно, через ее альма-матер, и объявить архитектурный конкурс на восстановление и вообще благоустройство города – ну как, может, стоит попробовать?

Лебо сиял.

Правда, это потребует денег, причем немалых, чуть покраснела Лея.

Лебо засмеялся.

После этого он часто с удовольствием прохаживался между чертежными досками с листами бумаги, на которых студенты заново «возводили» уже рухнувшие стены, обвалившиеся дома, противопаводковые заграждения и даже смело вычерчивали новые горделивые башни города, что разрастался пока лишь в нашем воображении.

Лебо был для всех нас ключевой, самой важной и незаменимой фигурой, днем он общался с народом в Главном стане, а с нами беседовал во время вечерних сеансов; по клавиатуре компьютера я теперь часто стучал в одиночку – в соответствии с его указаниями и сложившейся у нас практикой.

Наши контакты, вся наша база данных была у меня надежно сохранена в «Паучке» и на жестком диске, и я постоянно пополнял ее.

Алекс заглядывал ко мне в компьютерный уголок, когда вздумается.

В его голове, должно быть, уже давно созрел план.

Он быстро понял, что я единственный, у кого есть полный список китов и плотвичек, попавших в нашу приносящую прибыли сеть.

Алекс и Марушка с нами, само собой, остались.

Нар у нас в Терезине было более чем вдоволь.

Лишь часть деятельности «Комениума» была на виду у телевидения и общественности: вечерние сеансы в нашем сквоте предназначались только для нас самих.

Новички вместе с теми, кого мы уже знали, каждый вечер рассаживались вокруг Лебо.

В Главный стан за плату мог войти каждый, но во время вечерних сеансов мы были в своем узком кругу, мы – это ядро нашего сообщества, «Комениум»… из новеньких на такие вечера приглашались исключительно нароискатели, их мы всегда распознавали среди простых туристов и любопытствующих, Сара и Большая Лея – безошибочно, но уже и Рольф научился их вычислять… эта троица как раз и приводила людей к Лебо, который только и был нужен всем хворым да несчастным, что нас отыскивали, ведь тут, в доме «Комениума», в нашем сквоте все было по-настоящему. Лебо сидел на своей койке, где его незаконно родила его мать и где он был наречен этим именем, и рассказывал о давних ужасах в городе зла… о гибели десятков тысяч людей в тех стенах, воздухом которых мы теперь дышим, и обо всех несчастных, кого гнали отсюда к эшелонам, что везли их на смерть… Лебо пускал по кругу предметы, которых мы касались, и благодаря его рассказам прошлое оживало, так что перед нами одна за другой развертывались картины происходившего тогда… некоторые кричали, у многих текли слезы… однако даже вконец отчаявшимся Лебо предлагал выход: это случилось, и понять это нельзя… но, несмотря на все ужасы, вы можете продолжать жить. Посмотрите на меня! Ведь я здесь родился – и до сих пор жив!.. Речи Лебо в такие вечера как раскаленный прут пронзали черные тучи депрессии, охватившей впечатлительных молодых людей… Саре пришло в голову зажигать по вечерам свечи, и тогда картины, нарисованные Лебо, вставали перед нами еще отчетливее… Его беседы действовали на студентов сильнее любых стендов и страниц учебников; да, им нравились уроки Лебо, и, курнув травки с крепостных валов, они в эти долгие вечера в нашем сквоте дрожали на нарах, когда вкладывали свои мысли в душу Лебо, как персты в рану.

Однако же кое-что случилось.

Мы достигли мировой известности, наша слава все крепла – тут-то оно и грянуло.

Фото наших игр, снимки с танцующими девушками облетели весь мир… мы стали знамениты… однако многие журналисты начали писать уже не так, как Рольф и его друзья, что-то изменилось, и если в прессе теперь, к примеру, помещали на первой странице фотографию горделиво выпрямившегося Лебо в его неизменном черном костюме, то рядом на снимке непременно оказывалась стайка наших девушек в развевающихся платьях и юбках, украшенных стеблями нашей травы… «Цветочная коммуна в городе смерти»… а в другом издании подобная же фотография снабжена была подписью «Гарем старого еврея», вот в каком духе о нас отныне частенько писали, и к нам стало наезжать слишком уж много народу… причем некоторые из приезжих нас бранили… а недруги твердили, что ради наших оргий мы бесстыдно наживаемся на страдании… и в итоге на нас натравили сыщиков, налоговиков и всякие финансовые учреждения.

Конечно, бухгалтерия не была сильной стороной нашей организации.

Нашей сильной стороной был энтузиазм.

Началось несколько расследований. Инспекторы даже ворвались в наши торговые павильоны и конфисковали наши товары. Якобы с целью выяснения того, не приобретены ли они незаконным путем, как нам сообщили. Работники санэпиднадзора, переодетые туристами, скупили множество образцов гетто-пиццы и отправили их в лабораторию, а продажу пиццы запретили – впредь до получения результатов. Поступали и другие иски. Повестки явиться на допрос в полицию, скомканные и выброшенные, валялись на каждом шагу.

Для меня наступили плохие времена.

Я знал, что в тюрьму мне нельзя.

Но куда же мне податься?

В те дни мне пришел конверт. С письмом внутри и с обратным адресом.

Письмо – мне? Может быть, кто-то, как в свое время Сара, заметил меня на фотографии с подписью, что я – правая рука Лебо, пришло мне в голову, ведь мне никто никогда не писал, тем более из Америки! Я как раз шел по траве, ведя с собой Бойка, когда вскрыл конверт – и передо мной открылся путь.

Уважаемый коллега,

я знаю, что твой срок заключения кончился. Я нашел себе работу в США. Сейчас я работаю в нескольких штатах и уверен, что за нашим ремеслом будущее. Игра, в создании которой ты когда-то принимал участие, тоже пользуется некоторым успехом. Я решил выплатить тебе определенную сумму в знак моей благодарности. Если ты хочешь продолжать наше дело, откликнись.

С уважением,

И подпись пана Мары. Боек тыкался в конверт мордой. Отогнав его, я запустил внутрь пальцы. CD-ROM. Hidden and Dangerous Deluxe 5. Так вот это что за игра! Студенты «Комениума» играли в нее, наверное, чаще всего. Я не играл, у меня на это не оставалось ни минуты времени.

Не перечитывая письмо, я скомкал его и выбросил. Пускай его унесет ветром куда подальше, думал я.

В этот момент меня и нашел Алекс.

Я сидел у крепостной стены с ослепшим хромым Бойком на веревке, от всего моего стада остался уже только этот бедолага в своем ободранном ошейнике.

И тут передо мной вырос Алекс. И Марушка. Она улыбалась.

И Алекс предложил мне уехать с ними в их страну. В Белоруссию.

Он обещал мне там работу. Единственное, что мне для нее понадобится, это база данных «Комениума», то есть наши контакты со щедрым миром денег, хранящиеся и в моей голове, и – прежде всего – на флешке, в этой малюсенькой технической вещице, в «Паучке».

Подробности я узнаю на месте.

Алекс сел на траву, а Марушка осталась стоять, мы смотрели друг на друга, и Алекс объяснил мне, что «Комениум» обречен.

Алекс говорил об обвинениях в растрате, уклонении от налогов, шантаже, воспрепятствовании действиям должностных лиц, неуважении к судебным органам, присвоении и порче общественного имущества, нарушении правил человеческого общежития, а сверх того ссылался на параграф о развращении малолетних и на множество других параграфов, что кружили над спокойной гладью нашей терезинской жизни, как жадные бакланы над заболоченной лужей, кишащей мелкими рыбешками.

И потом он прибавил, что, по его сведениям, решение уже принято и сюда приедут бульдозеры.

Откуда ты знаешь?

Алекс махнул рукой в сторону городских валов, где в ложбине, в песчаной яме, заслоненной от лучей солнца кустами, валялись работники Мастерской радости, выпивая и покуривая, – для них работа кончилась, и они вернулись к своим прежним привычкам.

Когда?

Завтра.

Алекс улыбнулся и опять кивнул в сторону ватаги бездомных.

Я закрыл глаза и поверил.

Дегенераты постоянно шастали между нашим разрушенным городом и признаваемой властями территорией Музея, у них всюду были глаза и уши, и, если гроза висела в воздухе и вот-вот должна была грянуть, они наверняка об этом пронюхали.

Когда я открыл глаза, то увидел красивое лицо Марушки, она перехватила мой взгляд, а потом смежила веки. Я, сколько мог, наслаждался их нежным трепетом, а затем кивнул.

Алекс дал мне ключ от ячейки в камере хранения аэропорта, рассказал, что в ней, и сообщил, где и когда мне ждать связного, который переправит меня на его с Марушкой родину.

Я ответил, что лучшей связной была бы сама Марушка…

Мы посмотрели друг на друга. Не знаю, что он об этом подумал.

Мне не важно, что вы потерпели неудачу, сказал Алекс. План у вас был что надо. Не вышло, потому что вы не заручились поддержкой официальных инстанций. У нас все иначе. Вот увидишь.

Лучше бы он уже ушел!

Я решил, что перед отъездом встречусь с Лебо. И, может быть, еще с Сарой. Хоть я и сказал Алексу «да», но все равно… как к этому отнесется Лебо? Я должен его спросить.

Когда они оба ушли, я ухватил Бойка и прошел пару десятков метров по траве в сторону дегенератов.

Они валялись на земле, а когда я подошел к ним вплотную, застыли. Все вместе они выглядели как комок из дырявых одеял, рук и ног в лохмотьях, глаз, волос и бород в парах алкоголя. Что дальше?

Кто-то из них хихикнул.

– Вот ты и в дерьме, начальник, нет? – просипел из ямы чей-то голос. – Расхаживал тут как основной, а сейчас – все, амба, так ведь? Что делать-то будешь, а?

Значит, Алекс не ошибся, подумал я, все решено, это конец «Комениума». И я стегнул по спине Бойка, который терся о мою ногу: двигай за мной! Но он не тронулся с места. И, к моему удивлению, из клубка ко мне протянулась чья-то рука с бутылкой.

– Ну, чего пялишься, давай, согрейся, сучара! – пробурчал кто-то. Я взял бутылку, присел на краю их логова, болтая ногами. Боек жует траву, поглядывая на меня. Да это же красное, то, что я привозил с Сарой, она выбирала его когда-то давно, ага, стибрили, стало быть, имущество «Комениума». Ну да теперь уж все равно.

Стоп, я же хотел найти Лебо, хотел поднять на ноги «Комениум»! Но мало-помалу я сполз в ложбину, это как-то само получилось, я просто съехал на ягодицах вниз. От земли веяло холодом, но нас защищал слой газет, тряпья, лоскутов одеял. Мы дышали друг на друга.

Потом кто-то выдернул пробку из бутыли с денатуратом. Больше мы ни слова друг другу не сказали.

А утром приехали бульдозеры.

6.

В тот день на рассвете желтые и оранжевые машины пробились через развалины у Манежных ворот, бульдозеры в тусклом свете раннего утра уничтожили сарай для коз… машины крушили стены и дома, экскаваторы и вой сирены согнали с двухъярусных нар наших студентов и студенток, огромные ковши вломились в кухню и своротили плиту для нашей гетто-пиццы… кто-то, выбираясь наружу, лягнул меня по голове, это помогло мне слегка очухаться, и тут же в мой мозг, угнетенный похмельем, вгрызлась сирена, мы услышали и вертолеты… Где же Лебо, яростно выкарабкивался я из нашей ложбины, замаскированной редким кустарником; потом я пробежал немного и залег, отсюда хорошо просматривается здание «Комениума», рядом со мной лежит старый Енда Кус, наверное, это он протянул мне вчера бутылку… нет смысла прорываться дальше, мы видим, что вся главная площадь забита коммандос в черной униформе, там, где экскаваторы и бульдозеры вгрызаются в стены домов, сразу как из-под земли появляются в своих оранжевых жилетах бригады по разбору развалин, тут же стоят санитарные машины… студенты в трусах и майках, девушки – все в одном клубке, окруженные полицейскими, нуда, их ведут к машинам… то один, то другой пытается вырваться, отбежать в сторону, но операция продумана, хватают всех! Даже Большую Лею! Она отмахивается огромным циркулем, бьет со всей высоты своего роста, но на нее набрасывают сеть, та опутывает ее, и вот уже Лея на земле… я ищу взглядом могучую фигуру Лебо, уж он бы дрался – ни кирпича им, ни нар, вот его слова… может, он проскользнул в проход между домами, скрытый предрассветной мглой, или, наоборот, получил по башке дубинкой, ведь против лома нет приема… да, скорее всего, его первым запихнули в машину, он, конечно, защищал своих… На мгновение над черными спинами коммандос мелькнула светлая коса: Сара? Большинство садится в скорые по своей воле, спасибо еще, что в скорые… автозаков я вроде нигде не замечаю… полиция окружила здание «Комениума», вот ведут женщину… и тут меня разбирает смех, Кус тоже фыркает… тетя Фридрихова в ночной рубашке кажется великаншей! Она вполне грациозно движется посреди полицейских и даже поднимает над головой руки, вроде как сдается… Хе-хе, тихонько смеется Кус, сквозь стебельки травы мы смотрим на представление под названием «Последний день Комениума»… просто умора, столько полицейских и медиков ради пары наших теток… потом на спину Фридриховой накидывают одеяло… других бабулек что-то не видно, наверное, они уже сидят в скорых… но где же Лебо, таращу я глаза, так что они начинают болеть… и белорусов наших нет – впрочем, это меня не удивляет.

Центральную площадь еще раз облетает вертолет, а потом исчезает в небе, операция закончена… Забитые людьми скорые и сопровождающие их полицейские машины понемногу разъезжаются, с площади и улиц доносится гомон тех, кто разбирает завалы, они идут по следам бульдозеров с крючьями и палками, и тогда я решаюсь – и, пригнувшись, бегу вниз по склону, что после вчерашней пьянки мне удается только благодаря всеобщей сумятице. Да, вниз по склону козьей тропой – и вот я на площади… Я пробираюсь среди рухнувших балок и обломков стен, стараясь не столкнуться с парнями в оранжевых жилетах, чьи фонарики светят в полумраке, несколько полицейских тоже все еще здесь… я подкрадываюсь ближе и ближе, двери «Комениума» распахнуты, вот отсюда их выводили, наших студентов… Лебо, ты там? Эй, Лебо, кричу я уже во весь голос, протискиваясь в коридор… Повсюду грохочут машины, ковши бульдозеров крушат кирпичи и балки, груды камней и черепицы, вот это да, настоящий похоронный марш, потрясающе, говорю я себе, прощальный военный салют городу… сюда эти парни с крюками и легавые еще не добрались, я проскальзываю в коридор «Комениума», спотыкаюсь о чью-то кроссовку, свитер – вещи, свалившиеся с тех, кого выволакивали отсюда, комната еще полнится дыханием спящих, везде разбросаны одеяла, и вот я уже в компьютерном уголке за нарами, я знаю, что надо делать, и я это делаю.

Я должен стереть все свои отпечатки с компьютера, с клавиатуры, по которой я лупил все эти дни и ночи, я не хочу больше в тюрьму, я больше не выдержу, всюду валяются блокноты, диски и всякое разное барахло, со всего этого я не смогу стереть свои отпечатки, просто не успею – что ж, ладно, значит… я достаю из-под стола бутылку спиртового растворителя и выбегаю в коридор, где-то тут тетушки держали кое-что для уборки, я хватаю все эти химические средства и бутылку технического спирта… только одну вещь я забираю со стола и сую в карман, это кусок бумаги, обрывок блестящего конверта, который я здесь оставил, на нем американский адрес пана Мары… Правда, я никогда не играл в эту игру и вряд ли стану, думаю я… и, сорвав ногтями пробку с бутылки, обливаю все подряд, щелк – и пламя взмывает вверх, какой же я идиот, у меня на руках горят волосинки, кисти мигом опаляет, от боли у меня аж желудок сжимается… пластмасса тоже плавится, огонь ползет по нарам, просто не верится, древесина закручивается спиралью, и… бах! Это взорвалась бутыль, раскаленные мелкие осколки летят во все стороны, а когда я опять открываю глаза, языки пламени уже вгрызаются в деревянные койки, дерево трещит, я натыкаюсь на стол, вслепую двигаюсь по комнате, поскальзываюсь на одеяле, вокруг полно дыма, чье-то хныканье или стон пугает меня, из-под одеяла высовывается рука, залитое слезами лицо, очки… «Уходи!» – хочу крикнуть я, но тоже только скулю; я гоню Рольфа перед собой, он ползет на четвереньках, через него не переступить… мою спину обдает жаром, я даю Рольфу пинка, он поднимается, скачет на одной ноге, я выталкиваю его в коридор, тут сплошной дым, мы начинаем задыхаться, Рольф рвется обратно, хватается за дверь, жестикулирует, я не слышу его, не понимаю… «Есть там кто?» – спрашиваю я, захлебываясь кашлем, мы уже почти на улице… его глаза полны ужаса, у меня по лицу тоже текут слезы, всё в дыму – поздно, если кто-то и остался внутри, уже поздно, мы оба это знаем, я выпихиваю его наружу и сам выпрыгиваю следом, его мотает из стороны в сторону, идиот, он же бежит в одних трусах прямо к ним в руки, еще минута – и они его схватят, наверняка схватят…

Я вжался в камни, то и дело оглядываясь на вход в «Комениум», как будто ждал: выберется еще кто-то наружу? Надо было с самого начала осмотреть помещение с нарами – вот что только что дошло до меня! Острый камень врезался мне в спину, но я не шелохнулся.

Голоса приближались. Парни в пластиковых касках и оранжевых жилетах бродили среди развалин, гасили язычки пламени, крючьями сбрасывали на землю обломки. До «Комениума» они еще не добрались. Меня им не найти, думал я. Ничего у них не выйдет. Я сливался с грудой развалин, с дымящимися остатками построек. По пыли, усеянной осколками кирпича, тянулись многочисленные следы шин и гусениц.

Саре, должно быть, вкололи успокоительное, чтобы не буйствовала, ее так просто в машину не запихнешь, ясное дело.

Под слоем пыли и золы, что въелись в опаленную кожу на руках, ныло обгоревшее мясо. Ничего серьезного, надо только зализать раны, не жалея слюны. И тут меня пробрал такой страх, такой испуг, что я даже задрожал, шаря обожженными пальцами по карманам. Уф, он тут, со мной. Мой «Паучок».

И ключ от ячейки в камере хранения аэропорта тоже.

Там ты найдешь шапку, куртку, теплые ботинки, носки и брюки, объяснял мне Алекс, словно какому-нибудь ребенку у новогодней елки.

У нас холодно, добавил он.

Связной – кто именно, пока не решено, – будет ждать тебя в пражском аэропорту. В полнолуние, уточнил Алекс.

В другое время к нам ничего не летает, заметил он со смешком.

Я дополз по козьей тропе до ложбины между кустами и остался там. К вечеру туда подтянулись и другие. Пожар пришелся большинству из этой братии по душе: наверное, потому, что это было нечто новое. Кто-то смазал мои обожженные руки мазью. В свое время они разворовали военные склады, и мазь была оттуда. От нее так и разило армией. И она холодила.

Когда слепой прыгнул мне на спину и стал колошматить меня за то, что я будто бы отвел на виселицу его брата, остальные только смеялись, стаскивая его с моих плеч.

Тут это все о тебе болтают, сказал мне Енда Кус, не обращай внимания, они просто выпендриваются. «А хоть бы и так, что с того? – прикрикнул он на всех. – Отвел так отвел. Он же зэком был, его заставили этим заниматься, что ему оставалось? Вы бы на его месте то же самое делали».

Они еще немного поворчали, а потом кто-то открыл очередную бутыль. Таких, похоже, у них было припрятано несметное множество. Тоже из армейских запасов.

Если я останусь жить с ними под землей, они меня примут.

Я жду полнолуния, когда лик луны округлится, как у Марушки.

В яме под откосом мне было хорошо, руки у меня заживали. Иногда в этой яме ночевал и Каминек.

Бездомные приносили новости. Да, тебя ищут, кхе-кхе-кхе, злорадствовали они: им нравилось, что я был им обязан.

А Лебо?

– Сбежал со своей шведской кошкой, не зря же он ее трахал, – говорит кто-то в яме. – Ох уж этот старый Лебо! Валяются теперь где-то на Карибах, ха-ха! Лебо никто не достанет.

– Врешь, падла, Лебо первым по башке огрели! Я видел его в скорой, – спорит другой. – Весь в кровище и забинтованный!

– Да кто бы ее не трахал, мужики? Шведку, кошку? А денежки-то старик Лебо забрал, пока их не захапало государство. Молодец!

– Нет, он остался там, – возразил еще кто-то. – В «Комениуме». И сгорел. Его первым положили. Он дрался, но получил по черепу и свалился. В комнате с нарами. Когда за ним вернулись, он уже обуглился!

– А Рольф? Где Рольф? – спрашиваю я.

Про Рольфа они ничего не знали. Он их не интересовал.

Однако же лазутчики доложили, что за многими студентами «Комениума» приехали родители из всех ближних и дальних уголков цивилизованного мира. А остальные закинули на спины рюкзаки, помахали городу кредитками и паспортами и отправились восвояси.

Какое-то время ты можешь жить у нас, позволил Кус.

Но что же Лебо?

Обшарить руины «Комениума» и выяснить судьбу Лебо, а если придется, то и похоронить то, что от него осталось, – вот что я хотел сделать в эти дни, но никак не мог: там было полицейское заграждение, а рядом с ним – патруль.

Шастать по руинам не дозволялось никому. О дегенератах, которые стырят что угодно, знали все – и в Терезине, и в окрестностях.

Луна все прибавлялась, за этим я следил каждую ночь.

Что с Лебо? И что будет со мной? От этих вопросов я все сильнее расстраивался, укрепляясь в уверенности, что мне отсюда надо сматываться.

Однажды, когда бездомные вокруг тусклого костерка опять пререкались и препирались из-за своего жуткого пойла, я вылез из ложбины, осторожно прокрался козьей тропой и увидел, что там, где раньше высились постройки, стоят машины, катки, что бульдозеры сравнивают с землей развалины, сгребают фундаменты домов в ямы, ломают стены и перегородки, так что на месте центральной площади уже образовался пустырь, усыпанный обломками; а там, где находился «Комениум», не было вообще ничего, одни машины в темноте.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю