Текст книги "Флоту - побеждать!(СИ)"

Автор книги: Вячеслав Коротин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

'Паллада' и 'Диана' тем временем уже развернулись, и легли на курс, параллельный отряду Вирена, но, пока ещё, не влились в кильватер, пока ещё следовали параллельно.

С 'Баяна' последовал приказ уменьшить ход до шестнадцати узлов и выстраиваться в строй пеленга влево.

Крейсера контр – адмирала Дева, исключая севшего носом 'Читосе', тоже развернулись, и легли на курс преследования. Без контр – адмирала Дева, держащего свой флаг именно на наиболее повреждённом крейсере.

А времени перескочить на другой корабль не было абсолютно, так что три оставшихся 'собачки' повёл в атаку 'Иосино', как наиболее близкий к отряду Вирена после разворота.

Но продолжилось всё безрезультатной вялой перестрелкой с 'Палладой' – уже сгущались сумерки, расстояние было преизрядным, а вдогон из всех японских орудий могли бить лишь две шестидюймовки 'Иосино' и, с совсем запредельного для данного боя расстояния, восьмидюймовая баковая 'Кассаги'.

Попаданиями не отметились ни русские, ни японцы.

Крейсера порт – артурской эскадры уходили на защиту своих броненосцев от минных атак. Уходили туда, где над водой уже бушевал огонь, туда, где эти две взаимоненавидящие друг друга стихии заключили временный союз. Союз противоестественный, но очень действенный. Действенный по мнению и желанию ЗАКАЗЧИКА. Имя которому – СМЕРТЬ.

В том числе и поэтому на своих новых крейсерах типа 'Тоне' японцы уменьшили главный калибр в оконечностях до более скромных шестидюймовок.

Глава 9

– Ну, вот и началось, – перекрестился Макаров, когда 'Петропавловск' слегка тряхнуло взрывом от первого попадания. – Господи, благослови!

Не то, чтобы Степан был истово верующим человеком, скорее наоборот, но на войне, когда в любую секунду может окончиться твой земной путь и начаться (или не начаться) новый, очень хочется верить, что 'конец твой ещё не конец…', как пел Высоцкий. И очень не хочется верить, что вместе с прекращением жизнедеятельности твоего тела, 'сотрутся все файлы' твоего мозга, исчезнет весь твой 'богатый внутренний мир', ты перестанешь не только есть и дышать – перестанешь мыслить. А, значит, перестанешь существовать. Вот это действительно страшно. Страшно и жутко…

Ну, а если от твоего решения зависит не только собственная жизнь, а жизни ещё тысяч людей, судьба Родины, в конце концов – ой как захочется верить в нечто высшее, ой как захочется рассчитывать хоть на какую‑то помощь 'оттуда'.

По флагману русской эскадры сосредоточили огонь все четыре японских броненосца – Того сумел выскочить на своём 'Микасе' несколько впереди курса артурцев, и у него получилось взять 'Петропавловск' под обстрел основной частью своих главных сил. Три броненосных крейсера линии били по 'Пересвету'.

Противники преследовали разные цели – Того стремился за оставшийся до темноты промежуток времени нанести как можно большие повреждения хоть одному из русских броненосцев. Макаров же старался в максимальной степени помешать этому. Не надеясь серьёзно повредить кого‑то из японцев. Поэтому русские разобрали цели: 'Петропавловск' бил по 'Микасе', а остальные по соответствующим мателотам вражеского кильватера – 'Полтава' по 'Асахи', 'Севастополь' по 'Сикисиме' или 'Ясиме'. А вот 'Пересвет' с 'Победой' всё‑таки сосредоточили огонь на ведущей броненосные крейсера противника 'Асаме'.

С одной стороны, стрелять всем по одному – больше шансов поскорее отправить этот корабль противника в нокдаун, если вообще не в нокаут за кратчайшее время, ведь дело даже не просто в сумме попаданий, а в сложности быстро устранять или хоть как‑то нивелировать их последствия – заделывать пробоины, гасить пожары и так далее…

Но, с другой стороны, точность массированного огня чувствительно ниже, чем у индивидуального – пойди – разбери в этой мешанине всплесков, где падения твоих снарядов, а где ими вздыбили воду соседи по кильватеру. А при стрельбе индивидуальной старший артиллерист видит падение именно снарядов своих орудий, и ему многократно легче корректировать ведение огня, так что процент попаданий при прочих равных будет серьёзно повыше. К тому же, если вся линия противника лупит по одной – двум целям, значит, остальные корабли практически не обстреливаются. А если не обстреливаются, то их орудийные расчёты действуют практически в полигонных условиях – им не мешают наводить пушки взрывы на своём корабле, не нервируют возможные последствия этих взрывов, в поле зрения прицелов не вырастают водяные фонтаны – пали – не хочу!

Прошло уже пятнадцать минут боя, но 'Петропавловск' ещё не получил серьёзных повреждений – хоть и разгорелся пожар в кают – компании, но он достаточно быстро был ликвидирован. Вероятно заходящее солнце, бившее своими лучами в глаза японских наводчиков, мешало более точной стрельбе, тем более, что русские корабли шли на фоне тёмного берега, и это опять же не способствовало меткости огня по ним.

Но закон больших чисел в конце концов сработал, и неопадающая стена от всплесков вражеских снарядов перед бортом русского флагмана реализовалась не только несколькими попаданиями шестидюймовых снарядов, но и парой двенадцатидюймовых. И если первый из двух разорвался на броневом поясе не нанеся броненосцу практически никаких повреждений, то второй срикошетил от брони вниз, под воду, где и разорвался, ударив взрывом в подвздошину корабля напротив котельного отделения. Конструкции корпуса деформировались и открылась течь. В результате 'Петропавловск' принял около ста тонн воды. Неприятно, но вполне терпимо – даже на скорости хода данный удар практически не сказался, флагман уверенно держал четырнадцать узлов.

'Пересвету' повезло меньше – несмотря на то, что его обстреливали не четыре броненосца, а лишь три броненосных крейсера, их восьмидюймовые снаряды угодили крайне удачно для японцев, и совсем некстати для русского корабля.

Нет, понятно, что каждое отдельное попадание вполне может быть более или менее удачным, но чтобы три подряд стали буквально 'золотыми'…

В самой завязке сражения взрывом выдрало около трёх квадратных метров обшивки в небронированной носовой оконечности 'Пересвета'. В метре над ватерлинией. На полном ходу пробоину стало захлёстывать волнами. Не прошло и минуты, как разворотило среднюю трубу. Обломки железа рухнули вниз, и существенно перекрыли дымоход. Тяга в соответствующих топках немедленно упала, дым не ушедший в атмосферу стал душить кочегаров…

– Ваше превосходительство, – обратился к Ухтомскому командир броненосца. – Ход падает. Из машинного передают: 'В ближайшее время больше тринадцати узлов выжать не сможем'.

– Держать столько, сколько сможем, – мрачно бросил в ответ адмирал. – И запросите машину, когда смогут дать хотя бы четырнадцать – пятнадцать.

– Запросил уже, – исподлобья глянул на начальство Кроун. – Работают. Может четверть часа понадобится, может час…

'Пересвет' в очередной раз слегка тряхнуло – на этот раз попадание случилось сверхкурьёзное: восьмидюймовый снаряд с 'Якумо' ударил в нижнюю кромку среза ствола левого орудия кормовой башни. То есть, попади он на несколько сантиметров выше – вполне мог бы скользнуть непосредственно внутрь пушки и там разорваться.

Но бог Марс не стал шутить столь изощрённо – переднюю часть десятидюймовки просто загнуло вверх, а снаряд отрикошетил в палубу под башней, пробил её, пробил борт, и улетел в море, над которым и разорвался.*

Внутри башни никто не пострадал, но броненосец теперь до конца войны вынужден был оставаться 'трёхзубым' – возможности починить орудие в Порт – Артуре не было, а доставить подобное на Дальний Восток с Балтики или Чёрного моря – тем более.

Но отомстили. Хоть и частично. На 'Асаме' разгорелся пожар на юте, ударило в фок – мачту, прямо в марс, рвануло на первой трубе, но это всё действовал средний калибр 'Пересвета' и 'Победы'. Однако главным тоже отметились. Два раза: сначала разворотило кормовую рубку, а потом…

Потом 'гостинец' весом в четверть тонны взломал защиту носового правого каземата и исправно взорвался внутри. Сдетонировали снаряды и заряды находящиеся в нём. Весь расчёт шестидюймового орудия буквально испарился за доли секунды, ударило и вниз, к ещё одной пушке такого же калибра, и там тоже не выжил никто. Ударило вверх, где находилось орудие противоминного калибра – с тем же результатом. Кроме того вышла из строя и щитовая шестидюймовка на верхней палубе. Почти со всем расчётом.

В общем, на 'Асаме' экипаж уменьшился на сорок три человека. Только убитыми.

– Вот это да! – не сдержался Ухтомский, когда рвануло огнём и дымом из борта вражеского крейсера. – Что скажете, Николай Александрович?

– Знатно влепили, ваше сиятельство, ничего не скажешь, – удовлетворённо кивнул Кроун. – Ещё бы парочку таких подарков преподнести япошкам… Только уже вряд ли получится – солнце почти у горизонта…

– Да уж, теперь они будут видны всё хуже и хуже, а наши силуэты на фоне заката нарисуются преотлично, – буркнул адмирал.

– Находись мы в открытом море, немедленно согласился бы с вашим превосходительством, но мы идём недалеко от берега, так что, скорее всего противник потеряет нашу эскадру в его тени даже раньше, чем мы перестанем различать их корабли.

Кавторанг оказался прав – огонь вражеской эскадры ослабевал с каждой минутой, а вскоре прекратился вовсе. Можно было даже увидеть, что японская линия стала уходить в открытое море, освобождая пространство для атак своей своры миноносцев, что никак не явилось сюрпризом для артурцев. И если экипажи броненосных кораблей Того получили возможность передохнуть, то для Первой Тихоокеанской бой ещё не закончился.

Это не выдумка автора – совершенно аналогичное попадание получил крейсер 'Адзума' в Цусимском сражении.

* * *

Степан понимал, что сражение переходило в самую рискованную свою фазу – опыт ночных боевых действий в море у эскадры отсутствовал напрочь. И было бы верхом легкомыслия пытаться удержать строй и идти к своей базе под атаками вражеских миноносцев, соблюдая полную светомаскировку – повреждения от дружественных таранов обещали быть более вероятными и многочисленными, чем от вражеских торпедных атак, причём последних подобный способ достичь Порт – Артура отнюдь не отменял.

– Передать приказ: 'Открыть боевое освещение. Быть готовым к минным атакам противника'.

Один за другим броненосцы и крейсера стали всаживать бивни лучей своих прожекторов в чёрные волны Жёлтого моря. Учитывая, что в предшествующих ночи боях два из своих четырёх потерял 'Петропавловск', по одному 'Пересвет', 'Баян' и 'Аскольд', то иллюминацию артурцы устроили ту ещё…

– Ничего – ничего, – успокаивал себя Макаров – Марков. – В конце концов, до самой Цусимы японцы смогли попасть минами только однажды. В корабли стоящие на якоре и не ожидающие атаки. И то их вторая волна ушла не солоно хлебавши. А сколько бы они не атаковали эскадру, даже потрёпанную в бою – чёрта с два. Даже для того, чтобы поразить одинокий 'Севастополь' в бухте Белого Волка, им потребовалось несколько дней и почти три десятка миноносцев и минных катеров.

А 'боевое освещение' зачастую тоже воюет. И прожектор может оказаться по эффективности посерьёзней пушки. Представьте себя на миноносце, которого захватил лучом атакуемый корабль. Кроме слепящего, бьющего в глаза света не видно ничего. Ни командиру, ни рулевому, ни комендорам, ни минёрам – никому. Куда держать курс? Куда выпускать мины?

Можно попытаться вырваться из ослепляющего столба резким поворотом… Но ты же здесь не один – по соседству идут в атаку твои товарищи по отряду, и можно как угодить своим тараном в борт какого‑то из них, так и подставить под удар свой.

А рядом уже начинают падать снаряды с вражеских кораблей – они тебя видят, пушек у них на борту предостаточно…

Степан не мог себе позволить ночные учения для всей эскадры в открытом море, данный приём можно было отрабатывать даже на рейде Порт – Артура. Даже на внутреннем рейде – как только лучом прожектора захватывался миноносец, соседний мателот тут же старался продублировать данный захват. Из одной струи света вырваться было ещё возможно, но из перекрещённых лучей – практически нереально.

Молодые капитан – лейтенанты и просто лейтенанты, ведущие в бой свои истребители и миноносцы, не собирались беречь ни собственные жизни, ни жизни своих подчинённых, ни корабли которыми командовали. Их основной задачей сейчас, а, значит, и целью своего существования, было выполнить приказ командующего флотом: подобраться как можно ближе к броненосцам и крейсерам неприятеля, и поразить их своими минами. И если это удастся хоть одному из десяти, то и остальные девять погибнут не зря…

Но лобовая атака не удалась – не было смысла вести свои отряды в шквал огня, где каждое (КАЖДОЕ!) попадание грозило если не гибелью, то выходом из строя своего миноносца. Практически без шансов приблизиться на заветные три – пять кабельтовых к цели.

К тому же отряд капитан – лейтенанта Сакураи ещё до выхода на позиции для атаки попал на зуб четвёрке истребителей Елисеева, которых Макаров отправил в свободный поиск с напутствием: 'Любой большой корабль дальше, чем десять миль от берега – вражеский. Топите. Вся ответственность на мне'.

Большие корабли по дороге попасться не успели, а вот четвёрке японских 'циклонов' не повезло – они угодили прямо напересечку курса тех кораблей, которые и были созданы специально для того, чтобы подобное истреблять.

'Бесшумный', уперев луч своего прожектора в 'Хаябузу', начал работать по нему всей артиллерией левого борта. К нему немедленно подключились 'Бесстрашный' и 'Беспощадный'. 'Бойкий', выхватив из темноты 'Касасаги', немедленно открыл огонь по нему.

'Чидори' и 'Манадзуру', поняв, что русскими ещё не обнаружены, немедленно сделали коордонат влево, и, как бы не не хотелось оставлять своих товарищей на съеденье русским – приказ адмирала надлежало выполнять – атаковать вражеские броненосцы и крейсера. Всё остальное вторично!

А отряд Елисеева со смаком добивал пару стреноженных японских 'циклонов' – благо подавляющее превосходство в артиллерии это позволяло. Тем более, что цели не просто горели – полыхали в южной ночи. В восемь трёхдюймовых стволов и столько же сорокасемимиллиметровых русские истребители целенаправленно истребляли тех, для истребления кого создавались. Сначала 'Хаябуса' стал заваливаться на борт, потом то же самое произошло с 'Касасаги'.

Комендоры русских эсминцев огня не прекращали – снаряды продолжали рвать в клочья, как металл корабельных конструкций, так и человеческую плоть.

Флот микадо уменьшился ещё на два боевых корабля. Но именно два их товарища по отряду сумели отомстить русским в большей степени, чем кто‑либо другой: 'Чидори' и 'Манадзуру', уходя из‑под обстрела миноносцев Елисеева, отвернули в сторону берега, и под берегом же проскочили к хвосту артурского отряда крейсеров. Незамеченными проскочили. Незамеченными приблизились к концевому. Незамеченными выпустили мины по концевому…

– Вспышки минных выстрелов по правому крамболу! – резануло криком сигнальщика на мостике 'Паллады'.

– Прожектора на правый борт! – нервно отреагировал командир крейсера. – Огонь правым бортом!

– Куда огонь‑то, Владимир Симонович? – ошалел от приказа старший офицер Стевен.

– Пока – куда угодно! – Сарнавский совсем недавно получил под командование крейсер первого ранга, и, чтобы в первой же операции его корабль, только что вышедший из ремонта, снова получил бы мину в борт… Даже подумать было жутко, что начнут говорить в штабах о 'проклятом крейсере'. И не только в штабах, среди священнослужителей при Морском Ведомстве ещё больше – как ни крути, а крейсер назван именем языческой богини…

Прожекторы выхватили из ночной черноты силуэт 'Манадзуру', и по нему от всей славянской души, со всей яростью, со всей ненавистью отработали трёх– и шестидюймовки атакованного борта. Миноносец разорвало в клочья, но одна из выпущенных мин (а может это была мина с необнаруженного 'Чидори') сумела дотянуться до борта 'Паллады'. И при этом сработала.

Рвануло в носу. Почти под клюзами.

– Всё‑таки кого‑то подорвали, Степан Осипович, – Молас озвучил совершенно очевидный факт – и вспышку, и звук взрыва с конца колонны увидели и расслышали все, кто находился на мостике 'Петропавловска'. На мостик из боевой рубки вышли уже давно, как только прекратился бой с японскими броненосцами.

– Спасибо, Михаил Павлович, – усмехнулся в бороду командующий, – это я уже понял. Кого подорвали? Каковы повреждения? Штурман! Сколько до Дальнего? Сколько до Артура?

– До траверза Дальнего около пяти миль, ваше превосходительство, – поспешил отозваться подполковник Коробицын.

– Ваше превосходительство, разрешите? – подскочил флаг – офицер лейтенант Шереметьев.

– Слушаю.

– Подорван 'Паллада'. Пробоина позади отделения носового минного аппарата. Отделение затоплено. Крейсер сел носом на семь футов, вода продолжает поступать. Ход восемь узлов.

– Не везёт нашей 'богине', – покачал головой Степан, – снова мину в неё всадили. Передайте Сарнавскому: 'Идти в Дальний'. И собственно в Дальний телеграфируйте, чтобы готовились встретить и подлатать на первое время. А нам сейчас отвлекаться недосуг – самим бы до Артура добраться без лишних потерь. Внимательнее на носовых румбах – не хватало ещё раз подпустить японские миноносцы под берег, откуда они смогут атаковать!..

'Паллада' всё‑таки дошла до указанного ей порта. Дошла с серьёзным дифферентом на нос, но всё‑таки дошла. Догребла. Дотащилась. Не оказалась погребена под волнами Жёлтого моря…

И эскадра добралась до Порт – Артура, не имея больше потерь. Погрохотать бортами в пути ещё, конечно, пришлось, но ни один вражеский миноносец успеха больше не добился. Доночевали уже под защитой крепостных батарей, а с рассветом броненосцы и крейсера Тихоокеанского флота стали уже втягиваться на внутренний рейд Порт – Артура.

Глава 10
Пришла удача – открывай ворота!

Приятные неожиданности начались ещё до входа эскадры на рейд: сначала пришло сообщение из Дальнего, что горемычная 'Паллада' всё‑таки дотянула до порта, и, хоть состояние её неважное, тонуть крейсер не собирается и вполне ремонтоспособен. Хотя, конечно, для качественного исправления повреждений корабль необходимо переправить в Порт – Артур.

Кроме этого, на внешнем рейде, главные силы встречала ещё одна весьма ценная для грядущих событий боевая единица – капитан второго ранга Стратанович, заранее оповещённый об операции, всё же довёл за ночь своего 'Сивуча' из Инкоу в главную базу. Выйдя в море к вечеру, канонерка достаточно легко растворилась в ночи, и, не встретив по пути кораблей противника, без проблем соединилась с основными силами Тихоокеанского Флота.

Невелик кораблик, но если вспомнить, что при обороне Цинджоуского перешейка только одна канонерская лодка 'Бобр' смогла серьёзно осложнить планы атакующих японцев, то теперь армию маршала Оямы будут громить с моря пять канлодок: 'Бобр', 'Сивуч', 'Гремящий', 'Отважный' и 'Гиляк'.

А после полудня на горизонте нарисовался и подбитый вчера 'Грозовой'. Благо, что японцы бросили все свои минные отряды на атаки против крейсеров и броненосцев. Поэтому у повреждённого русского эсминца появился шанс – потихоньку обошли Эллиоты с севера, а потом, укрывшись шапкой – невидимкой упавшей на Жёлтое море ночи, аккуратно проследовали под её покровом к родному порту. По дороге удалось даже слегка подремонтироваться, и ход истребителя уже достигал семнадцати узлов.

Степану хотелось уже разжимать слипающиеся веки пальцами или вставить меж них спички. Всё‑таки даже без воды человек может обходиться дольше, чем без сна. Известны случаи, когда люди, которых пытали именно тем, что не давли им спать, засыпали прямо на дыбе, под другими пытками… А поспать командующему флотом удалось всего три часа предыдущей ночью. Пока ещё не наступило состояние полного 'невменоса', но всё к тому шло…

Поэтому, выслушав доклад о приближении 'Грозового' адмирал просто приказал передать на миноносец: 'Рад вашему возвращению! Выражаю удовольствие действиями вашего корабля в бою и после него'.

– Вахтенный!

– Слушаю ваше превосходительство! – подскочил к командующему лейтенант.

– Передайте на эскадру приказ доставить на 'Петропавловск' рапорты о потерях и повреждениях через четыре часа. Через три разбудите меня, если, конечно, ничего важного не произойдёт раньше – тогда будите незамедлительно. И ещё: по всем судам участвовавшим в операции: 'Свободным от вахты отдыхать', – Макарова шатнуло, и, чтобы не упасть, он опёрся об ограждение мостика.

Организм немолодого человека понял, что необходимость выдерживать сверхнагрузки отпала, что есть возможность передохнуть от того адского напряжения, в котором приходилось находиться в последние двое суток. Да и до этого режим дня командующего флотом был далёк от рекомендуемого для человека уже совсем немолодого. В ушах зазвенело, в глазах помутилось, и Степан почувствовал, что вряд ли способен самостоятельно добраться до своей постели…

* * *

– Приятного пробуждения, Степан Осипович, – услышал адмирал голос Верещагина, когда солнечный луч, долго подкрадывавшийся по одеялу, добрался до лица и заставил открыть глаза. – Как себя чувствуете?

– Спасибо. Сносно. Который час?

– Половина третьего.

– Чтооо?! Шесть часов? Я же приказал разбудить меня через три! – Степан немедленно подскочил и сел на кровати.

– А вот в данном случае, – улыбнулся художник, – приказ доктора Волковича более весом, чем ваш. С вашего позволения я пошлю за ним немедленно.

– Какой к чёрту доктор!? – Макаров вскочил, и раздражённо сопя, стал одеваться. – Я вполне прилично себя чувствую. Стыдно только – сомлел при всех как рыхлая баба…

– И, тем не менее, – Верещагин вышел, чтобы отправить вестового за старшим врачом броненосца.

– Как себя чувствуете, ваше превосходительство? – неоригинально осведомился Волкович, прибыв минуты через три.

– Благодарю, Андрей Николаевич. Отлично.

– Позвольте всё‑таки удостовериться? Хорошо, что вы не успели одеться, – улыбнулся в усы медик.

Он пощупал пульс, прослушал грудь и спину через стетоскоп и удовлетворённо кивнул.

– Как аппетит?

– Не откажусь пообедать. Но только после разговора с адмиралом Моласом.

– Не вижу препятствий тому, чтобы объединить эти два процесса. Я сам передам ваше приглашение его превосходительству, не возражаете?

– Нисколько. Василий Васильевич, – обернулся Степан к Верещагину. – Не желаете к нам присоединиться? Вы, как я понимаю, тоже ещё не обедали.

– Благодарю. С удовольствием.

– Тогда, Андрей Николаевич, если вы столь любезно предложили свои услуги в этом деле, я вас попрошу распорядиться, чтобы подали на три персоны.

– А за вами должок, Степеан Осипович, – улыбнулся художник, когда корабельный врач вышел.

– Простите? – удивлённо поднял брови Макаров.

– Вы отказались взять меня с собой в последнюю операцию, а я ведь там мог увидеть столко…

– Василий Васильевич, побойтесь Бога! Операция была крайне опасной. Я не мог себе позволить рисковать жизнью одного из лучших живописцев России. Случись что с вами – меня не простили бы ни современники, ни потомки.

– Осмелюсь напомнить, что я всё‑таки бывший офицер.

'Русский офицер 'бывшим' не бывает…' – некстати метнулась мозгу Степана фраза из известного фильма своего времени.

– Хорошо, чего вы хотите?

– Во – первых, пообещайте, что возьмёте меня с собой в следующий раз, а во – вторых, попрошу просмотреть мои последние наброски, и высказать своё мнение, – лукаво посмотрел на Макарова художник.

– Как раз второе ваше пожелание исполню с огромным удовольствием. С вашего позволения, с него и начнём. Как я понимаю, вы именно тем и занимались у 'моего изголовья', пока я спал вопреки собственному приказу, что писали свои новые картины.

– Пока – рисовал. Наброски. Писать буду потом. Некоторые. И учту ваше мнение при выборе, – Верещагин протянул альбом. – Прошу оценить.

'Новик' возвращается из боя, вслед ему бьют из пушек вражеские крейсера… Порт – Артурская эскадра на рейде… Подрыв 'Хатсусе'… Ого! – Даже на точках, обозначающих головы и лица японских моряков, прыгающих за борт, читается ужас, который они в тот момент испытывали…

– Великолепно, Василий Васильевич! Честное слово не понимаю, зачем вам самому идти вместе с нами в бой?

– Да потому, что меня, в первую очередь, интересуют не ваши разлюбезные корабли, Степан Осипович, а люди. Матросы и офицеры возле пушек, на мостике, в кочегарках, в лазарете, в конце концов. Неужели непонятно? Я хочу видеть выражения их лиц во время боя, ситуации, которые самому не придумать…

– Хорошо, – без всякого воодушевления в голосе произнёс Степан, – в следующий выход обещаю взять вас с собой.

– Разрешите, Степан Осипович? – постучавшись, в салон зашёл Молас.

– Милости прошу. Сейчас должны подать обед, Михаил Павлович, не откажетесь составить нам компанию?

– С удовольствием, благодарю. – Командиры кораблей и начальники отрядов уже представили рапорты?

– Точно так. О повреждениях и потерях подробно, я думаю, стоит поговорить позже, но предварительно – ничего особо серьёзного, за исключением минной пробоины на 'Палладе', разумеется.

– А результаты операции?

– Здесь всё более или менее ясно: уничтожены или выбросились на берег семь транспортов, причём все выбросившиеся подожжены артиллерийским огнём либо минами, потоплен крейсер 'Акицусима', крейсер 'Итсукусима' избит артиллерией и добит миной, крейсер 'Хасидате' после полученных повреждений выбросился на берег и вряд ли будет способен принять участие в войне. Старый броненосец 'Чин – Иен' поражён миной и тонул, когда отряды Вирена и Матусевича отходили на соединение с нами, кроме того, потоплено у противника два миноносца первого класса точно, а возможно и три, три миноносца второго класса точно, а возможно и четыре. Это про потери в кораблях…

– А об остальном после обеда – думаю, в дверь стучится именно он, – улыбнулся Макаров.

Действительно – вестовой внёс поднос с закусками и графином. Адмиралы и художник устроились за столом. Закусок принесли немного, но для аперитива вполне достаточно: астраханская селёдочка с луком, яйца – кокот, маринованные рыжики, которые прислала Макарову сама Мария Фоминична Белая, жена командующего артиллерией Порт – Артура, и то, что вся эскадра давно уже называла 'макаровский разносол'…

Когда стала созревать редиска на квантунских огородах, Степан попросил своего повара приготовить нехитрый салат, который очень и очень уважал под водочку, как в конце двадцатого, так и в начале двадцать первого веков. А всего делов‑то: порезать тонкими кружочками редис и солёные огурцы, смешать, и в морозилку. Но только до состояния, чтобы слегка ледком прихватило, не заледенело… Ух и закуска!

И, когда она была как‑то раз подана на общий стол, то сидевшие за ним адмиралы и офицеры во – первых, мгновенно оценили её прелесть и простоту, а во – вторых, немедленно разнесли нехитрую рецептуру по всей эскадре.

Так что и в кают – компаниях, и у себя на квартирах, офицеры уже давно и регулярно предпочитали закусывать сорокоградусную именно салатом 'от дедушки', от 'бороды'.

– Ну что, господа, – поднял рюмку Макаров, – за успех нашей сегодняшней авантюры!

Чокнулись. Выпили. Захрустели закусками. Вернее одной – именно 'макаровской' – её вкус под водочку успели оценить и раньше, к тому же понимали, что ледок внутри кусочков редиски и огурцов не вечен, а именно он придавал шарм смеси двух совсем не 'парадных' овощей…

– Степан Осипович, – дожевав закуску, спросил Верещагин, – а почему вы назвали сегодняшнюю операцию авантюрой?

– Да потому, Василий Васильевич, что таковой она и являлась. Мы сунулись в мышеловку, из которой могли и не вернуться. Предлагаю выпить именно за наше счастливое возвращение!

Налили. Чокнулись. Выпили. Закусили. На этот раз дружно взялись за яйца– кокот (интеллигентнтный человек оперирует закусками горячими…), но с селёдочкой…

– Так что у нас с повреждениями, Михаил Павлович?

– 'Паллада', как я и говорил, – спешно прожевав закуску, Молас был всецело к услугам командующего, – подорвана с носа, и ремонт займёт не меньше двух недель после постановки в док. Но до дока нужно ещё дойти из Дальнего. На 'Пересвете' одно десятидюймовое орудие прямым попаданием загнуло вверх так, что оно торчит как рог носорога. Исправить его или заменить пушку у нас возможностей нет.

– Понятно. 'Аскольд'?

– Разворочена третья труба, несколько пробоин. В целом ничего серьёзного. 'Баян' и 'Новик' тоже без существенных повреждений. Как и на всех броненосцах, исключая 'Петропавловск' и 'Пересвет' – этим досталось посильнее. Но считаю, что через неделю – две все корабли, кроме 'Паллады' будут в строю.

– Общие потери?

– Среди экипажей?

– Именно.

– Семьдесят девять человек погибло, из них четыре офицера. Сто восемьдесят шесть раненых. Вероятно, что некоторые из них не выживут.

– Упокой, Господи, души рабов твоих, души воинов, павших за Отечество, – перекрестился Макаров.

– Какие у нас планы дальше, Степан Осипович? – осведомился Молас.

– Да никаких пока. Защищать Цинджоу силами канонерок и миноносцев. А вот когда к нам присоединятся 'Цесаревич' с 'Ретвизаном', тогда и начнём трепать нервы нашим японским друзьям…

– Какие повреждения наблюдались у противника?

– На броненосцах вы и сами видели, Степан Осипович – пожары на всех четырёх, что и как – непонятно, а вот 'Асаме' досталось знатно – с 'Пересвета' и крейсеров докладывают, что у неё чуть не треть борта вырвало попаданием в шестидюймовый каземат. 'Собачка' под адмиральским флагом, вероятно 'Читосе' тоже здорово получила и в преследовании не участвовала.

– Тоже приятно, – кивнул Макаров.

– Господа, – прервал адмиралов Верещагин, – мне, честно говоря, не терпится отведать рыжиков от Марии Фоминичны.

– И то правда, – согласился Степан, и потянулся к графину.

В этот момент как раз принесли щи из кислой капусты. Пахло от супницы умопомрачительно.

На второе подали фрикасе из курицы, а потом последовал кофе с яблочной слоёнкой.

Степан настолько осоловел от обильного обеда, что сегодня ограничился осмотром повреждений только 'Петропавловска'. Но зато доскональным. Практически каждую снарядную пробоину лично осмотрел, выяснил характер повреждений, расспросил матросов и офицеров…

На следующий день занимался тем же самым, но уже на других повреждённых кораблях. С перерывом на благодарственный молебен, для участия в котором пришлось съезжать на берег.

А вот утром десятого мая произошло ещё одно приятное событие…

– Ваше превосходительство! – лейтенант Азарьев влетел в салон адмирала практически без стука. То есть постучать‑то он постучал, но ответа дождаться не успел. – С Золотой горы передают: 'К крепости подходит 'Богатырь'.