Текст книги "Горят как розы былые раны"

Автор книги: Вячеслав Денисов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава VI

Осмотрев еще три квартиры, капитан позвонил в четвертую. На звонок долго никто не реагировал, но, поскольку в замочной скважине был виден ключ, капитан еще раз нажал на кнопку. На всякий случай он снова направил луч крошечного фонарика под ручку. Торец ключа в глубине замка был хорошо виден. Некоторые хозяева помимо «вертушки» на двери используют проверенный годами способ: изнутри вставляют ключ в замок и проворачивают три раза вместо четырех. Так ключ не вытолкнуть из замка снаружи и, кроме того, это дополнительный запор.

Раздался традиционный вопрос, капитан послал за дверь традиционный ответ, и дверь открыли. На пороге стоял мужик лет пятидесяти, вяло моргал и смотрел на капитана как сова – круглыми от недоумения глазами. Милиционер обшарил его взглядом. Голый торс, трико красного цвета, тапочки-сланцы. Носки.

Носки…

– Поговори с человеком, – напряженно думая о своем, бросил капитан стоящему за спиной сыщику в штатском и стал спускаться по лестнице.

Он уже хотел позвонить в очередную квартиру, но вдруг передумал. Вызвал лифт и спустился на подземную парковку. Разбуженный дружным прибытием милиции охранник ходил вдоль рядов и помахивал палочкой с красным диском. Никакой необходимости в этом не было, двумя машинами, в которых находились водители, был «Мерседес» райотдела МВД и «Газель» прокуратуры. Машины догадались загнать на парковку – в место куда более светлое и спокойное.

– Послушай, дружок, – обратился капитан к охраннику. – Ты здесь давно?

– С девяти утра.

– Я имею в виду – работаешь в этом доме давно?

– Второй год.

– Тогда, наверное, знаешь всех жильцов.

– Конечно. Посторонние сюда не заезжают.

– А вот, к примеру, на чем ездит хозяин из пятьдесят восьмой?

– Хозяйка. У нее «Мазда» красная.

Капитан двинулся вдоль рядов.

– А на чем ездят из девяностой?

– Из девяностой, из девяностой… – и охранник закатил глаза под потолок. – Так, «Фокус». Синий «Фокус». Вон он.

– Когда в последний раз выезжал? – и капитан подошел к «Форду».

– Когда? Когда выезжал – не скажу. А заехал вечером, часов в семь.

– Ну, иди, иди… – по-отечески пробурчал капитан. – Я тут осмотрюсь.

Как только охранник затерялся в рядах, он подошел к «Форду» и сунул руку за колесо, под днище. Температура двигателя была явно выше, чем на улице.

«Ничего не понимаю, – подумал капитан. – Получается, он только что заехал. То есть выехал и заехал. Охранник врет, сука. Даже доказывать не нужно – совершенно ясно, что врет».

Он поднялся на лифте до квартиры художника и нажал кнопку звонка. О чем спрашивать хозяина, когда тот откроет дверь, он не имел ни малейшего представления. Впрочем, стремление милиционера еще раз оказаться в этой квартире не требовало дополнительных объяснений.

– А я ведь так и не поблагодарил вас за картину, – сняв фуражку, как холоп перед барином, сказал он Голландцу, когда тот с заспанной физиономией открыл дверь. – С этой работой совершенно забываешь правила хорошего тона.

– Пустое. Ну что, вы закончили всеобщую побудку дома?

– Ваш небоскреб не скоро разбудишь. Да и что толку? Жители верхних этажей не проснутся, даже если у подъезда вырастет ядерный гриб.

– Тогда что толку проверять?

– Но выбросить тело с верхних этажей все-таки можно?

Голландец подумал.

– Хотите кофе? Я все равно уже не усну, а от вас, я вижу, толку все равно мало.

Посмеиваясь, капитан вошел в прихожую и повесил фуражку на ручку двери. Потом разулся и, надев по настоянию хозяина тапочки, двинулся следом за ним на кухню. Там он присел на стул и еще раз посмотрел на ноги Голландца. Носков не было.

– У меня кофемашина, – сообщил Голландец. – Латте? Американо? Эспрессо?

– Латте.

– Вы любитель турецких курортов?

– Не любитель, – удивился капитан, – но в июне отдыхали… А почему вы спросили? То есть я хотел поинтересоваться, как вы догадались о Турции?

– Там по программе «олл инклюзив» предлагают лишь латте, хороший кофе только в платных барах.

Голландец поставил перед капитаном блюдце, на него – чашку.

– Что нового обнаружено в подъезде за то время, что я пытался безуспешно уснуть? – и Голландец, размешивая сахар в чашке, медленно поднял глаза на милиционера.

Тот вскинул взгляд и пожал плечами.

«Посмотрел вверх, влево. Сейчас соврет».

– Да так, по мелочам. Кто-то утверждает, что слышал крик между десятым и шестым этажом, кто-то говорит, что тело упало с крыши… Послушайте, если честно, то я зашел не для благодарности. Стыдно признаваться в этом, но ничего не поделаешь.

«Ну, еще бы. Я уже голову раскалил добела, думая, где дал маху».

– У вас трехкомнатная?

– К сожалению, всего лишь трехкомнатная. А я хотел бы и четвертую комнату. Для галереи.

– А мне тоже предлагают «трешку», и точно такую же, как у вас. Сколько у вас квадратов? А окна в дальней комнате куда выходят?

«Ему нужно еще раз осмотреть квартиру».

– Да пойдемте посмотрим, долго, что ли?

Так они оказались там, где дольше всего времени провели в первый раз.

Голландец бросил взгляд на нишу. Капитан сделал вид, что не заметил. С чашкой в руке он бросился в почти бессвязные рассуждения о том, что квартиры нынче милиционерам не дают, что приходится с разнополыми детьми толкаться в доме хрущевской планировки…

«Да, да, улучшенной планировки с двумя лоджиями…»

…Что с такой зарплатой не размахнешься, что…

– Ой, что это у вас? – вдруг прервал он свой монолог и, чуть склонившись, присмотрелся к пятну на том месте, где дверца ниши сходилась с косяком.

«Черт!» – встревожился Голландец.

– Это краска. В нише я храню художественный хлам. Мольберты, подрамники, холсты. Эта комната – проклятие моей подруги. Я создатель творческого беспорядка, она – любитель безжизненного порядка. Я сейчас вытру.

– Да ладно вам суетиться, – и капитан, вынув из кармана платок, протер пятно. – Знаете, у меня мизофобия… Скрываю это как могу. Хочется доработать до пенсии. Ненавижу мелкие недочеты после уборки. Вот поэтому я и решил перебраться в квартиру побольше. То есть не из-за мизофобии, конечно, а из-за тесноты…

Непрошеный гость посмотрел на часы.

– Самое скверное в работе – это убивать время на бестолковые мероприятия. Двадцать человек заняты тем, что ведут бессмысленные беседы с людьми, не имеющими никакого отношения к убийству.

– Зачем же убиваете? Простите за каламбур.

Капитан рассмеялся и открыл дверь ниши. Когда его рука легла на косяк, Голландец успел заметить след машинного масла, вытертого сухой тряпкой.

– Не исключено, что кто-то что-то видел, что-то слышал. – Капитан заглянул внутрь и закрыл дверь. – Пятое правило Глеба Жеглова. Спасибо за кофе. Пойду, а то хватятся. И еще раз благодарю за картину.

– Можете еще раз зайти. Пока вас не было, я сгонял за пивом. По себе знаю – нет ничего лучше стакана холодного пива после хорошо выполненной бестолковой работы.

Оба рассмеялись, и Голландец готов был поклясться, что в глазах капитана промелькнуло, но тут же исчезло разочарование.

Он закрыл дверь и прислонился к ней спиной.

«Где я прокололся? Он зашел во второй раз, чтобы осмотреть то, что не осмотрел в первый. И заглянул только в одно место – в нишу. Без спросу. Его интересовала ниша. Он имел возможность зайти ко мне, когда это пытались сделать двое лейтенантов. Но не вошел. А через четверть часа испытал в этом потребность. Значит, прокол совершен с минуты появления лейтенантов. Что-то случилось в тот момент, если он спустился на парковку и лапал снизу движок моего «Форда». Зимой он бы просто положил руку на капот. Но сейчас лето. Он понял, что двигатель горячий, и сообразил, что я выезжал. Охранника он если еще не расколол, то скоро расколет».

Оторвавшись от двери, Голландец вошел в спальную. Соня тихо дышала. Разметав по постели руки, она словно звала его. Он встал на колени и заглянул под кровать. Труп лежал, держа руки по швам.

«Мизофобия… Больной мизофобией человек стирает грязь в чужой квартире своим платком. А потом кладет платок в карман. Больной мизофобией человек лезет рукой под днище машины. Да он бы уже в пяти квартирах руки с мылом отмыл. Впрочем, не так… Правильный ответ звучит иначе: больной мизофобией человек даже с пистолетом у виска не станет щупать днище машины».

Сколько у Голландца времени? Когда капитан отдаст криминалисту платок? Когда будет готова экспертиза?

С пивом ход был правильный. Теперь капитан не будет, во всяком случае, экспертизу пятна на платке требовать в первую очередь. Пятно на платке – так, к нему не больше подозрений, чем к остальным вещдокам, изъятым в других квартирах.

Но к обеду завтрашнего дня капитан уже будет знать наверняка, что на платке – кровь.

Войдя на кухню, Голландец вынул из кармана трубку телефона.

– Манкин, привет.

– О, привет. Ты чего не спишь?

– Все голову ломаю над яйцом из Одинцова. Я начало совещания пропустил и поэтому часть информации не понял. Как она его описывает? Протоколы допроса Черкасовой кто-нибудь из наших читал?

В трубке раздался треск, потом отрывок из какой-то симфонии, и все закончилось надсадным кашлем Манкина.

– Манкин, ты слышал мои вопросы?

– Да, да! Это звонки сразу по двум линиям. Повиси немного, я президенту отвечу…

Не убирая трубки от уха, Голландец снова вернулся в спальную.

Чертов труп. Надо было их обоих сбросить. Один упал или два – какая разница. Просто ментов приехало бы в два раза больше, и все.

– Голландец?

– Говори.

– Яйцо, короче, судя по описанию, похоже на «Петушок», подаренный императрице Марии Федоровне. Только само яйцо не синего, а зеленого цвета, и выскакивает не петушок, а соловей.

– Впервые слышу о таком.

– Не ты один.

– Имя кого Черкасова называет в качестве ювелира? Перхин? Коллин?

– В протоколе допроса потерпевшей этого вопроса нет. – Манкин задумался. – Странно. Это промашка.

– Ничего странного. – Голландец посмотрел в окно. Рассвет наступал как цунами. – И никакой промашки. Раз яйцо Фаберже, для ментов это значит, что яйцо сделал Фаберже. Еще одна фамилия для них – уже нескладуха. Но не странно ли, что владелица яйца сама не назвала имени мастера?

– Странно, что она оценила его в пятнадцать миллионов рублей.

– Ну а как у нее оказалось яйцо – это-то менты должны были выяснить? Или в протоколе об этом тоже ничего нет?

– Говорит, что яйцо ей перед смертью подарила бабушка.

– А кто у нас бабушка?

– Грошев выяснял. Бабка действительно скончалась. Год назад в Перми.

– Она похожа на ту, у которой в комоде могло лежать яйцо?

– Она похожа на ту, у которой нет комода.

Во время разговора Голландец одной рукой натягивал носки.

– Жаль, нельзя оживить бабку, – заметил Манкин. – Хотя уверен, что бабка тут же снова откинула бы коньки. Еще бы. Узнать, что у тебя было яйцо Фаберже. Скорее всего Черкасова врет про бабку. Яйцо к ней попало другим путем.

– Ты подаешь надежды, товарищ, – похвалил Голландец. – Почему бы тебе не оставить эти скучные посиделки с микроскопом и не обратиться, аки человечище в волка, в эксперта?

– А где тогда Комитет найдет лучшего в России специалиста по лабораторному анализу?

– Действительно. Я сплоховал.

– Ты не просто сплоховал, ты меня смертельно обидел. Ответишь коньяком.

Голландец бросил телефон на стол и надел джинсы. До пробуждения Сони оставалось часов шесть-семь, не меньше. На работу она сегодня точно не попадет. И будет очень расстроена. Соня не любила подводить людей. Хотя если сегодня из-за отсутствия педагога отменят занятия в детской балетной студии, Россия вряд ли потеряет новую Плисецкую.

Вытащив труп за ноги из-под кровати, он дотащил его до гостиной, раздел, сложил вещи в мешок и бросил к порогу. Потом выглянул за дверь, убедился, что на площадке никого нет, прислушался. Никого. Подошел к перилам и глянул вверх. По всему выходило, что, двигаясь к финалу, милиция застряла где-то между шестнадцатым и семнадцатым этажом. Может, чуть ниже.

Голландец вызвал лифт и стал ждать. Едва кабина остановилась на этаже и распахнула двери, он выволок труп из квартиры и затащил в лифт. Не ахти какая «зачистка», конечно. Скорее создание еще одного места преступления. Но лучше труп в лифте твоего подъезда, чем в твоей квартире. Не разделывать же его, в конце-то концов. Половина штата отдела милиции и полковник из ГУВД трясутся от желания найти зверя, который воткнул нож в сердце мужика. А тут на тебе: ответственный квартиросъемщик в мешке человечину несет.

Нажав кнопку шестнадцатого этажа, Голландец вернулся домой и снова переоделся в любимый махровый халат. Белоснежный. На таком видна каждая пылинка. Помада на нем останется, даже если Соня не прикоснется к нему губами, а просто подышит.

Голландец заварил чай, набрал на трубке номер.

– Манкин, а кому поручено руководить работой по розыску яйца?

– Густаву.

Густав, имя которого, скорее всего по неизвестным причинам, прилипло к нему в далеком детстве, как к Голландцу прилипло – «Голландец», был специалистом по работам русских мастеров восемнадцатого-девятнадцатого веков. Поэтому ничего удивительного в том, что яйцо Черкасовой президент повесил на шею именно Густаву, не было. Интроверт, скорее профессор, чем сыщик, Густав любил безнадежные дела. Он считал, что как не дано ни одному снегопаду падать вверх даже в виде исключения, так не дано в виде исключения какому-то произведению искусства появиться и исчезнуть навсегда. Эта его дотошность позволила разыскать автопортрет Врубеля, который считался утраченным безвозвратно. Густав был действительно специалистом экстра-класса. Хотя в своей второй, «запасной», жизни он числился в списке сотрудников Исторического музея.

Гонг.

– Манкин, подожди, я дверь открою…

– Я не знал, что в это время к тебе можно ходить в гости. Запомню.

Голландец открыл дверь. На пороге стоял капитан, фуражка на его голове была сдвинута на затылок.

– Забудь! – сказал Голландец в трубку Манкину. – Ладно, ковырялкин, пока. Ко мне тут друг пришел… Полагаю, скоро вынужден буду зарегистрировать вас по этому адресу. – Последние слова адресовались уже капитану.

Тот жестом попросил разрешения войти. Препятствовать ему Голландец не стал.

– Что, нашли упыря?

Капитан посмотрел на Голландца и вдруг протянул ему фотографию. Снимок был сделан «Полароидом». На нем было изображено хорошо знакомое Голландцу, политое кровью синюшного цвета лицо.

– Мать вашу. Что это?

– Вы никогда ранее не видели этого человека?

Голландец с изумлением посмотрел на капитана.

– Нет, не видел. А кто это?

– Это нам и предстоит узнать.

– Нам?

– Этот человек пять минут назад был найден в лифте.

– В каком лифте?..

– В этом! – И капитан показал большим пальцем себе за спину.

– Пока вы в подъезде искали убийцу одного человека, в лифте отправили на тот свет второго? Что говорит полковник по этому поводу?

Капитан прошел на кухню как старый добрый знакомый. При этом, как заметил Голландец, милиционер внимательно осмотрел его халат.

– Я вам не сказал, что его убили, – подумав, заметил капитан.

– А что я держу в руках? – поинтересовался Голландец. – Фото на американскую визу?

– Его занесли в лифт уже мертвым.

Голландец, морщась, почесал лоб и вернул фото.

– Послушайте, я человек гостеприимный, как вы заметили. Но сколько можно испытывать мое терпение? Чего вам от меня нужно?

– Я просто спросил, знаком ли вам этот человек.

– Так вы ко мне теперь будете приходить каждый раз, когда найдете в Москве труп?

– Да. Если московский труп будет обнаружен в вашем подъезде.

– Это какое-то гнездо аспидово, – возмутился Голландец. – А еще боремся за звание дома высокой культуры.

Взгляд капитана уже не излучал той благодарности, которую Голландец заметил во время первого посещения. И даже во второе свое явление милиционер был более приветлив и светел, чем сейчас.

«Этот парень будет моей проблемой».

– Теперь я могу хотя бы часок соснуть?

Качанием головы капитан подтвердил согласие и вышел вон.

– Так Лебедев или кто-то другой? – пробормотал Голландец, медленно передвигаясь по квартире и трогая мебель кончиками пальцев. Он уже и не помнил, как у него появилась привычка думать, находясь в движении и ощупывая все вокруг себя. Наверное, мерное движение помогало мыслительному процессу, а контакт с окружающими предметами сцеплял одно умозаключение с другим.

Утро наконец ворвалось в Москву. Оно проникло набирающим силу светом в квартиры, расстелило сияющий ковер на вымытом полу подъезда, включило в квартирах радио и телевизоры.

«Соня, – писал Голландец фломастером на листке, – ты вчера ночью несколько раз кричала во сне. Я дал снотворное. На работу тебе уже позвонил, сказал, что приболела. Сиди дома, пей чай с брусничкой. Я тебя люблю».

Он долго думал, прежде чем написать последнее слово. Без крайней нужды он старался не произносить его и сейчас не мог понять, та ли это абсолютная необходимость, что после этого слова заставляет Сонин взгляд влажнеть. Но, прислушавшись к себе и решив, что Соню он все-таки скорее любит, чем нет, написал. А в балетную студию он и вправду позвонил. Нельзя без особой надобности давать повод обвинять тебя во лжи.

В Комитете пребывали двое – Манкин, который, казалось, никогда из квартиры в «Академдоме» не уходил, и Густав. В отличие от первого второй был здесь редким гостем. Привести его в Комитет мог только звонок президента или неотложное дело. Все остальное время он ковырялся у себя в подсобке Исторического музея. У каждого эксперта была вторая работа. Без этого невозможно замаскировать само существование Комитета, объяснить его отсутствие во времени и пространстве. Очевидные противоречия между высочайшей квалификацией, отсутствием работы и приличными условиями существования рано или поздно подвели бы заинтересованных лиц к Комитету. И тогда прощай, «Академдом», прощай, президент, человек беспощадный, но справедливый. Прощай, привычный уклад жизни, окружение, вечная погоня за раритетами, постоянный риск, который сродни наркотику. Это для большинства комитетчиков было бы сродни потере самого себя, ибо люди творческие, как известно, болезненно переносят любые резкие перемены. Именно поэтому экспертам разрешалось работать, где им хочется, и делать все, что хочется, но только если это приносит бесспорную пользу главному делу, ради чего и создавался Комитет.

Не будет Комитета – не будет и квартиры на юго-западе Москвы. Не будет ни сладостной погони за исчезающими в потоках времени символами прошлого. Не будет эксперта Густава, останется только Густов Роман Николаевич, реставратор Исторического музея. Не будет Голландца, специалиста по розыску произведений искусства, чье имя занесено в записные книжки «черных» коллекционеров России. Никого и ничего не будет. Даже защиты от милиции и ФСБ. Никто и сейчас не станет защищать эксперта, если он по хмельной заварушке интеллигентно выбил кому-то глаз. Но если он выбил его для отвода чужого пристального взгляда от Комитета или во благо дела, ему могут подсказать, как избавиться от назойливости правоохранительных органов. Но могут и не подсказать. Если ты эксперт, делай, что считаешь нужным. Только не попадайся. Не надо.

Проходя мимо своего «офиса», Голландец бросил рюкзак на кресло, включил компьютер и направился к Густаву.

– Когда сгниет лодка?

Этим вопросом он приветствовал Густава уже два года. И каждый раз тот отвечал:

– Пока реставратором в Историческом Густав – не дождетесь.

– Что слышно нового о яйце?

– Абсолютно ничего. – Густав снял очки и откинулся в кресле. – Я просмотрел генеалогические древа Черкасовых и Пимановых и не увидел ничего.

– Кто такие Пимановы?

– Это родственники бабки. Кочегары, истопники. Молокане и даже один эсер. Правда, все, включая эсера, никогда не приближались к Москве ближе чем на расстояние пуска «Булавы». Это, чтоб ты знал, новая ракета на наших атомных подводных лодках. За Уралом Пименовых и Черкасовых обитало пруд пруди, и ближе всех к дому Романовых в географическом и ином смысле приблизилась как раз та самая бабка, что преставилась в Перми.

Когда Густав не мог подобрать антоним какого-то понятия, он с присущей всем интеллигентам непосредственностью употреблял различные модификации слова «иное».

Голландец присел на его стол, открыл баночку с монпансье, попробовал угостить Густава. Попытка оказалась неудачной. Тот терпеть не мог сладкое. Но еще больше не терпел, когда над его ухом что-то сосали.

– Мне тут в голову мысль одна пришла, дружок, – постучал леденцом по зубам Голландец и незаметно сглотнул долгожданную слюну. – У Черкасовой есть проблемы?

Густав взялся за край стола и развернул кресло в сторону эксперта.

– В каком смысле – проблемы?

Хмыкнув, Голландец и ноги тоже положил на стол Густава.

– В каком смысле? Ну, разумеется, не в ином. Открой в голове словарь Ожегова. Слово «проблемы» там квартируется по соседству со словами «придурок» и «полудурок».

– И что?

– Нет, лодка точно скоро сгниет.

– Не трогай мою лодку! Это единственная вечная вещь в Москве!

– Черкасова, если я правильно понял на совещании, бизнесвумен. А в Москве, где из вечного только твоя долбаная в прямом смысле слова лодка, бизнесвумен без проблем может быть только в двух случаях. Если она жена мэра Москвы или если она мэр Москвы. Могут у женщины быть проблемы или нет, признавайся!

– Могут.

– А если могут, то думай.

Голландец медленно сполз со стола и через минуту уже сидел за столом, стуча пальцами по клавиатуре.

«Черкасова, форма предприятия».

База данных налоговой инспекции по городу Москве беспристрастно выдала:

«ЗАО «Инвестстрой».

– Да, – пробормотал Голландец. – Заниматься в городе-герое инвестстроем при бывшей первой леди, занимавшейся инвест… – чтоб ему провалиться – строем, а теперь и при нынешней, это, я вам скажу… За это городу и присвоили героя…

«На предприятии введена форма управления – арбитражное управление».

– Вот оно как… Да мы культурно ликвидируемся?..

Он посмотрел в потолок, улыбнулся и закрыл базу данных. Открыл информационную кладовую Комитета и набрал в поисковике:

«Улица Костикова, дом… квартира…»

Его друг капитан жил с женой и двумя детьми жены от первого брака. Несмотря на то, что в этой семье он пребывал уже больше семи лет, усыновлять чужих детей мужчина, кажется, и не собирался. Оно и правильно. Малые чужие детки – малые бедки. Большие чужие детки – большие твои бедки.

«А где у нас биологический папа?..»

Шумно выдохнув через ноздри, Голландец откинулся в кресле с тем же скрипом, что и несколько минут назад Густав. Вытащил из кармана коробку леденцов и нащупал в слипшейся массе один.

– Ну, надо же…

Информация на экране монитора почти кричала, что первый муж нынешней жены капитана отбывает восьмой год из срока, назначенного ему Саратовским областным судом за хищение предметов, имеющих высокую ценность. А всего-то срока было едва ли не сорок сороков. Четырнадцать лет.

– Саратовским?.. – Голландец наморщил лоб. – Какой предмет в Саратове можно украсть, чтобы тебе размотали катушку как за двойное убийство?..

Он встал, положил локти на стеклянную перегородку офиса и принялся бесцельно разглядывать огромное, заставленное техникой пространство. Потом вернулся за стол и забил в поисковик общей информационной программы Комитета: «Саратов, хищение предметов высокой ценности…»

«От текущего года вычитаем восемь, итого – две тысячи второй. Учитывая срок наказания, предположим, что следствие длилось год. Получается, две тысячи первый».

Он добавил «2010» и вбил клавишу пальцем в пластмассовый корпус.

Некоторое время Голландец, найдя искомое по первой же ссылке, смотрел на экран, как ортодокс на многоженство. А потом вдруг рассмеялся смехом, который можно было назвать хохотом, если бы он прозвучал вслух.

Ай да умница! Ай, молодца!..

– Что там? – прозвучал в тишине зала голос Густава. – Что там стряслось?

– Ничего особенного, Робинзон Крузо. Налоговая сообщает, что Черкасова в долгах как в шелках. Ты займешься, наконец, чужими яйцами?

Возмущенный «Саратовский вестник» за январь две тысячи первого года информировал свою целевую аудиторию, что за все время существования города Саратова в нем были похищены только два предмета, имевших культурную ценность. Это якорь и Мишка Кот. Первый принадлежал пароходу «Волгарь», на который в 1904 году взошел испить кофию Николай Второй с цесаревичем Алексеем, но из-за сильной качки, не испивши, вернулся на берег. А второй рулил бандой, потрошившей мошну саратовских олигархов в девятнадцатом. Якорь похитили из музея сборщики металлолома в прошлом году. Похитили и сдали в пункт приема. А Мишку Кота похитил саратовский мент Ваня Свитнев. Похитил и сдал революционному суду.

Так вот, кипящий гневом спецкор «Вестника», как бы продолжая в передовице красной нитью тему саратовского беспредела, сообщил о том, что привезенная в город для народных масс частная коллекция немецкого мецената Гросса претерпела некоторые изменения. То есть везли из Дрездена двадцать картин частного коллекционера, а привезли девятнадцать. Даже не так. Правильно будет – везли двадцать, привезли двадцать, а выставили девятнадцать. Впрочем, всего на полчаса. Прознавши о пропаже, герр Гросс велел ярмарку-распродажу свернуть и картины везти обратно.

Непонятно, чего бы так волноваться немецкому бонзе, неосмотрительно вознамерившемуся похвалиться перед дремучими саратовчанами своим культурным наследием. Украли-то всего ничего. Если коротко – красный фон, на нем – синий круг. Все размером тридцать сантиметров на сорок. То есть рублей на тридцать, если еще включить туда стоимость кисточки. Называлось это произведение искусства, как и следовало предполагать, «Синий круг». Такой художественный изыск мог сотворить или русский ребенок, или взрослый еврей. Но немец переполошился так, словно нарисовал этот круг Рембрандт. Бюргер одурел от обиды до того, что выставил Саратову счет в тридцать миллионов евро. Умные люди обычно сначала бюджетом Саратова интересуются. А уже потом, нате, в смысле дайте тридцать миллионов.

Понятно, что сначала ответило руководство города немецкому культурному наследнику: мол, мы не покупатели, а провинциальные российские власти, а краеведческий музей, куда вы полотна привезли, – не Сотбис. Так что никаких вопросов. С директором краеведческого музея разговаривайте. Может, он воров и видел, фамилии знает. Тут бюргер окончательно спятил. Пишет через юристов: как же так, господа, разве не ваше областное управление культуры давало мне гарантии сохранности картин? Ну и копии министру культуры Российской Федерации.

Тут прокуратура что-то занервничала. Возбудил их этот круг до аффекта. Так ответственно за дело взялись, что уже за себя не отвечали. Стали искать злоумышленника, укоротившего список картин Гросса, и выяснилось, что любителем синего на красном оказался житель города Саратова, некий Заманский. Человек с редким именем и еще куда более оригинальным сочетанием этого имени с отчеством: Владимир Владимирович. Тут его и приняли. Почти по программе максимум. Дали четырнадцать лет, поскольку картину растяпа вернуть не смог. Потерял, говорит. Малевича потерял. Бывает. Что примечательно – в Саратове часто теряют картины. Идет человек, идет, несет картину под мышкой, а домой приходит – нету. Эпидемия просто. Каждый год по две-три картины. И что еще более примечательно – не было еще случая, чтобы кто-то в Саратове Малевича потерял, а кто-то, следуя незыблемому закону Ломоносова, нашел.

– Густав! Если бы тебя кредиторы коллекторам слили, что бы ты предпринял?

– Я не делаю долги, – пробасил тот, уже просматривая списки дебиторских задолженностей «Инвестстроя».

– Хорошо. Если бы кредиторы взяли за горло меня, что бы я делал?

– Я бы тебе не советовал делать долги.

– Дурак ты, Густав. И папа твой дурак. И дядя твой дурак. И дети твои дураками вырастут.

– Неправда. Мой дядя не дурак.

Голландец занес имя Заманского в поисковик, чтобы проверить по картотеке преступников, причастных к хищениям культурных ценностей.

Ждал около минуты, глядя на экран, где крутились буквы и цифры, прося его набраться терпения. Песочные часы. Хлоп! Экран расцвел.

Информации нет.

– Так не бывает.

Он повторил поиск, внеся год рождения похитителя, место регистрации в Саратове и все остальное, что обнаружил сначала в статье, а потом в приговоре суда.

Песочные часы. Чистый бланк посреди экрана, на баннере – «Информации нет».

– Голландец! У Черкасовой долгов на двадцать миллионов рублей. Это разве долги для строительной компании? Это не долги, а честное, прозрачное ведение бизнеса!

«Где же ты потерялся, Заманский?»

– Какой у нее учредительный капитал?

– Сто миллионов! – дико хохотнул Густав.

– И она банкротится?

– И она банкротится!

– А имуществом почему не отвечает? – крикнул Голландец, разыскивая Заманского по картотеке Главного управления исполнения наказаний.

– А оно есть, имущество?

– Правильный ответ! – похвалил Голландец, найдя имя саратовского растяпы в списках одной из колоний строгого режима. – А где это?.. – пробормотал он уже вполголоса.

Вскоре нашелся ответ и на этот вопрос. Колония находилась в Саратовской области, в городе Энгельсе.

«Давай, давай, – торопил он себя, – немного осталось…»

Разгребая ворох ненужной информации, он наконец-то отыскал последний документ, в котором упоминался Заманский. Это был список погибших при пожаре в сентябре две тысячи второго года. Восемь человек, среди них – он. Тело на руки родственникам не выдавалось. В этом же году жена его сошлась с капитаном. Тогда еще, наверное, не капитаном. Лейтенантом – максимум.

Отключив компьютер, Голландец махнул рукой Густаву:

– Позвони дяде! Он объяснит тебе, что долги бывают производственные, а бывают личные.

– Ты куда? – встревожился Густав. Такие вопросы задавать в Комитете было не принято. Но Голландец отнес несдержанность коллеги на счет волнения Густава. Нехорошо, когда руководителем операции назначают тебя, а яйцо находит другой.

– Искать личные долги Черкасовой, разумеется! – И, закинув рюкзак на спину, Голландец вышел из квартиры.

* * *

Обход дома закончился к девяти утра. К этому времени машины судмедэкспертизы увезли тела, прокуратура убыла, на милиционеров навалилась усталость.

– Мне нужен прямо сейчас результат экспертизы.

– Ты в своем уме? – возмутился криминалист управления, уставившись возмущенным взглядом в переносицу капитана. – Я двадцать шестой час на ногах, какая, к черту, экспертиза? Тем более – прямо сейчас?!

Капитан сел не в «Мерседес», а в «Газель» криминалистической лаборатории.

– Чем ты планируешь заняться в ближайшее время? – спросил он у криминалиста.

– Сейчас я собираюсь купить пива, надраться, а после завалиться спать и до завтрашнего дня не шевелиться!

– Если мы поедем сейчас в лабораторию и ты сравнишь два образца крови, я куплю тебе ящик чешского пива и килограмм копченого кижуча, – вполголоса, чтобы не слышали одуревшие за ночь остальные сотрудники, пообещал капитан.